Все чаще встречаюсь с ощущением, что у нас должна быть как бы двойная духовная бухгалтерия: требовательная по отношению к себе и милосердная по отношению к ближним.  То есть какие-то жесткие слова и требования, которые мы может проговорить и предъявить себе, ближним предъявлять мы не вправе... Что скажете?

"Ностальгия – признак того, что воля человека парализована и расколота, он любит смерть и не хочет развернуться в сторону жизни. Развернуться всем существом, оплакать себя как мертвеца, воскреснуть с Христом, доверить ему страдающих – и самому стать страдающим и неумирающим."

...

И августовский свет…  

И яблоки…  

И птицы…

И синие  леса…   

И сизые  поля…

Но  даже в эти  дни

мне неизбывно снится

ослепшая  от слез 

родимая земля…

А  так теснит в  груди...

...и хочется  смириться

с тем,  что напрасен  дар:  

«На свете  счастья нет…»

Но  детские  глаза…  

Но  яблоки…  

Но  птицы…

Но  властный голос  твой … 

Но   августовский свет…

2. 09. 2012

Кажется, я пропустила самое главное…

Море…

Бирюзовое у берегов, сизое на глубине, оно  щедро вымывает  к нашим ногам свои потаенные сокровища. Белые и красноватые, с зеленью или синью, прозрачные и матовые кусочки мрамора, обмылки ракушек,  прочая невидаль, - все это выложено на  бархатный крупный  песок, словно драгоценности на витрине ювелирной лавки.  Осторожная волна время от времени заботливо омывает восхитительный товар, придавая ему игривый  искристый блеск.

Неверно, что Богообщение является последней целью человека и человек сподобится его лишь после, в конце, например, всех трудов своих. Нет, оно должно быть всегдашним, непрерывным состоянием человека, так что, коль скоро нет общения с Богом, коль скоро оно не ощущается, человек должен сознаться, что стоит вне своей цели и своего назначения

св. Феофан Затворник

7.7.1990... Говорили о детках, они целиком предоставлены сами себе, только сами решают главные вещи, кого любить, кого нет, когда обижаться. Аверинцев, подумав: «Не спрашивают. Если бы я кого-нибудь спросил. Если бы мои детки хоть раз спросили». Наташа, улыбаясь: «Не спрашивают никогда. Всё всерьез, трагично, одноразово, только сами решают».

...Он поразителен. Он как старательный семилетний способный ученик, не избалованный и не знающий о своей гениальности.

...Когда под особо усердными хвалами Аверинцев склонился головой к столу, Ваня сказал: папе стыдно; когда я еще не догадался, что Аверинцев покраснел.

...Аверинцев отвечал: я сначала был до крайности смущен и хотел залезть под стол. Доброту ко мне принимаю, благодарю; это не значит, что я хоть отчасти соглашаюсь со сказанным обо мне. День рождения сомнительная вещь.

...Почему так благосклонны ко мне? Я не красноречив, я сбиваюсь, я повторяюсь… Может быть потому, что я всегда принимаю каждого моего слушателя всерьез; а себя я никогда всерьез не принимаю.

....Когда, около 1980 года, они с семьей сняли дачу по Казанской дороге, совсем рядом со станцией, ему шум дороги первое время мешал не только работать, но и спать, и он даже ворчал про себя на такую помеху. До одного случая ночью. В очередной раз он проснулся от проходящего поезда – я как-то очень хорошо знаю, что это за поезда по Казанской дороге, – и после привычной недовольной мысли ему вдруг пришла в голову другая: что шумит не поезд, механизм, а что шум этот только сопровождение другого, неслышного обстоятельства, что по дороге проезжают люди со своими мыслями и судьбами. С этого момента всё переменилось. Просыпаясь впредь от шума – а просыпание ночью ему привычно, он так или иначе ночью несколько раз просыпается, – он благословлял проезжающих людей и тут же снова крепко и спокойно засыпал, как бы сделав какое-то дело.

Знаете ли вы анекдот о пане Ивашевском? Он сопровождал по Польше католическую королеву, может быть бельгийскую. Она заходит в kościól, и он; она опускает руки в святую воду, и он; и так далее. «Как же вы, коммунист, делаете всё это?» – говорит она с недоверием и неприязнью. «Jestem katolikem wierzącem ale nie praktikującem, – отвечает он с важностью, – jestem kommunistem praktikującem, ale nie wierzącem».

У пятнадцатилетнего, четырнадцатилетнего Аверинцева лучший друг, после отца и матери, был шестидесятилетний географ, человек, до революции напечатавший книгу стихов. И для Аверинцева было откровением, при общем чувстве полной отрезанности всего, что было до 17-го года, слышать от этого человека: «А вот мы хотели переименования Петербурга в Петроград, по такой-то причине». Живой и нестарый осколок того мира. В 1952-м они двое гуляли по Ленинграду, и «кто такой этот Халтурин?», заносчиво спросил Аверинцев о названии улицы. «Человек, который как раз всю эту красоту хотел взорвать». – Он рассказывал так задумчиво, так загадочно. В нем главное не что, а когда, в какой момент он говорит, не говоримые вещи, а минута его жизни.

5.1.1987. Записываю средневековую импровизацию Аверинцева, и в чем его прелесть: он как ребенок залезает в картинку, просачивается сам, точно как он вот есть такой робкий, любопытный, умный и пишущий, – туда, о чем говорит, в эти Средние века, к тем тогдашним людям. Царственная любознательность ребенка, и что прочное, на чем всё стоит – достойное спокойствие его теперешнего положения, смирный ребенок при уважаемых родителях. Каждая фраза с его странной мелодией интересна, хоть слушая в четвертый раз, и дело не в содержании (разве что мелкие немцы и то, что ему меньше знакомо, чуть меньше интересно), а в том, есть у него вдохновение или нет.