Книга – что-то вроде письма до востребования. Можно, конечно, читать книги, не мне адресованные. А ведь есть адресованные мне, которые сделали бы мою жизнь моей жизнью.Чтение включено в жизнь, не наоборот. «Вот я это прочитаю и я должен изменить свою жизнь, иначе зачем мне читать книги?»

15.5.1987. Аверинцев в Архивном институте

*о бесе: он предлагает, любимая шутка его – выбирай, вот в моей правой руке, вот в моей левой. Но не надо принимать этот выбор; ясно, что у него ни в той, ни в другой руке ничего нет, одна дрянь. И еще так хорошо сказал: «Человека легко спровоцировать, и не надо его провоцировать. Если оставить его за закрытой дверью, он будет сердиться, даже если за дверью делаются исключительно хорошие вещи».

*цитировал Честертона: если я горжусь Шекспиром, стихами Чосера, трафальгарской победой, тогда как Чосеру не подал ни единой идеи, то я должен, принимая наследство, принять и все долги.

*О плюрализме. Здесь опять дьявол, его любимая игра. Не надо выбирать между плюралистом и его оппонентом и бить инакомыслящих по голове. Я отказываюсь выбирать между фанатизмом и релятивизмом, я скажу: неужели у вас нет чего-нибудь получше?

*Другой – не объект, а партнер нашего сознания.

*Книга – что-то вроде письма до востребования. Можно, конечно, читать книги, не мне адресованные. А ведь есть адресованные мне, которые сделали бы мою жизнь моей жизнью.Чтение включено в жизнь, не наоборот. «Вот я это прочитаю и я должен изменить свою жизнь, иначе зачем мне читать книги?»

*Ему записка: «Говорите больше, пожалуйста, не подходите к концу». – «Во многоглаголании несть спасения».

*Что народ дал человечеству? Но важнее, что человечество взяло у народа.

*Какое влияние массовой культуры на наше сознание? Думаю, такое, какое мы ей даем оказывать.

*Искусство? Его можно определить по Евангелию: удостоверение тех таин, о которых необходимо молчать. Искусство дает ощущение моральной и духовной доброкачественности, arête.

*Читает записку себе: «Вы бы лучше не читали лекции. Дикции у вас нет. В изложении сумбур. Человек Вы, может быть, знающий, но донести свои знания не можете».

*Слова постмодернизм, посттоталитаризм звучат так, словно наступает конец света. Но не обязательно от увлечений и крайностей путь ведет к остыванию, равнодушию. Может быть и к трезвости, которая не равнодушие.

3.5.1987. Переделкино.  ...Он говорит и думает как пьяный, но сколько трезвости в его мысли и как благодатно он отрезан, санитарным кордоном, от грязи и болота. Ведь он собственно никого никогда не слушает и в чужую мысль не входит, только плетет свою и прослеживает еще линии вечных истин.

15.10.1986. ... Аверинцев грустен, глубок, невероятно умен и имеет под собой такую уплотненную почву наговоренного, надуманного. «Последнее слово для меня – не художественность, не эстетическое; последнее слово – духовная трезвость, т.е. состояние, при котором слово поверяет себя молчанием, а эмоциональный порыв соотносится с духовными, а не просто душевными, критериями».

3.4.1986. Волшебник Аверинцев в ГИТИСе. Он говорит об античности и современности, импровизирует, свободно бродит умом. И первая часть лекции была повтором о канонах творчества, необходимых, чтобы можно было проводить состязания, о прямом переносе античных одежд и посуды в жизнь ренессансных гуманистов, архитектуры в строительство; а вторая – размышлением вслух об изоляции греков, для них другая литература была не плоха и не дурна, ее просто вообще не было: греческая литература единственная в мире по самоощущению и по заданию.

("Я все понял, - сказал мой муж, слушая вдохновенную шестичасовую лекцию, сопровождавшего нас в Афины гида, в свободное от лета время преподающего классическую филологию в Афинской Академии, - для греков все люди делятся на две категории: греки - и все остальные".  Мы долго смеялись, оказалось - прав.)

И еще: он искренно хочет продолжения этого строя, этой государственности, потому что альтернатива даже не бунт, слово «бунт» обозначает еще очень большую степень порядка по сравнению с тем, что произойдет. – Но и я точно так думаю, что этот строй всё-таки удерживает от худшего.

Как ясно, что человеческие души это ангелы, слетевшие из вечного царства света и ликования в плотную оболочку, просветившие ее всю изнутри и волнующиеся в ней тоской по горнему миру и стремлением туда.

В.В. Бибихин, Сергей Сергеевич Аверинцев

В дни сразу после смерти Михаила Михайловича  у меня была идиотская потребность объяснять – ну, не всем на улице, а хотя бы продавцам в магазине, – что умер такой человек. Кто? И мне хотелось не называть его книги, а назвать тайну его личности. Здесь говорили об особой таинственности, о присутствующем в диалоге его молчании. Неотчуждаемое ядро, или нутро, о котором только что говорилось. Я думаю: какое количество того мелкого, рыхлого, что я написал, было ненужно! Я пережил момент мгновенного аннулирования себя – в самом радостном, впрочем, для аннулируемого смысле.

Совсем не мое дело говорить о тайне его личности. Но когда я читаю анализы литературных текстов, как на ладони распластывающие эти тексты, то думаю: о, если бы эти авторы имели к тексту хотя часть того почтения, которое Михаил Михайлович имел к апофатической тайне своих кошек, тайне, которая кошкой, конечно, может быть сообщена, но которую бесстыдно выпытывать.

 В моем опыте почти нет аналогов сложившейся вокруг Михаила Михайловича атмосферы, когда люди добровольно входили бы в уважение к человеку, я бы сказал даже, проникались благоговением к нему, но тут уместнее тихое слово. Такое утихание самолюбий людей, к нему приходящих, – мы почти отвыкли от того, что это бывает. Оазис тишины. Если он был среди нашей жизни, стало быть, мы на него способны!

Диоскор говорит к Варваре,
к дочери обращает слово:

— Варвара, дочь моя, Варвара,
я велю рабам выстроить башню.

а есть ли способ вернуть катирующую строчку, нескромно убегающую в центр, на место,в начало строки, или это уже обязательно и навсегда?

Закончила фильм.

Отметили Машино пятнадцатилетие.

Нарисовала и отдала в работу эскиз внешнего оформления дома в деревне.

Нарисовала и отдала в работу мебель в комнату мальчиков.

Отправила фильм на конкурс двух фестивалей: в Киев и в Грузию.

Впервые в жизни – все семеро - увидели Грецию.

Монастырь в Метеорах.

Олимп.

Ферганское ущелье.

Парнас.

Афины.

Парфенон.

Сегодня вернулись.