…Спокойствие душу объемлет,
И я никуда не иду.
Здесь концерты, вечера, спектакли, скандалы,
Саратовцы, судя по газетам, мятутся.
А я сижу дома и задаю концерты себе одному.
В них вместо звуков — все краски,
А инструменты — кружева, и шёлк, и цветы.
Я импровизирую на фоне фантазии,
А романтизм — мой всесильный капельмейстер,
И мне кажется иногда, что я на каком-то
необитаемом острове.
И действительность
как будто не существует,
Мечты мои всегда впереди.
Они мне создают целые симфонии,
Тоска меня мучит, музыкальная тоска
по палитре, быть может.
Где я найду моих женщин прекрасных?
Чьи женские лица и руки
жизнь дадут моим мечтам?
И я никуда не иду,
Спокойствие душу объемлет…

Читая эти строки Борисова-Мусатова, невольно вспомнилась весьма своеобразная концепция мусатовского творчества, предложенная Максимилианом Волошиным (Лики творчества. Блики. В.Э. Борисов-Мусатов). Он видел в Борисове-Мусатове вовсе не певца водоёмов и цветущих садов и уж никак не пейзажиста. На взгляд Волошина, этот мастер принадлежит к числу художников, "влюблённых в специфическую некрасивость женских лиц, которые силой своей любви создают из "некрасивости" новую Красоту". Среди таких художников Волошин называет Яна Ван Эйка, Сандро Боттичелли, немецких, французских, итальянских мастеров раннего Ренессанса. "Борисова-Мусатова я отношу к той же группе чувственных, сентиментальных и волнующих художников, - писал он. - Мусатов нашёл свою некрасивость и был достаточно убедителен и талантлив, чтобы ему поверили. Он нашёл своё лицо, он просветил, он освятил его".

Борисов-Мусатов - Девушка с ожерельем, 1904, х.м., частная коллекция

Согласно волошинской версии, художник не нашёл в реальности живого воплощения такого лица, которое раздваивалось для него на два непохожих, но сливающихся в единое на его полотнах."Раздвоение это ещё более усиливает грустную безысходность его искусства". И дальше в том же духе: "Всё, что он ни творил, - всё было для прославления некрасивости, его пронзившей. Это была очень русская, очень национальная некрасивость, и он украшал её всем, чем мог, что было ей к лицу, т.е. тем, что выделяло характер её лица".

"Конечно, он хорош как пейзажист, - продолжал Волошин, - но кто выделил бы его из тысяч хороших импрессионистов, если бы его пейзаж не был проникнут присутствием, близостью любимой им женщины, не был бы фоном её фигуры. Как бы ни казались иногда случайны фигуры на его пейзажах, - всегда пейзаж написан для них, а не они для пейзажа. И помещичьи усадьбы, и запущенные сады, и беседки, и платья восемнадцатого века, и розовые облака - всё это он писал лишь потому, что они украшали и определяли любимое им выражение лица, взволновавшую его "некрасивость". Потому-то в нём так много лиризма и единства. Потому-то в нём так много того, что есть в хороших, немного устарелых, очень сентиментальных романсах, которые с таким чувством поются в глухой русской провинции. И, быть может, это даёт ему власть так наивно и смело подходить к нашему сердцу".

Борисов-Мусатов обратился к фотографии в поисках средства, способного фиксировать идеи, зыбкие впечатления, ассоциации с четкостью и быстротой, неподвластной традиционным средствам графики. Художник желал иметь возможность не просто воскресить в памяти творческую идею, возникшую когда-то, но воссоздать ее во всех подробностях, не упуская ни единой детали. Он приобрел камеру "Кодак", которая и по сей день хранится в саратовском доме-музее Борисова-Мусатова, и терпеливо обучался фотоделу. Первые фотографические опыты начались еще в парижский период, в это время художник вел фотодневник, закрепляя знания, и продолжились уже в родном городе, где Борисов-Мусатов начал снимать портретные этюды. Моделями часто избирались близкие художника: сестра Елена, знакомые девушки, их подруги. Часть этих фотоэтюдов послужила основой для живописных и графических произведений. Со временем, Борисов-Мусатов стал фотографировать не только для вспомогательных целей, но организовывал сложные постановочные съемки, снимал серии этюдов, которые "переросли" рамки "пособия", превратившись в самостоятельный вид творчества. Фотографическое наследие Борисова-Мусатова - это более семидесяти пластинок и отпечатков, каждый из которых - цельное произведение, заслуживающее внимания и интереса.

Портрет Е.Э. Мусатовой, сестры художника. Фотография

Фотоэтюд для картины «Автопортрет с сестрой». На снимке Е.Э. Мусатова

«Автопортрет с сестрой». Холст, масло, темпера. 1898 год. Государственный Русский Музей

Образы на картине находятся как бы вне времени. Четырнадцатилетняя Елена – воплощение хрупкой женственности. Художник будто намеренно обрезает «кадр», оттесняя себя от погружённой в собственные мысли девушки, но это только сиюминутное движение. Между ними ощущается взаимопонимание и глубокая внутренняя связь. Ничего не хочется выражать словами, глядя на эту картину, просто надо смотреть на неё и дышать ароматом природы и внутренней гармонии.

Фотоэтюд для картины «Портрет сестры. Девушка с розами». На снимке Е.Э. Мусатова

«Портрет сестры. Девушка с розами». Холст, масло. 1902 год. Казахская государственная художественная галерея им. Т.Г.Шевченко

Е.Э. Мусатова и Е.В. Александрова на фоне пруда. Фотография

Водоем, 1902 г.

Картина «Водоём» была написана летом 1902 года в Зубриловке — в самый счастливый период в жизни художника: критики отметили художника, его картины пользовались успехом, и девушка, в которую он долгое время был влюблён, дала ему согласие выйти замуж. Именно свою невесту Елену Владимировну Александрову (девушка, сидящая на берегу в синем платье), а также сестру Елену Борисову-Мусатову (стоящая девушка в розовом платье) художник изобразил на картине. Но при этом Борисов-Мусатов не пытался написать их портреты, а лишь передать образы двух молодых девушек.

Картина поразила современников своей новизной красок и поэтичностью. Большое внимание на картине уделено природе: спокойной и безмятежной. В воде отражаются небо и деревья, и, по сути, весь пейзаж, представленный на картине, находится именно в отражении в водоёме. Фигуры двух девушек сдвинуты к правому краю. В них нет той безмятежности, которую художник отобразил в природе. В самом же сюжете нет повествовательности — нет никакого конкретного действия.

В. Станюкович писал о встрече с картиной:

Фотоэтюд к картине «Спящая девушка». На снимке Ю.Ю. Домбровская

«Спящая девушка». Бумага, пастель. 1901 год. Астраханская государственная картинная галерея им. Б.М. Кустодиева

Фотоэтюд для картины «Одиночество». На снимке Е.Э. Мусатова

«Одиночество». Пастель, 1903 г.

Фотоэтюд. На снимке Ю.Ю. Домбровская

(больше - здесь http://radmuseumart.ru/projects/170/687/)

«Сидящая девушка» (?)

Фотоэтюд к картине «Последний луч». На снимке Ю.Ю. Домбровская

«Последний луч». Эскиз. Бумага папиросная светло-коричневая, акварель, уголь. 1901 год. Собрание семьи художника

Неизвестная на диване. Анна Иеронимовна Воротынская (?) Фотография

«Портрет неизвестной». Бумага, пастель. 1902 

Фотоэтюд. На снимке Н.Ю. Станюкович

«Портрет Н.Ю. Станюкович». Холст, масло. 1903 год. Государственный Русский Музей

Старинный гобелен из Радищевского музея. Фотография

Старинный гобелен из Радищевского музея. Фрагмент. Фотография

«Дама у гобелена». Портрет Н.Ю. Станюкович. Бумага, пастель. 1903 год. Государственная Третьяковская Галерея

Е.Э. Мусатова в старинном платье. Фотография

«Гобелен». Холст, темпера. 1901 год. Государственная Третьяковская Галерея

Фотоэтюд. На снимке М. Ягодская

«Изумрудное ожерелье». Холст, темпера. 1903 год. Государственная Третьяковская Галерея

Е.В. Александрова, Е.Э. Мусатова, С. Стеблова, Т.С. Шемшурина на фоне усадьбы Введенское. Фотография

«Прогулка на закате». Холст, темпера. 1903 год. Государственный Русский Музей

«Призраки». Холст, темпера. 1903 год. Государственная Третьяковская Галерея