Лето в городе, пыль столбом.
Надо денег бы и грозу бы.
Дни – как атомные грибы:
Сил, накопленных для борьбы,
Хватит, чтобы почистить зубы,
В стену ванной уткнувшись лбом.

Порастеряны прыть и стать.
Пахнет зноем и свежим дёрном,
Как за Крымским за перешейком.
Мозг бессонницу тянет шейком –
И о бритве как о снотворном
Начинаешь почти мечтать.

Как ты думаешь, не пора ль?
Столько мучились, столько врали.
Память вспухла уже, как вата –
Или, может быть, рановато?
Ты, наверное, ждешь морали.
Но какая уж тут мораль.

29 мая 2005 года.

В этой мгле ничего кромешного нет –
Лишь подлей в нее молока.
В чашке неба Господь размешивает
Капучинные облака.

В этом мае у женщин вечером
Поиск: чье ж это я ребро?
Я питаюсь копченым чечилом.
Сыр – и белое серебро.

Этот город асфальтом влагу ест
Будто кожей. А впереди
Тетя встала послушать благовест,
Что грохочет в моей груди.

Ночь с 14 на 15 мая 2005 года.

Пройду, любовищу мою волоча.
В какой ночи,
бредовой,
недужной,
Какими Голиафами я зачат -
Такой большой
И такой ненужный?

В. Маяковский, 1916.

Первой истошной паникой по утрам –
Как себя вынести,
Выместить, вымести;
Гениям чувство кем-то-любимости –
Даже вот Богом при входе в храм –
Дорого: смерть за грамм.

Впрочем, любая доза для нас горька
Ломками острыми;
Странное чувство рожденных монстрами:
Если не душит собственная строка –
Изредка доживаем до сорока.

Загнанно дышим; из пузырька драже
Сыплем в ладонь, от ужаса обессилев.
Лучший поэт из нынешних – Саш Васильев,
И тому тридцать шесть уже.
Впрочем, мы знаем каждый про свой черед –
Кому из верности
Нас через дверь нести;
Общее чувство несоразмерности –
Даже с Богом, который врет –
Ад, данный наперед:
Мощь-то близкого не спасла б
Тенью хоть стань его.

Нету смертельнее чувства титаньего,
Тяжелей исполинских лап –
Хоть ты раним и слаб.

Масть Кинг-Конгова; дыбом шерсть.
Что нам до Оскара,
Мы – счет веков с кого;
До Владимира Маяковского
Мне – всего сантиметров шесть.

Царь? Так живи один, не калечь ребят.
Негде? Так ты прописан-то сразу в Вечность.

Вот удивится тот, кто отправит в печь нас:
Памятники! Смеются! И не горят!..

Ночь с 18 на 19 апреля 2005 года.

От богатых господ,
Золотыми гостиными
Уношу тебя под
Ногтевыми пластинами,

За подкладкой – как гаш,
Мысли взглядами робкими
Отсылая в багаж
Черепными коробками;

Мимо тех, кому лжем,
Шефу, маме ли, Кате ли –
Перочинным ножом
Сквозь металлоискатели,

Из-под острых ресниц
Глядя, будто бы клад ища –
Мимо старых гробниц
Или нового кладбища;

От срывающих куш -
Или рвущихся в дебри те –
Мимо грязных кликуш
И холеных селебрити,

Что галдят ни о чем –
Каблучищами гордыми
Льдом, песком, кирпичом,
Мостовыми, биллбордами,

Уношу, словно ком
Снежный – в горле – не выстою –

Как дитя под платком
Уносила Пречистая;
Вместо пуль и камней,
Сквозь сердечную выжженность,
Мимо тех, кто умней,
Или, может быть, выше нас,

Волочу, как босяк
Ногу тащит опухшую.
Мимо тех, кто иссяк,
Или тех, кого слушаю,

Посекундно платя –
Обещая, что в пыль сотру.
Уношу, словно стяг,
Что полощется по ветру –

Во весь дух. Во всю прыть –
Как горючее кровь еще –
Уношу, чтоб зарыть,
Утопить, как сокровище,

И доверить воде
Бескорыстно, по-вдовьему:
Чтоб на Страшном суде
Бросить в чашу весов Ему.

В банк? Проценты с него?
Чтобы я – да тетрадь вела?..

Отче, я ничего,
Ничего не потратила.

9 апреля 2005 года.

Три родинки как Бермудский архипелаг.
Четыре кольца взамен одного кастета.
А выглянешь из окна университета –
Всё башенки, купола и трехцветный флаг.

Михайло похож на шейха в тени чинар.
Подруга пьет чай под лестницей, поджидая
Родного короткостриженного джедая,
С которым пойдет прогуливать семинар.

Речь пряна и альма-матерна – по уму.
Покурят – и по редакциям: сеять смуту
В людских головах. Заглядываешь – в минуту
Друзья тебя топят в едком густом дыму.

Моргать – мерить кадры веками: вот, смотри.
Улыбкой пугать как вспышкой; жить просто ради

Момента, когда зажгутся на балюстраде
Магические, как в Хогвартсе, фонари.

Ты легкими врос: пыль, кофе, табак и мел,
Парфюмы – как маячки, как густой в ночи след
Фарного света; если тебя отчислят,
Ты сдохнешь, как кит, что выбросился на мель.

26 марта 2005 года.

В трубке грохот дороги, смех,
«Я соскучился», Бьорк, метель.
Я немного умнее тех,
С кем он делит свою постель.

В почте смайлики, списки тем,
Фото, где я сижу в гостях;
Мне чуть больше везет, чем тем,
Кто снимается в новостях.

В сумке книжка с недорогим
Телефоном, медведь, тетрадь:
Мне спокойнее, чем другим,
Кому есть уже, что терять.

В сердце вставлен ее альбом,
Кровь толкается чуть быстрей.
Там безлюдней вспотевших лбом
Подворотен и пустырей.

Ночь с 12 на 13 февраля 2005 года.

А где я? Я дома, в коме, зиме и яме.
Мурлыкаю в ванной медленно Only you,
Пишу себе планы, тут же на них плюю;
А кожа сидит на креме как на клею
И, если не мазать, сходит с тебя слоями.

А он где? Никто не знает; по веществу ведь
Он ветер; за гранью; без вести; вне игры.
Пусть солнце бесстыдно лижет ему вихры,
Пусть он устает от женщин и от жары, -
Его, по большому счету, не существует.

Ведь, собственно, проходимцы тем и бесценны.
Он снится мне между часом и десятью;
Хохочет с биллбордов; лезет ко мне в статью.
Таджики – как саундтрек к моему нытью –
В соседней квартире гулко ломают стены.

Такая болезнь хоть раз, но бывает с каждым:
Я думала: я забыла сказать о важном,
Я вывернусь, я сбегу, полечу в багажном,
Туда же, все с той же бирочкой на руке.
Я думала: я ворвусь и скажу: porque?!..

Но Вечный грустит над очередью к реке,
В которую никого не пускает дважды.

Ночь с 18 на 19 феврале 2005 года.

Целуемся хищно
И думаем вещно;
Внутри меня лично
Ты будешь жить вечно,

И в этой связи мы
Единей скелета, -
На долгие зимы,
На многие лета;

В нас ширится мощно
Грудная геенна -
И денно и нощно,
И нощно и денно,

Сиамское темя
У двух иностранцев -
Мы вместе на время.
Но не на пространство.

И да не возропщем,
Пока не остынем.
Найдемся по общим
Подкожным пустыням.

Ночь с 16 на 17 февраля 2005 года.

Гадание

Чуши не пороть.
Пораскованней.
- Дорогой Господь!
Дай такого мне,

Чтобы был свиреп,
Был как небоскреб,
Чтобы в горле рэп,
А во взгляде стеб,

Чтоб слепил глаза,
Будто жестяной;
Чтоб за ним как за
Каменной стеной;

Туже чтоб ремней,
Крепче, чем броня:
Чтобы был умней
И сильней меня;

Чтобы поддержал,
Если я без сил,
Чтобы не брюзжал,
Чтобы не бесил,

Чтобы был холен,
Чтобы был упрям,
Чтоб «У этой вон –
Идеальный прям!»

Чтобы, пыль вокруг
Каблуком клубя,
Он пришел и вдруг –
«Я люблю тебя».

***

По реке плывет топор.
Вдоль села Валуева.
Он не видит и в упор,
Как же я люблю его.

***

- Рассказать ему? – Бровь насупит.
Да и делать-то будешь что потом?
- А исчезнуть? Как он поступит?
- Не умрет. Все приходит с опытом.
- А не любит? – Ну значит – stupid,
Пусть тогда пропадает пропадом.

***

- Уходить от него. Динамить.
Вся природа ж у них – дрянная.
- У меня к нему, знаешь, память –
Очень древняя, нутряная.

- Значит, к черту, что тут карьера?
Шансы выбиться к небожителям?
- У меня в него, знаешь, вера;
Он мне – ангелом-утешителем.

- Завяжи с этим, есть же средства;
Совершенно не тот мужчина.
- У меня к нему, знаешь, – детство,
Детство – это неизлечимо.

***

Шалостью бризовой,
Шелестью рисовой –
Поговори со мной,
Поговори со мной,

Солнечной, лиственной
Вязью осмысленной –
Ну поделись со мной
Тяжкими мыслями,

Темными думами,
Мрачной кручиною –
Слушать угрюмыми
Соснами чинными

Буду; как рай земной
Под кипарисами –
Поумирай со мной,
Поговори со мной,

Слезы повылей чуть -
Я ведь как оттепель,
Я тебя вылечу,
Станет легко тебе,

Будто бы сызнова
Встанешь из пламени,
Только держись меня,
Не оставляй меня.
А коль решишь уйти,
Вот те пророчество:
Будешь искать пути,
Да не воротишься.

28-29 января 2005 года.

Очень спокойно, мелочью не гремя,
Выйти навстречу, пальчиками тремя
Тронув курок, поближе стрелять к межбровью;
Если и вправду это зовут любовью, -
Господи Святый Боже, помилуй мя.

Страсть – это шаткий мост от друзей к врагам;
Если фанатик - значит, и моногам:
Ты ему дышишь в шею, едва осмелясь,
А в голове отточенным хуком в челюсть
Складываешь бесшумно к своим ногам.

Страсть – это очень технологичный дар
Чуять его за милю нутром – радар
Встроен; переговариваться без раций.
Хочешь любить – научишься доверяться.

Фирменный отрабатывая удар.

Ночь с 23 на 24 января 2005 года.

Братья силятся в опечатках
Разглядеть имена зазноб –
Я влюбляюсь без отпечатков
Пальцев. Правда, с контрольным в лоб.

Сестры спрашивают о личном
Светским шепотом Их сиятельств –
Я влюбляюсь всегда с поличным.
Без смягчающих обстоятельств.

Фразы верхом, а взгляды низом.
Трусость клопиков-кровопийц.

Я влюбляюсь всегда с цинизмом
Многократных самоубийц.

***

Целоваться бесшумно, фары
Выключив. Глубиной,
Новизной наполнять удары
Сердца, - что в поцелуй длиной.
Просыпаться под звон гитары,
Пусть расстроенной и дрянной.
Серенады одной струной.
Обожаю быть частью пары.
Это радостней, чем одной.

Но в любви не как на войне,
А скорее всего как в тайной
Агентуре: предатель не
Осуждается, а случайной
Пулей потчуется во сне;
Ты рискуешь собой вдвойне.

И, подрагивая виском,
Словно ягодное желе я,
Сладким девичьим голоском
Металлическим – сожалею,
Но придется – метнуть куском
Стали в спину. Давись песком,
Будто редкостным божоле и
Как подденут тебя носком –
Улыбайся им, тяжелея.

Так и буду одна стоять,
Оседая внутри клубами.

Память – это глагол на «ять».
Памю. Памяли. Памишь. Пами.

14 декабря 2004 года.

Город стоит в метельном лихом дурмане -
Заспанный, индевеющий и ничей,
Изредка отдаваясь в моем кармене
Звонкой связкой твоих ключей,

К двери в сады Эдема. Или в Освенцим.
Два поворота вправо, секунд за пять.

Встреть меня чистым выцветшим полотенцем.
И футболкой, в которой спать...

* * *

Что-то верно сломалось в мире,
Боги перевели часы.
Я живу у тебя в квартире
И встаю на твои весы.

Разговоры пусты и мелки.
Взгляды - будто удары в пах.
Я молюсь на твои тарелки
И кормлю твоих черепах.

Твои люди звонками пилят
Тишину. Иногда и в ночь.
Ты умеешь смотреть навылет.
Я смотрю на тебя точь-в-точь,

Как вслед Ною глядели звери,
Не допущенные к Ковчег.
Я останусь сидеть у двери.
Ты уедешь на саундчек...

***

Словно догадка
Вздрогнет невольно –
Как же мне сладко.
Как же мне больно.

Как лихорадка –
Тайно, подпольно –
Больно и сладко,
Сладко и больно,

Бритвенно, гладко,
Хватит, довольно –
Больно и сладко,
Сладко и больно.

Мертвая хватка.
К стенке. Двуствольно.
Было так сладко.
Стало
Так
Больно…

***

Все логично: тем туже кольца, тем меньше пульса.
Я теперь с тоской вспоминаю время, когда при встрече
Я могла улыбчиво говорить тебе: "Не сутулься",
Расправляя твои насупившиеся плечи,

Когда чтобы зазвать на чай тебя, надо было
Засвистеть из окна, пока ты проходишь мимо.
Чем в нас меньше простой надежды - тем больше пыла.
Чем нелепее все - тем больше необходимо.

И чем дальше, тем безраздельнее мы зависим,
Сами себя растаскиваем на хрящики.

Здравствуйте, Вера. Новых входящих писем
Не обнаружено в Вашем почтовом ящике.

***

Ставками покера.
Тоном пресвитера:
Вечером рокеры -
Днем бэбиситтеры.

Чтобы не спятили.
Чтобы не выдали.
Утром приятели -
Вечером идолы.

***

Я ведь не рабской масти - будь начеку.
Я отвечаю требованиям и ГОСТам.
Просто в твоем присутствии - по щелчку -
Я становлюсь глупее и ниже ростом.

Даже спасаться бегством, как от врагов
Можно - но компромиссов я не приемлю.
Время спустя при звуке твоих шагов
Я научусь проваливаться сквозь землю.

Я не умею быть с тобой наравне.
Видимо, мне навеки стоять под сценой.
Эта любовь - софитовая, извне -
Делает жизнь бессмысленной.
И бесценной.

P.S.

Хоть неприлично смешивать кантату с
Частушками - мораль позволю тут:
С годами мной приобретется статус,
И чаши в равновесие придут.

Согреем шумный чайник, стол накроем
И коньяку поставим посреди.
Устанешь быть лирическим героем -
Так просто пообедать заходи

Ночь с 28 на 29 ноября 2004 года

Без всяких брошенных невзначай
Линялых прощальных фраз:
Давай, хороший мой, не скучай,
Звони хоть в недельку раз.

Навеки – это всего лишь чай
На верхние веки глаз…

Все просто, солнце, – совьет же та
Гнездо тебе наконец.
И мне найдется один из ста
Красавчик или наглец.

Фатально – это ведь где фата
И блюдечко для колец…

И каждый вцепится в свой причал
Швартовым своим косым.
И будет взвизгивать по ночам
Наверное даже сын.

«Любовь» - как «обувь», не замечал?
И лучше ходить босым.

19 октября 2004 года

Резво и борзо,
Выпучив линзы,
Азбукой Морзе,
Пластикой ниндзя,
Донельзя близко,
Лезвийно резко,
Чтоб одалиской -
За занавеску;

Пулей сквозь гильзу,
Нет, безобразней:
Смерзшейся слизью,
Скомканной грязью,

Чтоб каждый сенсор
Дрогнул, как бронза:
"Боль-ты-мой-цензор,
Боль-ты-мой-бонза";

Медленно, длинно,
Словно он сам - за,
В панцирь хитина
Бросят вонзаться
(Вот бы хребтину
Перегрызать за!..)

Яблоко в спину
Грегора Замзы.

Как в самом деле
Просто до жути;
Боли хотели -
Так торжествуйте.

Небо как пемза.
Окна без солнца.
Боль-ты-мой-цензор.
Боль-ты-мой-бонза.

Будто угрозу,
Видно не сразу
Зоркую язву,
Что одноглаза;
Казнь вызывала
Стыдные слезы
Сеет заразу
Злая заноза -
Вьет свои гнезда,
Ширится бездной.
И стало поздно.
И бесполезно.

Вырвался.
Взвился.

Тельце, как пнули -
Лязгнуло гильзой
Пущенной пули.

Ночь с 7 на 8 октября 2004 года.

Сайде – на чай

Свиться струйкой водопроводной –
Двинуть к морю до холодов.
Я хочу быть такой свободной,
Чтобы не оставлять следов.

Наблюдая, как чем-то броским
Мажет выпуклый глаз заря,
Я хочу быть немного Бродским –
Ни единого слова зря.

***

«Все монеты – в море. Чтоб не пропить» -
И швыряют горстями из
Драных сумок деньги. И стало быть –
Вы приехали в Симеиз.

Два народа: семьи смешных мещан,
Что на море сварливят «Ляжь!»
И безумцы – бесятся сообща,
Убегают на голый пляж, -

Их глаза вращаются как шасси,
Заведенные ЛСД.
Я же пью свой кофе в «Дженнет кошеси»,
Что сварила моя Сайде.

***

Сумасшествием дышит ветер –
Честно, в городе карантин:
Здесь, наверное, каждый третий –
Из Кустурицевых картин.

Всяк разморен и позитивен.
Джа здесь смотрит из каждых глаз –
По полтиннику мятых гривен
Стоит правильный ганджубас.

Улыбаются; в драных тапках
Покоряют отвесный склон.
И девицы в цветастых шапках
Стонут что-то про Бабилон.

***

Рынок, крытый лазурным небом –
И немыслимо пахнет все:
Заглянуть сюда за тандырным хлебом –
И уйти навьюченной, как осел.

Здесь кавказцы твердят всегда о
Том, что встречи хотят со мной.

У меня на плече иероглиф «Дао»,
Нарисованный черной хной.

***

Кроме нас и избранных – тех, кто с нами
Делит побережье и пьет кагор,
Есть все те, кто дома – а там цунами,
И мы чуем спинами их укор.

Отче, скрась немного хотя бы часть им
Неисповедимых Твоих путей.
Ты здесь кормишь нас первосортным счастьем –
А на нашей Родине жжешь детей.

***

Море: в бурю почти как ртуть,
В штиль – как царская бирюза.
Я: медового цвета грудь
И сандалового – глаза.

***

Жить здесь. Нырять со скал на открытом ветре.
В гроты сбегать и пережидать грозу.
В плотный туман с седой головы Ай-Петри
Кутать худые плечи – как в органзу.

Долго смотреть, пока не начнет смеркаться,
Как облака и камни играют в го.

А мужчины нужны для того, чтобы утыкаться
Им в ключичную ямку – больше ни для чего.

***

Кофе по-турецки, лимона долька,
Сулугуни и ветчина.
Никого не люблю – тех немногих только,
На которых обречена.

Там сейчас мурашками по проспекту
Гонит ветер добрых моих подруг.
И на первых партах строчат конспекты
По двенадцать пар загорелых рук.
Я бы не вернулась ни этим летом,
Ни потом – мой город не нужен мне.
Но он вбит по шляпку в меня – билетом,
В чемодане красном, на самом дне.

Тут же тополя протыкают бархат
Сюртука небес - он как решето;
Сквозь него холодной Вселенной пахнет
И глядит мерцающее ничто.

Ночи в Симеизе – возьми да рухни,
С гор в долину – и никого в живых.

И Сайде смеется из дымной кухни
И смешно стесняется чаевых.

8-10 сентября 2004 года

Так бесполезно – хвалы возносить,
Мрамор объяв твоего пьедестала…
Отче, я правда ужасно устала.
Мне тебя не о чем даже просить.

Мир сквозь застывающий воск – на улицах бесшумно бьются бутылки и беззвучно закрываются двери троллейбусов, а ты, сколько бы ни кричала, будешь чувствовать лишь напряжение связок – но никто ничего не услышит. Прохожие говорят знаками, беспомощно разевая рты. Краски растаянного города льются селевыми потоками по ступенькам в подземные переходы, сквозь канализационные решетки – и он становится бледен, как старая актриса, смывающая грим.
Господь полюбил немое черно-белое кино.

Город, задумав себя растерзать,
Смотрит всклокоченной старой кликушей…
Отче, тебе всё равно, но послушай –
Больше мне некому это сказать.

Людское кишение вызывает приступы тошноты. Слюняво-паточные влюбленные – уже даже не удушающее желание бросить в них банку с зажигательной смесью, а вялое отвращение, как спящие бомжи. Только старухи – тень сочувствия: совсем потухшие глаза.
Так плохо, что уже никак. Не гибельно, не истошно, не так-чтобы-руки-в-кровь – просто глухо и мертвенно. Ровно, как зеленая линия на экране электрокардиографа – ни одного колебания.

Очи пустынны – до самого дна.
Холодно. Жизнь – это по существу лишь…
Отче! А если. Ты. Не существуешь… –
Значит, я правда осталась одна.

им казалось, что если все это кончится - то оставит на них какой-нибудь страшный след
западут глазницы
осипнет голос
деформируется скелет
им обоим в минуту станет по сорок лет
если кто-то и выживает после такого - то он заика и инвалид
но меняется только взгляд
ни малейших иных примет
даже хочется, чтоб болело
но не болит

им казалось - презреннее всех, кто лжет
потому что лгать - это методично тушить о близкого страх; наносить ожог
он ей врет, потому что якобы бережёт
а она возвращает ему должок
у него блэк-джек, у нее какой-то другой мужик
извини, дружок

как же умудрилась при нас остаться вся наша юность
наша развеселая наглеца
после всех, кого мы не пожалели
ради дурного ли дельца
красного ли словца
после сотой любви, доеденной до конца
где же наши черные зубы, детка
грубые швы
наши клейма на пол-лица

А не скосит крейза, не вылетят тормоза –

Поневоле придется вырасти Ихтиандром.

Я реальность свою натягиваю скафандром

Каждый день, едва приоткрыв глаза.



Она русифицирована; к ней спичек дают и пойла.

Снизу слякоть кладут, наверх – листовую жесть.

В ней зима сейчас – как замедленное, тупое

Утро после больших торжеств.



И модель у меня простейшая: сумки, сырость,

Рынки, кошки, бомжи, метро; иногда – весна.

Мне дарили ее с чужого плеча, на вырост,

И теперь вот она становится мне тесна.



Натирает до красноты; чертыхаясь, ранясь,

Уставая от курток, затхлости и соплей,

Страшно хочется бросить все и найти реальность

Подобротнее, подороже и потеплей.



Чтоб надеть – а она второй облегает кожей.

Не растить к ней сантиметровый защитный слой.

Чтоб оттаять в ней, перестать быть угрюмой, злой,

И - поспеть, распрямиться, стать на себя похожей.



Посмуглеть, посмешливеть, быстро освоить помесь,

Европейского с местным; сделаться звонче, но…



Но ведь только в моей, задрипанной, есть окно,

За которым – бабах – Вселенная. Невесомость.



Только в этих – составе воздухе, тьме, углу

Я могу отыскать такой рычажок, оттенок,

Что реальность сползает, дрогнув, с дверей и стенок

И уходит винтом в отверстие на полу.

Подарили боль – изысканный стиль и качество.

Не стихает, сводит с ума, поется.

От нее бессовестно горько плачется.

И катастрофически много пьется.

Разрастется, волей, глядишь, надышится.

Сеточкой сосудов в глазах порвется.

От тебя немыслимо много пишется.

Жалко, что фактически не живется.

ладно, ладно, давай не о смысле жизни, больше вообще ни о чем таком
лучше вот о том, как в подвальном баре со стробоскопом под потолком пахнет липкой самбукой и табаком
в пятницу народу всегда битком
и красивые, пьяные и не мы выбегают курить, он в ботинках, она на цыпочках, босиком
у нее в руке босоножка со сломанным каблуком
он хохочет так, что едва не давится кадыком

черт с ним, с мироустройством, все это бессилие и гнилье
расскажи мне о том, как красивые и не мы приезжают на юг, снимают себе жилье,
как старухи передают ему миски с фруктами для нее
и какое таксисты бессовестное жулье
и как тетка снимает у них во дворе с веревки свое негнущееся белье,
деревянное от крахмала
как немного им нужно, счастье мое
как мало

расскажи мне о том, как постигший важное – одинок
как у загорелых улыбки белые, как чеснок,
и про то, как первая сигарета сбивает с ног,
если ее выкурить натощак
говори со мной о простых вещах

как пропитывают влюбленных густым мерцающим веществом
и как старики хотят продышать себе пятачок в одиночестве,
как в заиндевевшем стекле автобуса,
протереть его рукавом,
говоря о мертвом как о живом

как красивые и не мы в первый раз целуют друг друга в мочки, несмелы, робки
как они подпевают радио, стоя в пробке
как несут хоронить кота в обувной коробке
как холодную куклу, в тряпке
как на юге у них звонит, а они не снимают трубки,
чтобы не говорить, тяжело дыша, «мама, все в порядке»;
как они называют будущих сыновей всякими идиотскими именами
слишком чудесные и простые,
чтоб оказаться нами

расскажи мне, мой свет, как она забирается прямо в туфлях к нему в кровать
и читает «терезу батисту, уставшую воевать»
и закатывает глаза, чтоб не зареветь
и как люди любят себя по-всякому убивать,
чтобы не мертветь

расскажи мне о том, как он носит очки без диоптрий, чтобы казаться старше,
чтобы нравиться билетёрше,
вахтёрше,
папиной секретарше,
но когда садится обедать с друзьями и предается сплетням,
он снимает их, становясь почти семнадцатилетним

расскажи мне о том, как летние фейерверки над морем вспыхивают, потрескивая
почему та одна фотография, где вы вместе, всегда нерезкая
как одна смс делается эпиграфом
долгих лет унижения; как от злости челюсти стискиваются так, словно ты алмазы в мелкую пыль дробишь ими
почему мы всегда чудовищно переигрываем,
когда нужно казаться всем остальным счастливыми,
разлюбившими

почему у всех, кто указывает нам место, пальцы вечно в слюне и сале
почему с нами говорят на любые темы,
кроме самых насущных тем
почему никакая боль все равно не оправдывается тем,
как мы точно о ней когда-нибудь написали

расскажи мне, как те, кому нечего сообщить, любят вечеринки, где много прессы
все эти актрисы
метрессы
праздные мудотрясы
жаловаться на стрессы,
решать вопросы,
наблюдать за тем, как твои кумиры обращаются в человеческую труху
расскажи мне как на духу
почему к красивым когда-то нам приросла презрительная гримаса
почему мы куски бессонного злого мяса
или лучше о тех, у мыса

вот они сидят у самого моря в обнимку,
ладони у них в песке,
и они решают, кому идти руки мыть и спускаться вниз
просить ножик у рыбаков, чтоб порезать дыню и ананас
даже пахнут они – гвоздика или анис –
совершенно не нами
значительно лучше нас