"Слушай, оставайся, а твою книжку тебе издательство перешлёт".
(Сто двенадцать страниц, выходные данные, переплёт).
"Что тебе там делать? Тут океан и пальмы, там темнота и лёд".

В общем, мы действительно опоздали на самолёт.

Ехали в Панаджи - не столько я покидала Гоа,
сколько Гоа стал покидать меня.
Вот они, все мои последние рупии, указатели на английском и хинди
и вся фигня, -

Следующий рейс из Гоа в Москву будет только через три дня.

Это премиальные три заката здесь (пару лет московской зимы по курсу
стоит средний такой закат).
Это десять часов на скутере через тропики, с поворотами наугад.
Это срочный приказ о твоем помиловании,
когда ты вот-вот будешь расстрелян как ренегат.
Вот тебя отпустили, и ты только и повторяешь, что oh my god,
Весь в мурашках от ощущения, как ты ужасно жив,
как неслыханно ты богат.

Чему учит нас Гоа, мой свет? Расстояние лучший врач.
Расставания больше встреч.
Драгоценно то, что хватило ума не присвоить, не сфотографировать,
не облечь
Ни в одну из условностей; молчанье точней, чем речь.
Того, чего не имеешь – не потерять.
Что имеешь – не уберечь.


Чему Гоа учит меня? Тому, что из всех мужчин только ветер и стоит слез.
Когда катишься пятьдесят километров в час, он уже принимает тебя всерьез.
Всякий мрак проницаем, любой поворот открытие,
смерть глядит дальним светом, и он белёс.
Твоя тень состоит из челки, стоящей дыбом, руля, сидения и колёс.

Гоа учит меня доверию – десять дней
Ездишь за спиной того, про которого точно знаешь – ему видней,
Так что скоро чуть ли не дом родной обретаешь в ней,
Даже набирая полные фары пыли
и полные шины выбоин,
зеркала – разбегающихся огней.

Да, в последнее утро, пожалуй, стоит проснуться в шесть,
Сесть в рассвет, попытаться собрать все вокруг и счесть,
попросить присяжных в себе учесть,
Что уж если Господь задумывал фрукты, линию горизонта
и экзотических сумасшедших такими, какие здесь, -
О, какую же это делает Ему честь.

Если завтра отъезд, у тебя невозможный рост.
Правой ногой попираешь ты Сиолимский,
а левой Кузнецкий мост.
Слышишь благовест, погружая лицо в прохладную мякоть звезд –
над Москвой не бывает звезд.
Пахнет пряным вест.
Пахнет жженым ост.
И становишься чист, разверст и предельно прост.
Сам себе и Приянка Чопра,
и Роберт Фрост.

Как ты там, мое слабое утешение, моя ржавая ссадина,
ломаная банка из-под тепла?
У меня в айподе сто пять твоих фотографий, так что я тебя сюда привезла.
Я на севере Гоа, Тим, тут такой же бог, как у нас, но куда чуднее его дела.

Если едешь на ста, и слезы закатываются в уши –
это называется «с ветерком».
В барах выдают кокосовую скорлупку, чтобы ты растолок гашиш
и смешал его с табаком.
Ящерица сбежавшей татуировкой гуляет под потолком –
Ты сидишь, а она идет над тобой пешком.

Голые лампочки, Тим, жестяные кружки, пыльные майки,
нехитрый гоанский быт.
Всей литературы – только следы на песке:
скажем, узкие от ступней,
и звездчатые от лап,
и круглые от копыт.
Кажется, что и сны тебя здесь не ищут, но стоит тебе уснуть,
как никто окажется не забыт.


Вот он ты, глумливая бровь дугой, вот сменивший тебя,
с одной и второй серьгой,
Вот он новый мой праздник, который всегда с другой –
Все идут за мной от Парижа до Вайланканни, где сразу над барной стойкой
мой дорогой –
Джизус Крайст,
как водится, Всемогущий
и Всеблагой.

Мы в Северном Гоа, мама, каждый пейзаж как заставка для телефона
или рекламный 3d плакат.
Дело к вечеру, где-то уже включается электрический треск цикад.
Кто-то едет вдоль кромки моря на старом велосипеде через закат.

Да хранит Господь мотоциклы сезонных, мама, – они наглы,
Объезжают на полной скорости все пригорочки и углы,
Набирая полные ноздри полынного дыма, мама,
полные руки ветра
и веки – мглы.

Пока мы сидим в баре на берегу, допиваем клубничный сок,
Игроки в крикет ждут, когда один совершит бросок,
крабы убегают наискосок.
Это самый мизинец Индии, самый невозможный ее кусок.
Мы проводим солнце и тут еще посидим часок –
Пока Костя докурит,
затушит джойнт
и закинет его в песок.

Чему учит нас город Пушкар, мой свет? Звезды были придуманы для того,
чтоб от лагеря взять верблюда, поехать через пески,
лечь в телеге и налюбоваться всласть.
Тот, кто имеет повозку, байк или карту – имеет власть.
Мы добрались до лучшего города на земле,
а цивилизация, к счастью, не добралась.

Чему учит Пушкар меня? Я ничего уже не исправлю и не спасу.
На самом деле я живу здесь, в пустыне, и ношу золотое кольцо в носу.
Ем кюфту из железной миски, держа ее на весу.
И в повозке мужа по знаку «Ом»
пририсовано к каждому колесу.

Мы в Пушкаре, мама, это штат Раджастан, если в двух словах.
Женщин с двумя головами нет, но есть женщины в шторах
с дровами на головах.
Мы ночуем в пустыне, мама, пахнет кострами, травами
и верблюдами, ущемляемыми в правах.

Люди будто сушеные мама – рука у взрослого человека
всегда толщиною с плеть.
На каждом товаре по сантиметровому слою пыли,
каждая спальня – сырая клеть,
Здесь никто ничего не сносит, не убирает, не ремонтирует –
всему просто дают истлеть.

Едут бешеные автобусы, дребезжат, и машины им вслед визжат,
и перебегают дорогу босые женщины в сари
– у любой ребенок к груди прижат,
И коровы тощие возлежат, никому не принадлежат,
И в углу кафе сидим мы, сытые эксплуататоры, попиваем свой оранжад.

Костя вывихнул руку, мама, вздыхает так, будто бы кончина его близка.
Мы в пустыне, мама, нет ничего, кроме звука пищалки,
запаха ночи, огня, песка,
Я смотрю на все это дело, мама, и тут, конечно,
древнерусская обязательная тоска.

Чему учит нас Агра, мой свет? Мегаполис: каждый десятый спит на белье,
каждый пятый о нем слыхал.
Над портретом Шивы и Парвати лампа, чтоб глаз приезжего отдыхал.
Тадж Махал был построен, чтобы все расы мира
встречались перед воротами в Тадж Махал.

Чему Агра учит меня? Надо брать парату – парата везде вкусна.
Индия лежит под колесами, словно поверхность Марса,
и остается с тобой честна:
Ничего не забрать отсюда себе на память, как с того света

Так-то, мама, мы тут уже семь ночей.
Если дома ты неприкаянный, мама, то тут ты совсем ничей.
Воды Ганга приправлены воском, трупами и мочой и жирны, как масала-чай.
Шива ищет на дне серьгу, только эта толща непроницаема
ни для одного из его лучей.
И над всем этим я стою белокожей стриженной каланчой,
с сумкой «Премия Кандинского» вдоль плеча.
Ужин на троих стоит пять бачей, все нас принимают за богачей,
И никто, слава богу, не понимает наших речей,
И поэтому мы так громко все комментируем, хохоча.

Каждый бог тут всевидящ, мама, и ничего, если ты неимущ и тощ.
Варишь себе неизвестный науке овощ, добавляешь к нему
какой-нибудь хитрый хвощ
И бываешь счастлив; неважно, что на тебе за вещь,
Важно, мама, какую ты в себе
заключаешь при этом мощь.

В общем, мы тут неделю, мама, и пятый город подряд
Происходит полный Джонатан Свифт плюс омар-хайямовский рубаят.
Нужен только крутой фотоаппарат, что способен долго держать заряд,
И друзья, которые быстро все понимают. Ничего при этом не говорят.

Так что, мама, кризис коммуникации, творческое бессилие,
отторгающая среда –
Это все, бесспорно, большие проблемы, да,
Но у них тут в почете белая кожа, монетка в рупию и вода,
В городах есть мужчины в брюках – если это серьезные города,
Так что мы были правы, когда добрались сюда.
О, как мы были правы,
когда добрались сюда.

Чему учит нас Орча, мой свет? Махараджи умели строить себе дворцы.
Имели шесть жен, сто наложниц и вообще были молодцы.
Нет ничего забавней звонка домой из такой глуши,
изумленной маминой хрипотцы.

Чему Орча учит меня? Тому, что через неделю мой праведный гнев зачах.
Дети, без страха берущие тебя за руку, женщины с тазами на головах
и корзинами на плечах.
Ласси из папайи за двадцать рупий в деревне вечером при свечах.
Боги с голубыми телами, с большой иронией в безмятежных своих очах.
Все, что нужно белому человеку – забыть о всех его киевлянах
и москвичах.

Чему учит нас Каджурао, мой свет? Тому, что love is just passing by.
И вы едете в одном поезде – ты до Сатны, а он в Мумбай.
Он во сне улыбается, ты любуйся и погибай.

Чему Каджурао учит меня?
Тому, что в сравнении с местными божествами я молода.
Тому, что на голой любви могут быть построены целые города.
Самый легкий способ ее найти – это выйти из дому
и отправиться
в никуда.

Чему учит нас Варанаси, мой свет? Тому лишь, что жизнь есть сон.
Тому, что всю мощность средства передвижения
заключает в себе клаксон.
Тому, что храмовая мартышка входит в разряд
влиятельнейших персон.

Чему Варанаси учит меня? Тому, что окажешься на вершине, дойдя до дна.
Тому, что у нас начались последние,
а у них еще ветхозаветные времена.
Нелегко придется Тому, Кто родится здесь,
чтоб за все заплатить сполна.

Чему учит нас Дели, мой свет?
Тому, как могущественны жара, нищета и лень.
И тому, что все распадется на пепел, мел, полиэтилен.
И тому, что все тлен
и все обратится в тлен.

Чему Дели учит меня? Тому, что бесценные километры я трачу зря,
Заедая пустотами пустоту, проще говоря,
Еду в Индию, чтобы помнить про этот год
что-нибудь, кроме утра пятого января.

Чему учит нас Индия? Тому, что молчанье речь,
расстояние лучший врач,
Того, чего не имеешь – не потерять,
что имеешь – не уберечь.
Так что обналичь и потрать свою жизнь до последней старости,
Проживи поскорее прочь.

я какое-то время жду тишины, а затем объявляю свою монаршую
волю: "воины, знаю, вам это по плечу.
бог оставил меня
оставил меня за старшую
вам придется сделать, как я хочу"

вместо двух бутиков на большой никитской - "чертёжник" - там продают тетради и
нотные партитуры, "сластёна" - с теми же запахами внутри
аня больше не держит свой ум во аде и
нe выводит вдоль кисти бритвой "умри, умри"
рак становится излечим в терминальной стадии
игорь жив, и ему исполнилось двадцать три

автоматы за спинами у ребят становятся бас-гитарами
из каждой глубокой раны течёт шираз
и все сбитые кошки оказываются под фарами
просто тряпками, брошенными вдоль трасс
да, и мы с тобой просыпаемся завтра старыми
и в одной постели
на этот раз

Ты за этим к нему и льнула, привыкала, ждала из мглы –
чтоб ходить сейчас тупо, снуло, и башкой собирать углы.
Ты затем с ним и говорила, и делила постель одну –
чтобы вцепляться теперь в перила так, как будто идешь ко дну.
Ты еще одна самка; особь; так чего поднимаешь вой?
Он еще один верный способ остро чуять себя живой.

Тебя что, не предупреждали, что потом тошнота и дрожь?
Мы ж такие видали дали, что не очень-то и дойдешь.
Мы такие видали виды, что аж скручивало в груди;
ну какие теперь обиды, когда все уже позади.
Это матч; среди кандидаток были хищницы еще те –
и слетели; а с ним всегда так – со щитом или на щите.

Тебе дали им надышаться; кислородная маска тьмы,
слов, парфюма, простого шанса, что какое-то будет «мы»,
блюза, осени, смеха, пиццы на Садовой, вина, такси,
дай откашляться, Бог, отпиться, иже еси на небеси, -
тебя гладили, воскрешая, вынимая из катастроф,
в тебе жили, опустошая, дров подкидывая и строф;

маски нет. Чем не хороша я, ну ответь же мне, Боже мой, –
только ты ведь уже большая, не пора ли дышать самой.

- Разлюбила тебя, весной еще. - Да? Иди ты!
- Новостные сайты читай. - С твоими я не знаком.
И смеется. А все слова с тех пор - паразиты:
Мертворожденными в горле встают комком.

- Разлюбила тебя, афишами посрывала!
- Да я понял, чего ты, хватит. Прости, что снюсь.
И молчит, выдыхая шелковый дым устало,
И уходит, как из запястья уходит пульс.

Да кто тебя трогает, Господи, не ори ты.
Это просто осколок, никто не целил тебе в живот.
Он похож на героев Алехандро Гонсалеса Иньярриту -
Чья-то скорая смерть во взгляде его живет.

Хранит наркоту в пузырьке от аскорутина.
Носит высокий ворот, как полицай.
Ты точь-в-точь Баттерфляй из последнего фильма Квентина Тарантино -
Та, которой потом отрезало поллица.

У тебя был бронежилет на такие случаи, но истерся от долгой носки.
- Сука, я же люблю тебя. Я люблю тебя.
- Я учту.
Вы почти персонажи Даррена Аронофски -
Два динамика,
отпевающие мечту.

Буду реветь, криветь, у тебя же ведь
Времени нет знакомить меня с азами.
Столько рыдать – давно уже под глазами
И на щеках лицо должно проржаветь.

Буду дружна, нежна, у тебя жена,
Детки, работа, мама, и экс-, и вице-,
Столько народу против одной девицы,
Даром что атлетически сложена.

Буду Макс Фрай, let’s try, Айшварья Рай,
Втиснулись в рай, по впискам, поддельным ксивам,
Если б еще ты не был таким красивым –
Но как-то очень, - ляг да и помирай.

Буду тверда, горда, у тебя всегда
Есть для меня не более получаса –
Те, у которых вздумало получаться,
Сделались неотложными, как еда:

- «Эй, беляши, горячие беляши» -
Просто не перестанешь об этом думать.
Просто пришла судьба и сказала – ну, мать,
Вот ты теперь поди-ка
Да попляши.

Все кончается кровохарканьем и стрельбой.
Крикни важное, и они налетят гурьбой:
"Да ну кто ты, дыра в системе, программный сбой,
Ты вообще ничего не доказываешь собой."
И сиди после них в ветровочке голубой
С рассеченной своей губой.

Это честно: я никогда не была права.
Повзрослела едва, и рожа моя крива.
И у них всегда многочисленнее братва,
Чем одна моя громогласная голова.

Но они попомнят мои слова.

Нет, я чту теперь документы:
Договоры, уставы, пакты.
Только веские аргументы.
Только хрустко сухие факты.

Можешь хмуриться большелобо
И сощуривать взгляд медузий -
Я упорно взрослела, чтобы
Не питать никаких иллюзий.

И теперь, когда слита щелочь
И промыты кривые колбы:
Ты неслыханнейшая сволочь.
Ты прекрасно мне подошел бы.

Злополучно, многострадально,
Изумительно и упруго -
Мы ведь скроены идеально,
Исключительно друг для друга.

Черный с белым, кровавый с синим
Мы б лучились таким сияньем!
Как же там?.. - я была бы инем,
Ты, понятно, суровым янем.

Это было столь очевидно,
Что добром не могло кончаться -
Мы раскланялись безобидно.
Мы условились не встречаться.

Шутим в письмах о грозной мести,
Топим в лести и ждем ответа.
Мы так счастливы были б вместе,
Что и сами не верим в это.

Вера Полозкова — одна из немногих московских поэтов, на выступления которых имеет смысл продавать билеты: публика все равно пойдет. Не только послушать сами стихи, но и посмотреть, как она читает, буквально разыгрывая каждый текст по ролям, благо они у нее почти все о неразделенной любви женщин к мужчинам, бога к человеку — в общем, есть кого сыграть. Тут и девушка Тара Дьюли, которая любит египетского плейбоя Шикинью, и вдова миссис Корстон, которая надеется встретиться после смерти с мужем и боится, что тот попадет не в рай, а в ад, и отец и сын Кноллы, из которых младший — тоскующий бабник, а старший — утешитель женщин, отвергнутых младшим, и т. д