Так бесполезно – хвалы возносить,
Мрамор объяв твоего пьедестала…
Отче, я правда ужасно устала.
Мне тебя не о чем даже просить.

Мир сквозь застывающий воск – на улицах бесшумно бьются бутылки и беззвучно закрываются двери троллейбусов, а ты, сколько бы ни кричала, будешь чувствовать лишь напряжение связок – но никто ничего не услышит. Прохожие говорят знаками, беспомощно разевая рты. Краски растаянного города льются селевыми потоками по ступенькам в подземные переходы, сквозь канализационные решетки – и он становится бледен, как старая актриса, смывающая грим.
Господь полюбил немое черно-белое кино.

Город, задумав себя растерзать,
Смотрит всклокоченной старой кликушей…
Отче, тебе всё равно, но послушай –
Больше мне некому это сказать.

Людское кишение вызывает приступы тошноты. Слюняво-паточные влюбленные – уже даже не удушающее желание бросить в них банку с зажигательной смесью, а вялое отвращение, как спящие бомжи. Только старухи – тень сочувствия: совсем потухшие глаза.
Так плохо, что уже никак. Не гибельно, не истошно, не так-чтобы-руки-в-кровь – просто глухо и мертвенно. Ровно, как зеленая линия на экране электрокардиографа – ни одного колебания.

Очи пустынны – до самого дна.
Холодно. Жизнь – это по существу лишь…
Отче! А если. Ты. Не существуешь… –
Значит, я правда осталась одна.