Он курит у вечерних «Пирогов».
«Ты, - говорит, - трактуешь жизнь превратно.
Активы превышает многократно
Объем твоих кармических долгов.

Мужчины столькие давно уже могли б
Навеки прекратить твои мытарства!
Они готовы за тебя полцарства!..
А ты влюбляешься в аквариумных рыб.

Твоя карьера – царское дитя,
С моста в корзине брошенное в Лету.
Пойдет ко дну! – он тушит сигарету. –
Я говорю тебе об этом не шутя!

Твои друзья – они умеют жить.
Умы большие, и притом не снобы.
Ты просишь их любить тебя до гроба,
Забыв, что это нужно заслужить.

Твой альма-матер? Там хоть кто-то есть,
Кто даст по лбу, коль вздумаешь кривляться.
Ты там снисходишь только появляться
И веришь, что оказываешь честь!

Ты пишешь песни, детка, и стихи.
Ты нижешь бусами сверкающее слово.
И что же? – он закуривает снова. –
Иди! Штурмуй обрюзгшие верхи,

Проси тираж и крупный гонорар!
Что ж я тебя жалею, как придурок!..»
Господь уходит, и его окурок
Беззвучно падает на мокрый тротуар.

Я - так хищно, так самозвански...
Боги сеют дожди как просо
В зонт, похожий на знак вопроса,
Оброненного по-испански:

¿Que? - И в школьницыны тетради -
Мысли, сбитые, как прицелы...
- Влюблена в него? - Нет. Но целый
Космос спит у него во взгляде.

Я - молящая у Морфея
Горсть забвения - до рассвета...
- Он не любит тебя. - И это
Только к лучшему, моя фея.

Души холодом зашивая,
Город бледен и мутно-бежев. -
Счастье. - Слушай, но ведь тебе же
Больно! - Этим и выживаю.

...И миллиарды кристаллов спеси
В глазах у солнца,
Златых червонцев
Шестнадцать тысяч,
Рассыпанных на песке...
Шестнадцать тысяч...
И, чтоб не высечь
Моих рыданий в дурной тоске,
Даруй мне, Боже, седую осень,
Больную просинь
Упругих вен...
Шестнадцать тысяч безумных весен,
А остальное - тлен.

Всем спасибо. Все свободны.

* Aug. 6th, 2003 at 1:37 AM

Усталая серость разлита по свежим холстам.
Я верила в солнце, гулявшее по небу гордо,
Но город пронизан дыханьем сурового норда,
И, кажется, осень крадется за мной по пятам.

Я знаю, что будет - сценарий твержу наизусть.
Я помню эмоции всех своих прожитых жизней.
Я лишь узнаю их - по импульсам. Безукоризнен
Порядок в архивах моих состояний и чувств.

Я знала, что будет, когда я тебя отыщу.
Как знала и то, когда именно это случится.
И мир рассмеется и бликами будет лучиться,
И ты будешь дерзок, и я тебе это прощу,

И ты будешь грезить не мной и любить не меня
И, вряд ли нарочно, но будешь со мной бессердечен,
И что наш мирок будет хрупок и недолговечен,
Как жаркое пламя волшебного летнего дня.

Я знала, что это закончится серой тоской.
Да, даже печаль я задолго себе предсказала.
Тебя не терзала - сама же себя наказала.
Исчезла. Ушла. Обрела долгожданный покой.

Кассандра-провидица властвует сердцем моим.
Не знаю, каких еще слез я себе напророчу.
Но ты был мне подлинно дорог - беспечен, порочен,
Испорчен, утрачен - но истинно мною любим.

Пустынно в хранилище страхов и снов моих. Там
Душа моя копит веками свои ощущенья.
Там есть одно - как боялась его возвращенья! -
Как будто бы осень идет за тобой по пятам...

Нелётными
летними
сплетнями
слепнем мы.
И чувствуем кожей -
мы странно похожи,
мы избраны.
Мы слушаем
плюшевым
шепотом -
что потом?
И дальние волны
ответят нам солнечным
ропотом.
Там
пыльным городам,
местам,
крестам,
листам,
не спится нам -
почему?
да в тюрьму
заключен разум,
мы хотим разом
каждую фразу,
всю, и лучше сразу;
с глазу
на глаз
здесь и сейчас,
без нас
мира не будет,
просто не будет,
разбудит -
а потом будни:
города, сны, слова, судьбы,
нам бы махнуть бы
югом,
звенеть, кричать, дышать друг другом,
луны рисовать кругом,
строго
развернуть, посмотреть, сказать - трогай!
нам с тобой, дальний мой, одна дорога
под одним Богом,
крошеным слогом,
грогом,
шагом,
с черепами флагом -
только чтоб вместе,
честь по чести -
люди-без-вести,
неизвестны-yeah...
Мы будем рядом,
взглядом,
друг другу раем, друг другу адом.
Чужим чадам
завещаем мысли,
чтобы на века в головах висли -
мистер ли, мисс ли,
I just wanna kiss you,
Бредом ли,
следом -
сны о неспетом,
светом -
Просто побудь со мной этим летом...

Самый лучший

мой самый лучший ничего потом не помнил
(редбулла с водкой из ведерочка для льда)
под вечер снова подошел и улыбнулся
ты лена да?

елена костылева

мой самый лучший выставил наутро.
сказал: "ко мне отец сейчас приедет,
не хочется, чтоб задавал вопросы"

черт подери, такое солнце было
оделась и пошла ловить машину
и губы, скулы, щёки, лоб и шею
ожгло, -
он потому что был небритый
а целовал
на улице мороз минус тринадцать
ну ты себе, наверно, представляешь

такой мы старый-старый
с романсами
заезженный винил

блаженны те, кто нас потом не помнит
кто совершенно к нам иммунен, лена
кого мы миновали, как зараза
блаженны те, кто нам потом ни разу
ни разу даже
не перезвонил

Беспечный.
Неоспоримый, но небезупречный.
Грома боится, но ездит по встречной,
Периодически кается в вечной
И бесконечной любви не ко мне.
Тут же бесстыдно целует в предплечье
И расстилает сияющий Млечный,
Чтобы со мной погулять по весне.

Безбожный.
Непредсказуемый, но осторожный.
Неизмеримейший, но односложный.
Стану его нарастающей дрожью,
Можно -
Вельможной,
Почти невозможной
Любовью...
Буду с противоположным
Знаком заряда - неложным,
Тревожным
Синалом - готовиться к бою...

Бесценный.
На ночь читает труды Авиценны.
Предпочитает постельные сцены
Сценам "Ла Скала" и "Гранд Опера".
Дразнит меня, проникая сквозь стены.
Я... ускользаю за ним до утра.

белые фары сменяются красными габаритными,
эквалайзеры магнитол надрезают бритвами
темноту; этот город проникнут ритмами -
он смеется нами
поет нами
говорит нами,
его голос продет через нас, как нить.

если он засыпает - то стойки мятыми пятисотками;
тычет в бога антеннами, башнями и высотками,
спит со старыми стриптизерами, пьет с красотками, -
мы из этого города выплавлены и сотканы
и ни в чем не можем его винить

вечная простуда - в меню все выглядит так изысканно,
но несет ментолом и эвкалиптом из каждой миски на
дымной кухоньке - хвойный стейк, чабрецовый мусс, -
поцелуи пьяного мальчика пахнут виски, но
оскорбительно
аскорбиновые
на вкус

этот город только и занят тем, что продать пытается
все билеты на стадион, где проводят таинства -
каждый больше всего боится, что вдруг останется
только наедине с собой; все так быстро старятся,
чтобы спиться, распасться, не соблюдать режим

мы купаем руки в его дымах, мы ступаем в месиво
его крови, слюны и спеси, и нам тут весело, -
это город-с-ад, и как славно, что видно весь его
с той кровати, где мы лежим.

Знаешь, мама – Бога банкиры жирные
Нам такие силы дают кредитами!
Их бы в дело! Нет, мы растем транжирами,
Вроде бы богатыми – но сердитыми,

Прожигаем тысячами – не центами
Божье пламя – трепетное, поэтово!
Но они потребуют всё. С процентами.
И вот лучше б нам не дожить до этого.

Их-то рыла глупо бояться пшенного –
Только пальцем будут грозить сарделечным.
Но оставят перечень несвершённого.
И казнят нас, в общем-то, этим перечнем.

И пришпилят кнопочками к надгробию –
Что им с нами, собственно, церемониться.
У тебя ж поэтому, мама, фобия
Брать взаймы. И поэтому же бессонница –

Ты ведь часто видишься с кредиторами.
Их не взять подачками и вещичками.
За тобой идут они коридорами
И трясут бумагами ростовщичьими.

А в меня кошмарные деньги вложены.
И ко мне когда-нибудь тоже явятся.
Мне теперь – работать на невозможное.
А иначе, мама, никак не справиться.

Так беспомощно,
Так лелейно
В шею выдохнуть визави:
- Не губите! Так ставят клейма
Как Вы шутите о любви!

Мне бы тоже кричали браво
Под пропетую за гроши
Серенаду седьмому справа
Властелину мой души,

Или - двадцать второму в списке...
Вам так чуждо и далеко
Быть влюбленной по-акмеистски,
В стиле тонкого арт-деко:

Как в немых черно-белых фильмах -
На изломе ресниц и рук,
Быть влюбленной - любовью сильных:
Ясновидцев - и их подруг;

Чтоб иконные прятать очи
В мрак фонарной шальной весны,
Чтоб чернилами пачкать ночи,
Что в столице и так черны,

В Петербурге же - как бумага,
Будто выстираны в реке...
Потому там заметна влага,
Что ложится строка к строке -

В ней, струившейся исступленно,
Век Серебряный щурит взгляд...
Сударь... Можно мне быть влюбленной,
Как сто бешеных лет назад?..

Пока ты из щенка – в молодого волка, от меня никакого толка.
Ты приходишь с большим уловом, а я с каким-нибудь круглым словом,
Ты богатым, а я смотрю вслед чужим регатам,
Что за берега там, под юным месяцем под рогатым.
Я уже могу без тебя как угодно долго,
Где угодно в мире, с кем угодно новым,
Даже не ощущая все это суррогатом.

Но под утро приснится, что ты приехал, мне не сказали,
И целуешь в запястье, и вниз до локтя, легко и больно
И огромно, как обрушение бастиона.
Я, понятно, проснусь с ошпаренными глазами,
От того, что сердце колотится баскетбольно,
Будто в прорезиненное покрытие стадиона.

Вот зачем я ношу браслеты во все запястье.
И не сплю часами, и все говорю часами.
Если существует на свете счастье, то это счастье
Пахнет твоими мокрыми волосами.

Если что-то важно на свете, то только твой голос важен,
И все, что не он – тупой комариный зуд:
Кому сколько дали, кого куда повезут,
Кто на казенных харчах жиреет, а кто разут, -

Без тебя изо всех моих светоносных скважин
Прет густая усталость – черная, как мазут.

***

Взрослые – это нелюбознательные когда.
Переработанная руда.
Это не я глупа-молода-горда,
Это вы
не даете себе труда.

Назидательность легкая, ну, презрительная ленца.
Это не я напыщенная овца,
Это вас ломает дочитывать
до конца.

Потому что я реагент, вызываю жжение.
Напряжение,
Легкое кожное раздражение;
Я свидетельство вашего поражения,
вашей нарастающей пустоты.

Если она говорит – а кому-то плачется,
Легче сразу крикнуть, что плагиатчица,
Чем представить, что просто живей,
чем ты.

Я-то что, я себе взрослею да перелиниваю.
Заполняю пустую головку глиняную,
И все гну свою линию,
гну свою линию,
металлическую дугу.

Я же вовсе не про хотеться да обжиматься,
Абсолютно не про кокетство, не про жеманство,
Не про самоедство, не про шаманство –
Даже видеть этого не могу.

Я занимаюсь рифмованным джиу-джитсу.
Я ношу мужские парфюмы, мужские майки, мужские джинсы,
И похоже, что никому со мной не ужиться,
Мне и так-то много себя самой.

Потому что врагам простые ребята скальды
На любом расстоянии от кости отделяют скальпы,
Так что ты себя там не распускал бы,
Чтобы мне тут сниться, хороший мой.

Из какого дерьма, мой друг, из какого сора.
У меня тут безденежье, грязь и менторы - табунами.
А у тебя золотые искры из-под курсора.
Вот и, пожалуй, разница между нами.

В этом городе все свои через две постели.
Никого невозможно слушать без пары рюмок -
Сводит скулы. Пока бокалы не опустели,
Уходи, чтоб не оказаться среди угрюмых

Привидений. Весной так хочется врать без пауз:
"Выйдешь на Тверскую - свернешь к Монмартру".
Каждый раз, когда я тут просыпаюсь,
Я пою себе "I Will Survive" как мантру.

Мне, конечно, пора пахать на попсовых нивах, -
Я подъебка небес, а вовсе не делегат их -
Перелагая классику для ленивых,
Перевирая истину для богатых, -

Буду крутая: в прищуре неохотца,
В голосе металлическая прохладца.

Из какой безнадеги, милый мой, это шьется -
Лучше даже и не вдаваться.

Совпали частотами, Костя, бешеный резонанс; запели вчера – так слышно на полквартала. Похожи просто нюанс в нюанс, одно и то же на лбу у нас десница божия начертала.

Так вычисляют своих – на раз, без предисловий и прочих вводных. Слишком старые души сослали в нас, простых, тупых молодых животных.

Оба ночные, норные звери, обоим довольно зло, мех дыбом, глаза по блюдцу, ну - две шиншиллы. Обоим везло чуть реже, чем не везло, у обоих неблагодарное ремесло, симметричная дырка в черепе, в жопе шило.

Костя, как бы нас ни ломало тут по весне, ни стучало бы по башке на любом углу нам, с какой бы силой – счастье есть: вот я позвоню, ты откроешь мне и напоишь лучшим своим улуном. Или текилой.

Я люблю тебя слушать, Костя, в тебе миры и галактики, ты глядишь молодым джедаем. Мы оба с тобой не знаем правил игры, но внимательно наблюдаем и выжидаем. Умеем чуть-чуть заступать за Матрицу, видеть со стороны, слышать то, чего не секут другие; одиноки, сами себе странны – но проницаем дальше четвертой стены и немножко рубим в драматургии.

Костя! Меня жестоко разобрало. Я прячусь от всех и думаю, что соврать им. Ты, пожалуйста, не устань пускать меня под крыло и давать тепло. Как положено старшим братьям.

Буду, вполне возможно, признанная звезда чего бы то ни было, станут периодически звать экспертом в какие-нибудь ток-шоу; узнавать продавщицы или таксисты; внучку смогу устроить в какой-нибудь хороший лицей по давнему знакомству с директрисой, которой окажется, например, Заболотная. Мою внучку будут периодически притаскивать в ее кабинет на переменах и жаловаться, и Заболотная будет смотреть на нее поверх очков-половинок и говорить:

- Маноян, Вы полагаете, Ваша семейка попортила мне мало крови?..

У нее тоже когда-нибудь будут внуки, вот же ведь, и может статься, я уже сейчас знаю, какая будет у них фамилия.

И может быть, каким-нибудь душным, разварившимся августовским полднем, избыточным, зеленым, солнечным и пыльным, я сяду где-нибудь в центре, на летней веранде хлопнуть пару мохито между встречами, буду сидеть, качать ногой в нелепой яркой босоножке, и щуриться, и вдруг увижу толстого, большого, совершенно седого Мужчину через пару столиков от себя.

- Как я соскучилась, татарская морда, - громко скажу я воздуху, глядя перед собой, и периферическим зрением увижу, как он дернулся и озирается по сторонам, - какие же ты отъел себе необъятные щеки, Сладкая Тыковка. Вероятно, [Имя] печет отменные пироги.

- Не говори, - хохотнет Мужчина через два стола, и, натурально, звякнут стаканы.

- Пригласил бы разок, на пироги-то.

- Да ты отобьешь ее у меня, старая курва, - крякнет Мужчина и сыто вытянет губы, - а я стал неповоротлив уже для поисков новой жены.

А прошло ведь тридцать лет, подумаю я, тридцать гребаных лет. У тебя вон пузо и целый выводок кареглазых, у меня вон сын женился. Тридцать лет, слушай, а вон у тебя эти ямочки, и эти же брови, которыми ты одними мог разговаривать без помех.

- Даже не думай, - процедит Мужчина, сделавшийся с годами проницательным как шаман, - она тебя если увидит, она мне потом проест всю плешь.

- Тыква, я играю в другой лиге, ты же знаешь, ты же видел Ро.

- Ро не Ро, а глаза у тебя, Вера, блядские.

Тут я, конечно, буду смеяться; потом расплачусь по счету и надену такие, зеркальные солнечные очки, как у Терминатора или американского копа восьмидесятых годов прошлого столетия.

- Зараза, - скажет Мужчина веско, припомнив, что именно такие я носила каким-то очень давним летом, сойдет по ступенькам веранды, приобнимет, чмокнет в макушку, да и пойдет к машине тяжелым уверенным шагом.

Тронешь - как крылья птицы.
Гладишь - в глазах темно.
Снова черны ресницы, -
Господи, как давно!..
Не суждено.

В всхлипах февральских - Боже! -
Плавали города.
Господи - бледнокожий,
Стынет в глазах вода...
Да никогда.

Облака след белесый.
Ветра удары - в грудь.
Боже - мягковолосый,
Может, когда-нибудь?...
Просто забудь.

Да. Расшатались нервы.
Город почти незряч.
В тысячу двести первый
Раз - уносило вскачь...

Больше не плачь.

Нет, доктор, меня не портят – а умирают.
Вспороли все мои струны подряд, пройдохи.
Они меня не умеют. Перевирают.
Фальшивят меня, бросают на полувздохе.

Играют меня по-школьному, зло, громоздко,
Не чувствуют сути! Жалуешься – угрозы.
А если б они прислушались! Если б мозга
Коснулся сигнал – ведь были бы виртуозы!

Но вывернут так – себя не узнаешь в зеркале.
А я открываюсь искренне, без условий.
И плачу: За что ж вы так меня исковеркали?..
Они мне: Да ну, сам черт в тебе ногу сломит.

Мальчишки ведь, дети – что бы хоть понимали!
Хохочут, кричат, с размаху бьют по плечу!
Но вот расшалились, доктор, - и доломали.
Не трогайте, доктор, хватит.
Я не звучу.

Прежде, чем заклеймить меня злой и слабой, -
Вспомнив уже потом, по пути домой –
Просто представь себе, каково быть бабой –
В двадцать, с таким вот мозгом, хороший мой.

Злишься – обзавелась благодарной паствой,
Кормишь собой желающих раз в два дня?
Да. Те, кто был любим – ни прощай, ни здравствуй.
Тем, кто остался рядом – не до меня.

С этой войной внутри – походи, осклабясь,
В сны эти влезь – страшней, чем под героин,
После мужчин, - да, я проявляю слабость, -
Выживи, возведи себя из руин,

Пой, пока не сведет лицевые мышцы,
Пой, даже видя, сколько кругом дерьма.
Мальчик мой, ты не выдержишь – задымишься,
Срежешься, очень быстро сойдешь с ума.

Нет у меня ни паствы, ни слуг, ни свиты.
Нет никаких иллюзий – еще с зимы.
Все стало как обычно; теперь мы квиты.
Господи,
Проапгрейди и вразуми.

***

Отдайте меня букетом – одной певице.
Гвоздиками, васильками, лозой, драценой.
Пускай она обольет меня драгоценной
Улыбкой своей и бросит лежать за сценой.
Она королева.
Все остальные – вице-.

Сажает тебя в партер к себе как в корытце,
Купает в горячем голосе, как младенца,
Закутывает в сиянье, как в полотенце, -
И больше тебе совсем никуда не деться,
Нигде от нее не скрыться.

Ни фокусов, ни лукавства, ни грана фальши.
Ни рынка, ни секса – нет никакой игры там.
Выходишь с ее концерта раздетым, вскрытым,
Один, как дурак, с разбитым своим корытом,
И больше не знаешь в принципе, как жить дальше.

Все прошлое – до секунды отменено.
Такая она, Нино.

***

Жирным в журналах – желчь, ни строки о жертвах.
В жаркой зловонной жиже живем – без жабров.
Из бижутерии – тяжеленный жернов
Дежурных жанров.

Щелочь уже по щиколотки – дощечки
Тащит народ, чтоб как-то перемещаться.
Щурится по-щенячьи на солнце, щёчки
Щуплые улыбает – и ищет счастья.

Счастье все хнычет, перед окном маячит,
Хочет войти и плачет, чет или нечет.

Память меня совсем ничему не учит.
Время совсем не лечит.

С ним внутри я так быстро стану себе тесна,
Что и ртами начнем смыкаться совсем как ранами.
Расставаться сойдемся рано мы
В нежилое пространство сна.

Будет звон: вот слезами дань, вот глазами донь.
Он словами засыплет пафосными, киношными.
И заржавленно, будто ножнами
Стиснет в пальцах мою ладонь.

Развернусь, и толпа расступится впереди.
И пойду, как по головешкам, почти без звука я –
Руку сломанную баюкая,
Как ребеночка, на груди.

Автодорога
Средь узких троп –
Бог недотрога
И мизантроп.

Он там, где камни
И где иврит.
Он ни фига мне
Не говорит.

Мы так устали,
Что жди беды.
Я не из стали,
А из воды.

Велели сбацать
Тексток опять.
Мне девятнадцать –
А им ноль пять

И чипсов к пиву.
И их орда.
Я терпелива
И не горда –

Прав тот, кто платит.
И двух купюр
На ужин хватит
И маникюр.

Ведь что б эпоха
Ни принесла –
Талант подохнет
Без ремесла.

Я стану злее.
Вот к октябрю.
Повеселею
И закурю –

К беседе, к кофе ль,
В полночный бред –
Мой скучен профиль
Без сигарет.

Кувшинкой поздней
Взойду со дна.
Начну серьезнеть
И жить одна.

Скажу – I did it!
И за версту
Господь увидит,
Как я расту.

Большой, как солнце –
In God We Trust –
Он улыбнется
И денег даст.