Работает c 2006 года
Пользователей > 55-ти тыс.
Доход в день: > 15 wmr
Выплат: обработка заявки 1 час (минимум 10 wmr)
Работа – Письма, серфинг, задания.
Основная специализация этого проекта серфинг за wmr через программу ipgold surfer. В системе также можно зарабатывать деньги, – выполняя задания в автоматическом режиме. Чтение писем также на Ваше усмотрение.

- При работе – серфинг за wmr в аккаунт насчитывается 0,05 wmr за просмотр (50 wmr – 1000 посещений). ipgold ru – показывает сайты для просмотра в количестве заданными настройками рекламодателя. Рекомендованное время работы в начале каждого часа. Пик доступных сайтов 00,00 по Москве. Работать можно как через браузер, так и через их программу ipgold surfer (лучше – больше доступных сайтов), скачать ее можно внутри аккаунта. Количество доступныз просмотров зависит от гео-временного тартегинта настроек показа.

Чтение писем на ipgold – Вы можете включить в настройках, – получать письма от рекламодателей, за что вы будете получать 0,075 wmr (одна из самых высоких оплат).

- Выполнять задания от ipgold ru. Все предложенные задания выполняются без проверки заказчика, по методу – выбери правильный ответ. Если Вам не интересно выполнять задания, то его можно заблокировать и Вам оно больше не будет показано. Все задания проверяются модератором (по моему опыту достаточно жестко). В случаи попыток ответов наугад пользователь может быть заблокирован на некоторое время в случаи 2-неправильных ответов со штрафными санкциями.

Типы заданий:

- Ответы на вопросы – при просмотре сайта Вам необходимо внимательно прочитать вопрос и найти на него ответ внутри сайта. Оплата – 0,1 wmr

- Посещение сайта и 1 клик – Вам будет необходимо кликнуть по ссылке или по баннеру и ответить на контрольный вопрос. За правильный ответ вы получаете 0,12 wmr.

- Просмотр сайта с 2 кликами – задание по сложнее, но более мотивированное оплатой 0,15 wmr.

- Задания на регистрацию – есть 2 вида заданий: с подтверждением и без e-mail. Задача посетителя зарегистрироваться на предложенном сайте и ответить на контрольный вопрос. Обычно вопросы эти связаны с особенностями аккаунта, либо Вам приходит ответ от рефера через внутреннюю почту автоматически после регистрации. Оплата за такие регистрации 0,4 wmr и 1,2 wmr.

ipgold ru отзывы – среди работающих на дому, ipgold позиционируется как серфинг за wmr. Это характеризирует как полно автоматическую систему, как на заданиях, так и на просмотре сайтов. Есть негативные отзывы, но это только новички так могут по неопытности писать. Лучше всего посещать портал раз в день, выполняя всю предложенную работу.

Регистрация на iipgold

В тишине закатной напевают дети. Ручей прохладный, источник светлый!

Дети

Что хранишь ты в дивном веселом сердце?

Я

Перезвон дальный, утонувший в небе.

Дети

Вот ты и уходишь из тихого сквера. Ручей прохладный, источник светлый!

Что несешь ты в пальцах своих весенних?

Я

Кровь алой розы и первоцветы.

Дети

Омой их водою нашей старой песни. Ручей прохладный, источник светлый!

Что на губах чуешь сочных и свежих?

Я

Привкус костей и череп моей смерти.

Дети

Испей воды чистой нашей старой песни. Ручей прохладный, источник светлый!

Куда ж ты уходишь из тихого сквера?

Я

К неведомым магам, к далеким принцессам.

Дети

У кого спросил ты дорогу поэтов?

Я

У источников светлых из старой песни.

Дети

Ну, а землю и море ты оставишь навеки?

Я

Наполнилось огоньками мое шелковое сердце, колокольным забытым звоном, пчелами и златоцветом; путь мой лежит далеко, уйду за горные цепи, уйду за шири морские поближе к звездам небесным, буду просить я бога, чтоб мне вернул во владенье древнюю душу ребенка, вскормленную легендой, в шапке с веселым плюмажем, с мечом деревянным детским.

Дети

Вот ты и уходишь из тихого сквера. Ручей прохладный, источник светлый!

Окутана дымкой тревожных желаний, идешь, омываясь вечерней прохладой. Как вянущий нард эти сумерки плоти, увенчанной таинством женского взгляда.

Несешь на губах чистоты неиспитой печаль; в золотой дионисовой чаше бесплодного лона несешь паучка, который заткал твой огонь неугасший в цветущие ткани; ничей еще рот на них раскаленные розы не выжег.

Несешь осторожно в точеных ладонях моточек несбывшихся снов и в притихших глазах горький голод по детскому зову. И там, во владеньях мечты запредельной, виденья уюта и скрип колыбели, вплетенный в напев голубой колыбельной.

Лишь тронь твое тело любовь, как Церера, ты в мир снизошла б со снопами пшеницы; из этой груди, как у девы Марии, могли бы два млечных истока пробиться.

Нетронутый лотос, ничьи поцелуи во мгле этих пламенных бедер не канут, и темные волосы перебирать, как струны, ничьи уже пальцы не станут.

О таинство женственности, словно поле, ты ветер поишь ароматом нектара, Венера, покрытая шалью манильской, вкусившая терпкость вина и гитары.

О смуглый мой лебедь, в чьем озере дремлют кувшинки саэт, и закаты, и звезды, и рыжая пена гвоздик под крылами поит ароматом осенние гнезда.

Никто не вдохнет в тебя жизнь, андалузка, тебя от креста не захочет избавить. Твои поцелуи - в ночи безрассветной среди виноградников спящая заводь.

Но тени растут у тебя под глазами, и в смоли волос пробивается пепел, и грудь расплывается, благоухая, и никнет спины твоей великолепье.

Горишь ты бесплодным огнем материнства, скорбящая дева, печали пучина, высокие звезды ночные, как гвозди, все вогнаны в сердце твое до единой.

Ты - плоть Андалузии, зеркало края, где женщины страстные муки проносят, легко веерами играя. И прячут под пестрой расцветкой нарядов, под сжатой у самого горла мантильей следы полосующих взглядов.

Проходишь туманами Осени, дева, как Клара, Инее или нежная Бланка; тебе же, увитой лозой виноградной, под звуки тимпана плясать бы вакханкой.

Глаза твои, словно угрюмая повесть о прожитой жизни, нескладной и блеклой. Одна среди бедной своей обстановки глядишь на прохожих сквозь мутные стекла. Ты слышишь, как дождь ударяет о плиты убогонькой улочки провинциальной, как колокол где-то звонит одиноко, далекий-далекий, печальный-печальный.

Напрасно ты слушаешь плачущий ветер никто не встревожит твой слух серенадой. В глазах, еще полных привычного зова, все больше унынья, все больше надсада; но девичье сердце в груди изнуренной все вспыхнуть способно с единого взгляда.

В могилу сойдет твое тело, и ветер умчит твое имя. Заря из земли этой темной взойдет над костями твоими. Взойдут из грудей твоих белых две розы, из глаз - две гвоздики, рассвета багряней, а скорбь твоя в небе звездой возгорится, сияньем сестер затмевая и раня.

Пальцами нежными,
Пальцами тонкими
Тихо играю я
Струнами звонкими.
Пальчики теплые,
Пальчики девичьи
Долго ль прядете вы
Нить бесконечную?
Пальцы для радости,
Пальцы для музыки,
Что ж вы страдаете?
Страх необузданный...
Пальцы не в роскоши,
Пальцы не в золоте,
Я не хочу спешить,
Гнать свою молодость...
Этими теплыми
Слабыми пальцами
Вышью узоры я
Сидя за пяльцами.
В ночи тоскливые
Плачу, и думаю:
Где ж ты, любимый мой,
Знал ли любовь мою?
Днем ли, аль ночью ли
Я одинокая,
Здесь на краю земли
Жду тебя, сокола...

Путь убивает идущего.
Времени вечно в обрез.
От показного до сущего
много случайных словес.

Может, всю жизнь из-за робости
и упований на срок
я упускаю подробности,
будто меж пальцев песок.

В память, где явь перекрещена
клейкими лентами снов,
смотрит растерянно женщина
красноречивее слов.

Так, отражая по-разному
улиц неоновый свет,
ищут собратьев по разуму
странники с дальних планет,

или, пугая свидетелей
цепкими иглами глаз,
ищут сироты родителей,
исподволь, в каждом из нас.

Взор поступательно движется
в тесном пространстве меж стен,
если потеря отыщется,
что предлагают взамен?..

нашла тут

Когда в переливы атласа оденется луг молодой
И пышно покроются горы сквозной семицветной фатой, –
Земля, словно царственный мускус, бесценный струит аромат,
И пестрой семьей попугаев блестящие ивы стоят.
Вчерашний предутренний воздух поведал о близкой весне.
Хвала тебе, северный ветер, за радость, врученную мне!
Развеянной мускусной пылью ты снова затеял играть,
А сад – цветоносных красавиц повсюду расставил опять.
Чубучника белые бусы вновь блещут из влажных долин,
И вновь на иудином древе горит бадахшанский рубин.
И розы, как рдяные чаши, приподняты в светлую рань,
И тянет к земле сикомора свою пятилапую длань.
На ветках стоцветные перстни, в стоцветных покровах сады,
Жемчужины – в ливнях небесных, жемчужины – в струях воды.
И нежными красками неба стоцветно пылающий мир
Подобен почетным одеждам, что дал нам великий эмир.
И стан пробужденный эмира готов к выжиганью тавра.
Любви, песнопений и хмеля настала благая пора.
Как звезды средь чистого неба, сверкая в шелку луговом,
Войска развернулись на воле и встали шатер за шатром.
Ты скажешь: в любой из палаток влюбленная дремлет чета,
И каждая в поле травинка любовной игрой занята.
Звучат среди зелени струны, все поле напевов полно,
И звонко сдвигаются чаши, и кравчие цедят вино.
Смущенных красавиц упреки, объятья, любовные сны,
Певцами разбуженный воздух несет дуновенье весны.
Зеленая степь необъятна, как некий второй небосвод,
Ее травяная равнина – пространство безбрежное вод.
В том море виднеется судно, но дышит оно и бежит!
А в небе звезда полыхает и по небу мчаться спешит.
Гора ль повстречается – судно возносится на гору ту,
А встретится солнце – набросит звезда свою тень на лету.
Ужели не чудо природы, что солнце закрыто звездой?
Ужели не чудо и судно, что степью плывет, как водой?
Костры, словно желтые солнца, горят у широких ворот,
Ведущих к шатру золотому, где шах многославный живет.
Мирьядом светящихся копий щетинится пламя костров:
Червонным текучим расплавом то пламя назвать я готов.
Орудья тавра багрянеют, в огне раскалившись давно:
Так в пламенно зрелом гранате багряно пылает зерно.
Вот – дикие кони степные: не мыслят они о тавре.
Вот – юношей зорких отряды: дивлюсь их отважной игре.

Но им ли соперничать с шахом? Хвалю его доблестный жар:
Он скачет с петлей наготове, как юноша Исфандиар.
Петля изгибается, вьется, подобно прекрасным кудрям.
Но помни: крепка ль ее хватка – ты скоро изведаешь сам.
Всечасно иные изгибы в искусной петле узнаю:
Как будто жезлом Моисея ее превратили в змею.
Она, исхпщренная, краше девических юных кудрей
И крепче испытанной дружбы старинных и верных друзей.
Коня за конем приводили, готовясь им выжечь тавро,
И наземь валили ретивых, арканом опутав хитро.
На каждом коне ожерелье, как горлицы дикой убор, –
Аркан венценосца, который над миром державу простер.
Кто б ни был веревкой охвачен, петлей перекручен вдвойне,
Носить ему знак падишаха на лбу, на плече, на спине!

Она пристально смотрела на меня, а я все не мог понять, где прежде я
видел эту девушку. Ее влажный тревожный взгляд заблестел в неровном свете
керосиновой лампы, и я вспомнил - мне каждую ночь снится эта комната и
лампа, и каждую ночь я встречаю здесь девушку с тревожными глазами. Да-да,
именно ее я вижу каждый раз, переступая зыбкую грань сновидений, грань яви и
сна. Я отыскал сигареты и закурил, откинувшись на спинку стула и балансируя
на его задних ножках, - терпкий кисловатый дым заструился кольцами. Мы
молчали. Я - покачиваясь на стуле, она - грея тонкие белые пальцы над
стеклянным колпаком лампы. Тени дрожали на ее веках. Мне показалось, я
должен что-то сказать, и я произнес наугад: "Глаза голубой собаки", - и она
отзвалась печально: "Да. Теперь мы никогда этого не забудем". Она вышла из
светящегося круга лампы и повторила: "Глаза голубой собаки. Я написала это
повсюду",
Она повернулась и отошла к туалетному столику. В круглой луне зеркала
появилось ее лицо - отражение лица, его оптический образ, двойник, готовый
раствориться в трепетном свете лампы. Грустные глаза цвета остывшей золы
печально посмотрели на меня и опустились, она открыла перламутровую
пудреницу и коснулась пуховкой носа и лба. "Я так боюсь, - сказала она, -
что эта комната приснится кому-нибудь еще, и он все здесь перепутает." Она
щелкнула замочком пудреницы, поднялась и вернулась к лампе. "Тебе не бывает
холодно?" - спросила она. "Иногда бывает..." - ответил я . Она раскрыла
озябшие руки над лампой, и тень от пальцев легла на ее лицо. "Я, наверно,
простужусь, - пожаловалась она. - Ты живешь в ледяном городе".
Керасиновый огонек делал ее кожу медно-красной и глянцевой. "У тебя
бронзовая кожа, - сказал я. - Иногда мне кажется, что в настоящей жизни ты
должна быть бронзовой статуэткой в углу какого-нибудь музея". "Нет, -
сказала она. - Но порой мне и самой кажется, что я металлическая - когда я
сплю на левом боку и сердце гулко бьется у меня в груди". - "Мне всегда
хотелось услышать, как бьется твое сердце". - "Если мы встретимся наяву, ты
сможешь приложить ухо к моей груди и услышишь". -"Если мы встретимся
наяву..." Она положила руки на стеклянный колпак и промолвила: "Глаза
голубой собаки. Я всюду повторяю эти слова".
Глаза голубой собаки. С помощью этой фразы она искала меня в реальной
жизни, слова эти были паролем, по которому мы должны были узнать друг друга
наяву. Она ходила по улицам и повторяла как бы невзначай: "Глаза голубой
собаки". И в ресторанах, сделав заказ, она шептала молодым официантам:
"Глаза голубой собаки". И на запотевших стеклах, на окнах отелей и вокзалов
выводила она пальцем: "Глаза голубой собаки". Люди вокруг лишь недоуменно
пожимали плечами, а официанты кланялись с вежливым равнодушием. Как-то в
аптеке ей почудился запах, знакомый по снам, и она сказала аптекарю: "Есть
юноша, которого я вижу во сне. Он всегда повторяет: "Глаза голубой собаки".
Может быть вы знаете его?" Аптекарь в ответ рассмеялся неприязненно и отошел
к другому концу прилавка. А она смотрела на новый кафельный пол аптеки, и
знакомый запах все мучил и мучил ее. Не выдержав, она опустилась на колени и
губной помадой написала на белых плитках: "Глаза голубой собаки". Аптекарь
бросился к ней: "Сеньорита, вы испортили мне пол. Возьмите тряпку и сотрите
немедленно!" И весь вечер она ползала на коленях, стирая буквы и повторяя
сквозь слезы: "Глаза голубой собаки. Глаза голубой собаки". А в дверях
гоготали зеваки, собравшиеся посмотреть на сумасшедшую.
Она умолкла, а я все сидел, покачиваясь на стуле. "Каждое утро, -
сказал я, - я пытаюсь вспомнить фразу, по которой должен найти тебя. Во сне
мне кажется, что я хорошо заучил ее, но проснувшись, я не могу вспомнить ни
слова". - "Но ты же сам придумал их!" - "Да. Они пришли мне в голову потому,
что у тебя пепельные глаза. Но днем я не могу вспомнить даже твоего лица".
Она стиснула в отчаянии пальцы: "Ах, если бы нам знать по крайней мере
название моего города!"
Горькие складки легли в уголках ее губ. "Я хочу до тебя дотронуться", -
сказал я. Она вскинула глаза, я язычки пламени заплясали в ее зрачках. "Ты
никогда не говорил этого", - заметила она. "А теперь говорю". Она опустила
глаза и попросила сигарету. "Почему же, - повторила она, - мне никак не
вспомнить название своего города?" - "А мне - наши заветные слова", - сказал
я. Она грустно улыбнулась: "Эта комната снится мне так же, как и тебе". Я
поднялся и направился к лампе, а она в испуге отступила назад, опасаясь, что
я случайно заступлю за невидимую черту, пролегающую между нами. Взяв
протянутую сигарету, она склонилась к огоньку лампы. "А ведь в каком-то
городе мира все стены исписаны словами "глаза голубой собаки", - сказал я. -
Если я вспомню эти слова, я отправлюсь утром искать тебя по всему свету". Ее
лицо осветилось красноватым огоньком сигареты, она глубоко затянулась и,
покручивая сигарету в тонких пальцах сказала: "Слава богу. Я, кажется,
начинаю согреваться", - и проговорила нараспев, будто повторяя за пишущим
пером: "Я... начинаю... - она задвигала пальцами, будто сворачивая в
трубочку невидимый листок бумаги по мере того, как я прочитывал написанные
на нем слова, - согреваться..." - бумажка кончилась и упала на пол -
сморщенная, крохотная, превратившаяся в пыль золы. "Это хорошо, - сказал я.
- Мне всегда страшно, когда ты мерзнешь".

Так мы и встречаемся с ней, вот уже несколько лет. Порою в тот момент,
когда мы находим друг друга в лабиринте снов, кто-то там, снаружи, роняет на
пол ложечку, и мы просыпаемся. Мало-помалу мы смирились с печальной истиной
- наша дружба находится в зависимости от очень прозаических вещей.
Какая-нибудь ложечка на рассвете может положить конец нашей короткой
встрече.
Она стоит за лампой и смотрит на меня. Смотрит так же, как в первую
ночь, когда я очутился среди сна в странной комнате с лампой и зеркалом и
увидел перед собой девушку с пепельными глазами. Я спросил: "Кто вы?" А она
сказала: "Не помню..." - "Но мы, кажется, уже встречались?" - "Может быть.
Вы могли сниться мне, в этой самой комнате".- "Точно! - сказал я. - Я видел
вас во сне". - "Как забавно, - улыбнулась она. - Значит, мы с вами
встречаемся в сновидениях?"
Она затянулась, сосредоточенно глядя на огонек сигареты. И мне опять
показалось, что она - из меди, но не холодной и твердой, а из теплой и
податливой. "Я хочу дотронуться до тебя", - повторил я. "Ты все погубишь, -
испугалась она. - Прикосновение разбудит нас, и мы больше не встретимся". -
"Вряд ли, - сказал я. - Нужно только положить голову на подушку, и мы
увидимся вновь". Я протянул руку, но она не пошевелилась. "Ты все
погубишь... - прошептала она. - Если переступить черту и зайти за лампу, мы
проснемся заброшенные в разные части света".- "И все же", - настаивал я. Но
она лишь опустила ресницы: "Эти встречи - наш последний шанс. Ты же не
помнишь ничего наутро". И я отступил. А она положила руки на лампу и
пожаловалась: "Я никогда не могу заснуть после наших встреч. Я просыпаюсь
среди ночи и больше не могу сомкнуть глаз - подушка жжет лицо, и я все
твержу: "Глаза голубой собаки. Глаза голубой собаки".
"Скоро рассвет, - заметил я. - Последний раз я просыпался в два часа, и
с тех пор прошло много времени". Я подошел к двери и взялся за ручку.
"Осторожнее, - предупредила она. - За дверью живут тяжелые сны". - "Откуда
ты знаешь?" - "Совсем недавно я выходила туда и с трудом вернулась назад. А
проснувшись, заметила, что лежу на сердце". - Но я все же приоткрыл дверь.
Створка подалась, и легкий ветерок принес снаружи запах плодородной земли и
возделанной пашни. Я повернул к ней голову и сказал: "Тут нет коридора. Я
чувствую запах поля". - "Там, за дверью, - сказала она, - спит женщина,
которая видит поле во сне. Она всегда мечтала жить в деревне, но так никогда
и не выбралась из города". За дверью светало, и люди повсюду уже начали
просыпаться. "Меня, наверное, ждут к завтраку", - сказал я.
Ветер с поля стал слабее, а потом стих. Вместо него послышалось ровное
дыхание спящего, который только что перевернулся в постели на другой бок.
Стих ветерок, а с ним умерли и запахи.
"Завтра мы непременно узнаем друг друга, - сказал я. - Я буду искать
женщину, которая пишет на стенах: "Глаза голубой собаки". Она улыбнулась
грустно и положила руки на остывающий колпак лампы: "Ты ничего не помнишь
днем". Ее печальный силуэт уже начал таять в предутреннем свете. "Ты
удивительный человек, - сказала она. - Ты никогда не помнишь своих снов".

Габриэль Гарсиа Маркес. 1950 г.

Здравствуй, Кора! Сколько листьев, сколько птиц! Сколько мы уже не виделись? Два года? Или все-таки три? И я не знаю... Но самое главное - это то, что я тебе пишу. Как ты? Все шелушишься? А я все так же, Кора. Все брожу. От дома к дому. Только передохнуть негде. Ты ведь одна у меня. Единственная, с кем так тихо сидеть. Помнишь, как я тебе читал стихи, а потом заснул? Проспал, сидя, два часа. А проснувшись, обнаружил на коленях желтый лист. Что это было: "спасибо" или одеяло? Я вот думаю, что все-таки это было одеяло. Тепло, Кора. Знаешь, ты очень теплая. А когда в тебе поет скворец, ты дрожишь. Я специально ухо прикладывал. Ты шершавая и теплая. Я тебе новое стихотворение принес. Только не думай, что оно грустное. Вовсе нет. И вообще, грустных стихов не бывает. Оно точно такое же, как та изба рядом с тобой. Разве изба может быть грустной? Вот и я так думаю..

Ян Твардовский
В 33 года стал священником.
Умер в 2006 году в возрасте 90 лет.

...А ко мне Крысолов не заходит на чай. Видно, мимо лежит его путь моей зимней норы... Вот такая печаль...
Но когда по ночам не уснуть, я спускаюсь один под раскидистый дождь и бреду вдоль несметных огней... И когда пробирает знакомая дрожь, закрываю глаза, чтоб ясней можно было представить, как было тогда, летней ночью три года назад, как по стеклам бежала, бежала вода, как легко, как почти наугад мы шагали, шагали, шагали за ним, вдоль проспекта под теплым дождем, и за нашей спиной гасли, гасли огни, и казалось, вот-вот мы дойдем до той самой черты, и безликий Флейтист мне подмигивал из-за плеча, и мотив его флейты, спокоен и чист, плыл над миром...
А Город молчал.
Город слушал, как наши стихали шаги, как стекала по лицам вода, и молчал. Провожал, отпустив все долги. Слушал флейту. Молчал. И тогда...
Крысолов не заметил, что кто-то отстал. Дождь стирал с мостовой шорох ног... И тогда - я вдруг понял, как Город устал, как он стар, и как он одинок...
Что ж. С тех пор я частенько не сплю по ночам. Жду - быть может, раздастся звонок... Но ко мне Крысолов не заходит на чай. Видно, путь его мимо пролег.

Лин Лобарев, 1995