-Рубрики

  • (0)

 -Видео

спаньчь боб
Смотрели: 162 (1)

 -Музыка

 -Битвы

Кто лучше выглядит?

Я голосовал за Didara_kissa


Alyzabet
Голосовать
VS
Didara_kissa
Голосовать

Прикиньте, еще есть много других битв, но вы можете создать свою и доказать всем, что вы круче!

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в -Мученик_Саша-

 -Подписка по e-mail

 

 -Сообщества

Участник сообществ (Всего в списке: 2) Аниме_галерея Anime_Manga

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 07.05.2010
Записей:
Комментариев:
Написано: 291





футбол!!

Четверг, 08 Июля 2010 г. 00:38 + в цитатник
Футбол начался в 21:30 . между Германией и Испании .во 2-ом матче забили гол немцам . " ДОМА СТАЯЛ МАТ ПЕРЕМАТ ". ну не дома , а у мЕНЯ в голове . дома был папа . ну естественно папа и сестра болели за Испанию . я за германию .


СЧЁТ 1-0 В ПОЛЬЗУ ИСПАНИЮ!


Понравилось: 30 пользователям

Японскій ресторан

Вторник, 06 Июля 2010 г. 16:05 + в цитатник
НУ так вот я вчера шел домой с сестрой .Ну мы болтали о аниме .НУ вы поняли ЯОЙ , ХЕНТАЙ , ЭТТИ , ЮРИ. ну вы не думайте что !
ну и тут звонит папа и говорит чтобы мы шли в японский ресторан и заказывали что захотите . Мы пришли заказали и начали учиться есть палочками . Это было жестоко . Мама говорит так , папа так а сестра психует потому что не умеет . Мы заказали Текка маки , Канпэки ,Кари со свининой , Клубничный мо_хито , Рамен с курицей , Темппаньяки рис не помню с чем .



и в конце счет
166950
 (700x525, 91Kb)

Ппинц персии

Вторник, 01 Июня 2010 г. 12:03 + в цитатник
Я смотрел фильм принц персии ! мне оч понравилсЯ!
 (596x400, 39Kb)

Без заголовка

Воскресенье, 30 Мая 2010 г. 23:17 + в цитатник
Это цитата сообщения brouillasse [Прочитать целиком + В свой цитатник или сообщество!]

Схемы.

Удаляю старые схемки оформления,может кому что-нибудь пригодиться :

1.
Название: #j-rock#
Автор: brouillasse
Создана: 18.08.2009 10:10
Скопировали: 3 раз
Установили: 5 раз
Примерить схему | Cохранить себе


2.
Название: Старые карты by Hana ni arashi
Автор: -Hana-
Создана: 10.09.2008 20:46
Скопировали: 53 раз
Установили: 28 раз
Примерить схему | Cохранить себе


3.
Название: Чёрно-зелёная
Автор: Linkatesti
Создана: 09.05.2008 21:40
Скопировали: 40 раз
Установили: 4 раз
Примерить схему | Cохранить себе


4.
Название: Готический сон
Автор: Asa_Shigure
Создана: 24.05.2008 09:38
Скопировали: 83 раз
Установили: 14 раз
Примерить схему | Cохранить себе


5.
Название: merveille
Автор: AmazonianDreams
Создана: 04.11.2009 03:31
Скопировали: 60 раз
Установили: 43 раз
Примерить схему | Cохранить себе


6.
Название: Miss Butterfly
Автор: ZZLAYYA_ZEMFIRA
Создана: 04.08.2009 00:30
Скопировали: 52 раз
Установили: 46 раз
Примерить схему | Cохранить себе


7.
Название: chamber layout
Автор: Arkis
Создана: 23.01.2010 18:27
Скопировали: 138 раз
Установили: 93 раз
Примерить схему | Cохранить себе


8.
Название: Blues ~By Cant_stop~
Автор: Incognito_C
Создана: 14.02.2010 20:26
Скопировали: 382 раз
Установили: 355 раз
Примерить схему | Cохранить себе


9.
Название: где стынет свет и покой... ©
Автор: little_bit_of_love
Создана: 24.03.2010 19:12
Скопировали: 82 раз
Установили: 61 раз
Примерить схему | Cохранить себе


10.
Название: Я.П.
Автор: suflet_pereche
Создана: 17.12.2009 11:56
Скопировали: 19 раз
Установили: 12 раз
Примерить схему | Cохранить себе


11.
Название: camera by sacrifice
Автор: -Hana-
Создана: 12.11.2009 20:52
Скопировали: 133 раз
Установили: 97 раз
Примерить схему | Cохранить себе


12.
Название: красный гербарий
Автор: Arkis
Создана: 07.11.2009 15:15
Скопировали: 52 раз
Установили: 27 раз
Примерить схему | Cохранить себе


13.
Название: tulips by Hana ni arashi
Автор: -Hana-
Создана: 08.03.2009 21:42
Скопировали: 40 раз
Установили: 32 раз
Примерить схему | Cохранить себе


14.
Название: Пить тишину ~By Cant_stop~
Автор: Incognito_C
Создана: 31.08.2008 00:10
Скопировали: 92 раз
Установили: 30 раз
Примерить схему | Cохранить себе


15.
Название: Ad notam/1.by Hana_ni_arashi
Автор: -Hana-
Создана: 20.10.2008 23:04
Скопировали: 25 раз
Установили: 16 раз
Примерить схему | Cохранить себе



-----------------------------------------------------------------------
Greyson Michael Chance.Талантливый Мальчуган.Если сравнивать с Бибером,то он круче.Имхо х)


чёто мя занесло

Воскресенье, 23 Мая 2010 г. 22:27 + в цитатник
чёто мя занесло.я тут такое натворил,что мне стыдно((
оч оч стыдно и я прошу у всех прощение.
плиз извенити мя я не хотел!!!
и даже у самих читателей моего днева!!

дневвв

Пятница, 14 Мая 2010 г. 20:13 + в цитатник

 (500x364, 19Kb)

то что меня бесет

Пятница, 14 Мая 2010 г. 20:08 + в цитатник
мя бесит то что некаторые люди свои деевники закрывают или закрывают людям коментить их ну вы понимаете(((
а ещо меня выбешивает что ты сто раз просиш((((
не ну канечносначала я 1 раз попросил 2,3,4,5-100.
жесть правда

Аудио-запись: д грэй мэн

Четверг, 13 Мая 2010 г. 14:56 + в цитатник
Файл удален из-за ошибки в конвертации мэннн

Аудио-запись: Без заголовка

Четверг, 13 Мая 2010 г. 14:45 + в цитатник
Файл удален из-за ошибки в конвертации аниммее

любовь

Четверг, 13 Мая 2010 г. 14:39 + в цитатник
мне сегодня одна девачка в любви призналась))
но изначальна мне признались 2 кароче дальше
1 пришла ко мне на 3 уроке она в 8 классе кому нада
так вот потом 2 она тож 8
тольк на 15 мн поже
и там такое такое было что лучше не расказывать и маты и кулаки
и мне пришлось 8 кл отказать
она там се чуть вены не разрезала и мн пощочену дала больно у((

Аудио-запись: ))

Четверг, 13 Мая 2010 г. 14:35 + в цитатник
Файл удален из-за ошибки в конвертации )))

Аудио-запись: НАРУТТООО

Четверг, 13 Мая 2010 г. 14:19 + в цитатник
Файл удален из-за ошибки в конвертации нялююютя

Без заголовка

Четверг, 13 Мая 2010 г. 14:00 + в цитатник
Это цитата сообщения Power_gerl [Прочитать целиком + В свой цитатник или сообщество!]

Классное видео с классной музыкой)))

Мне это видео  понравилось больше всех(из тех которые у мя есть),особенно музыка))))




\\\\\\__________---------

Среда, 12 Мая 2010 г. 20:31 + в цитатник
Это цитата сообщения Haruko_Tanaka [Прочитать целиком + В свой цитатник или сообщество!]

Голубая луна (всем смотреть!)

музыка кому надо Николай Трубач и Борис Моисеев - Голубая Луна


болезнь

Вторник, 11 Мая 2010 г. 22:15 + в цитатник
знаете такую балезнь зелёнка ужс а не болезнь)) хд
тольк я не уверин что она так называеться)) ХД))
обычная простуда)) ХД))
тольк я её плох перенашу уф как дастала((
я проснулся дышать нечем((
мама дала мн дышать какуюто фгню ((
а ета балезнь у мя уже в 5 точке сидит)) хд)))


а ща боюсь спать ложиться((( уф
апять кашель буду((
а я кашлею как собака жесть


шоть ща успокоился ((( тортик ем))
а он с шеколадной крошкай )))
лад месце заканьчевается((
пока

Без заголовка

Воскресенье, 09 Мая 2010 г. 18:50 + в цитатник
liveinternet.ru/users/38031...126001736/
Вернуться домой удалось только часам к двум ночи - и это было поздно даже для Саске. Весь вечер они ругались с Сакурой, закрывшись у него в кабинете, - однако наверняка их ссору слышал даже последний чуунин-стажёр, охранявший ворота. Какого чёрта он...

Метки:  

кот !!

Воскресенье, 09 Мая 2010 г. 16:14 + в цитатник
Так вот дело было так.
Моя семья собиралась на шешлыки.Они были такииими вкусными ням-ням.Дальше.Сложили сумки . А кот залез в сумку и некто его не заметел.И вот пришли в парк,открыли сумку ,и,ион выпрыгнул из сумки.
И мы гонялись за ним повсему парку.Это было ужасно!!!! И вконце концов мы его дагнали!!
Я пришол дамой и засунул себе в рот льда штуки 4 !!!:mms_molniya:

мароженое!!!

Суббота, 08 Мая 2010 г. 20:34 + в цитатник
я ем мороженое))
оно такое вкусное))

Последнее лето 5

Суббота, 08 Мая 2010 г. 12:31 + в цитатник
Вернуться домой удалось только часам к двум ночи - и это было поздно даже для Саске. Весь вечер они ругались с Сакурой, закрывшись у него в кабинете, - однако наверняка их ссору слышал даже последний чуунин-стажёр, охранявший ворота.

Какого чёрта она вообще туда пришла?!

Он же просил, нет, приказал, чтобы его не беспокоили - и вот, сначала сын, озаботившийся тайной Мангекьо Шарингана, а потом жена, которая в последнее время считала своим долгом проходить с ним по утрам половину дороги до госпиталя, а теперь ещё и решила зайти вечером на работу.

Это всё чёртово ожерелье - после него она стала такой.

Наруто вечно подкидывал идеи, от которых всем становилось только хуже. Как не было мозгов, так и не осталось!

Хокаге, твою мать.

- Наруто бы не стал так обращаться со своим сыном! - кричала Сакура, и Саске трясло от злости.

- Ну и шла бы к Наруто! Пошла же ко мне.

- Если бы можно было повернуть время вспять, то пошла бы, не сомневайся!

- Да нужна ты ему! Сколько раз он к нам заходил, чтобы с тобой повидаться, не посчитаешь?

Она замолчала, и он ощутил злое удовлетворение.

- Я. Всего лишь. Прошу. Чтобы. Ты. Нормально. С ним. Разговаривал! - сказала Сакура с нажимом. - Я… я не желаю больше слышать, как мой ребёнок говорит о том, что не хотел бы появляться на свет!..

- Да что ты, вспомнила, наконец, о его существовании? - издевательски спросил Саске. - Не надо, Сакура, тебе было наплевать на него все эти годы не меньше, чем мне! Ты же всё с младшим возилась, вот и получай теперь!

На этот раз она не выдержала. Губы у неё предательски задрожали, в зелёных глазах собрались слёзы.

Саске чуть не застонал - он ненавидел женский плач.

Ненавидел с того дня, когда она ждала его у ворот Конохи двадцать четыре года назад и рыдала, умоляя его не уходить или хотя бы взять её с собой.

Ну вот он тут, он её муж, у них двое детей, чего ей ещё надо?!

Кажется, она говорила тогда: «я сделаю для тебя всё, что угодно, только останься со мной»?

Дура.

Не сдержавшись один раз, Сакура продолжала плакать всю дорогу до дома - безмолвно лила слёзы, надеясь, наверное, что из-за пошедшего вдруг дождя никто этого не заметит, однако Саске видел.

Она ревела и сейчас, рухнув на диван в гостиной и подвывая каждые десять минут так хрипло, словно ей было плохо с сердцем.

Саске ходил из угла в угол по коридору на втором этаже и стискивал кулаки каждый раз, когда слышал доносившийся снизу стон.

Его терзали злость, раздражение… и ещё что-то, смутно похожее на страх. Он проходил мимо двери в комнату сыновей - и каждый раз рука будто сама тянулась её приоткрыть - однако он одёргивал себя и шёл дальше. С тем, чтобы вернуться через две минуты.

Он не сделает этого, успокаивал себя Саске.

Я хорошенько напугал его сегодня, он меня боится.

Он не сделает, не решится, не посмеет, он ничего не знает про Мангекьо, у него нормальные отношения с братом.

И каждый раз словно смеялся кто-то внутри противным, ехидным, тоненьким смехом: сделает, решится, посмеет, всё знает про Мангекьо, ненавидит брата.

«Я убью его, - думал Саске. - Если надо, убью».

«Но перед этим он успеет убить своего брата».

По спине стекала струйка ледяного пота; внизу надрывалась Сакура, словно волчица, оплакивающая своих детёнышей.

«Вчера он подрался с Узумаки. Завтра он убьёт его и получит Мангекьо, послезавтра убьёт брата и получит Вечный Мангекьо. И я не смогу его остановить, никто не сможет - потому что он мой сын».

Саске не выдержал и распахнул дверь в детскую. На секунду его обдало таким диким, звериным ужасом, какого он не испытывал с тех самых пор, когда вернулся поздним вечером из Академии и обнаружил дома гору трупов - одна из кроватей была пуста.

Однако потом он понял, что это кровать Мадары, а Изуна мирно спит в своей.

Он прикрыл дверь и прислонился к ней, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось так часто, что он подумал: нет, если дело пойдёт так и дальше, то приступ случится у него, а не у Сакуры.

Учиха Саске. Начальник полицейского корпуса. Гениальный шиноби, победивший Орочимару. Обладатель единственного в мире Мангекьо Шарингана.

Подох от инфаркта в тридцать шесть лет.

Он угрюмо усмехнулся.

Шторы в комнате были раздвинуты, и тёмно-фиолетовое небо за окном мерцало таинственным светом тысячи звёзд. Серебристые тени струились по полу, обвивали ножки кроватей, стелились по простыне, подбираясь к спящему Изуне. Саске никогда не верил ни в духов, ни в привидений, однако сейчас ему показалось, будто какое-то потустороннее существо, сотканное из лунного света, пробралось в комнату и пытается поиграть с его сыном, приласкать его.

Саске чуть не рассмеялся.

Нет, если в голову полезли такие мысли, то он, очевидно, свихнулся. ске никогда не верил ни в духов, ни в привидений, но сейчас почему-то подумалось: будто да слышал очередной её гортанный стон.

Он подошёл к Изуне, посмотрел на него сверху вниз, попытался представить на его месте того малыша с внимательным взглядом, которого когда-то обнаружил в своей комнате.

Младший сын раскинулся на постели, сбросив одеяло; подушка нашлась у него в ногах, простыни были сбиты. Спал Изуна в одних пижамных штанах, и Саске заметил, что он довольно сильно похудел и вытянулся - ну, так и должно было быть, организм весь ударился в рост.

Высокий будет, наверное, подумал он. Зачем-то куртку с собой в постель взял… Холодно ему, что ли?

Саске приподнял одеяло, чтобы укрыть его, и внезапно остро ощутил болезненную нелепость ситуации: когда дети были маленькими, он даже на руки их брать не хотел, а теперь…

Изуна внезапно проснулся, заметил его, испуганно и удивлённо распахнул чёрные глаза.

Ну ещё бы, отец ведь никогда не приходил к ним в комнату, не желал спокойной ночи, не прогонял чудовищ из-под кроватей.

«Мне в детстве часто снились кошмары».

«Мне тоже. И не только в детстве. Всегда. До сих пор».

С первого этажа донёслось какое-то особенно громкое рыдание Сакуры, и Изуна подскочил на кровати. Саске удержал его за руку, сказал:

- Спи, не надо спускаться.

- А что случилось? - спросил тот одними губами.

- Поссорились. Всё будет в порядке.

Небо за окном, прояснившееся было ненадолго, снова заволокло тучами; серебристые тени на полу затрепетали и рассеялись, как будто и не было их вовсе; сверкнула молния, и в её резком свете предметы в комнате превратились на миг в какую-то жуткую и гротескную пародию на самих себя. Потом послышался раскат грома.

Изуна вздрогнул.

… не желал спокойной ночи, не прогонял чудовищ из-под кроватей, не успокаивал во время грозы.

- Как экзамены? - внезапно спросил Саске.

И ощутил что-то похожее на гордость собой: вспомнил же!

Случайно вспомнил о том, что сегодня как раз тот день, ради которого его сын и учился пять лет в Академии.

- Сдал, - ответил Изуна чуть смущённо. - И нас уже распределили в команды.

Он назвал какие-то фамилии, однако Саске они ничего не сказали: он не знал даже, кто ведёт у его сына занятия, не говоря уж об именах его однокурсников.

- Завтра тебе снова в Академию?

- Да… встречаться с сенсеем. К девяти.

- Тогда спи давай.

Изуна кивнул и забрался под одеяло.

- Куртка-то тебе зачем? - вспомнил Саске.

Сын почему-то вздрогнул, замялся.

- …нужно, - наконец, сказал он не допускающим сомнений голосом.

«Детские тайны, - усмехнулся про себя Саске. - Такие значительные, такие серьёзные».

- Ладно, спи.

Он дождался, пока дыхание сына снова выровняется, а потом всё-таки сделал эту глупую, нелепую, ненужную уже вещь: поправил ему одеяло.

Спустившись вниз, он обнаружил, что Сакура, к счастью, перестала рыдать. Она сидела на диване, запрокинув распухшее от слёз лицо и отставив в сторону руку с пустым бокалом, словно механическая кукла, у которой в разгар веселья остановился завод.

На столике стояла наполовину пустая бутылка сливового вина.

- Отлично, - сказал Саске. - Теперь пить начнёшь?

- Три часа ночи, - хрипло ответила Сакура. - Три часа ночи! Где он?!

Учиха хмыкнул.

- Можно подумать, в первый раз дома не ночует. У Узумаки, наверное.

- Саске, ты не видел его лица, когда он от тебя выбежал! А я видела! У него был совершенно безумный взгляд, он ничего не соображал. Я боюсь…

Ну, даже если так - в этом случае Саске тем более предпочёл бы, чтобы старший сын дома не появлялся. Чем дальше он будет от своего брата, тем лучше. Полгода назад ему не понравилась затея с миссиями в Стране Молний, однако теперь он бы с удовольствием отправил Мадару в Кумогакуре ещё раз.

Надо будет поговорить с Наруто.

- Да всё с ним будет в порядке.

- Зачем он приходил к тебе на работу?

- Поделиться соображениями насчёт какого-то нелегального перехода шиноби через границу.

- Какими соображениями? - не унималась жена.

- Сакура, я тебе говорю, ерунда это всё. Пойдём спать.

Он даже не против был заняться сейчас сексом. Ссору продолжать не хотелось, настроение поднялось.

- Пойдём в постель. Я хочу тебя, - сказал Саске, думая, что это её обрадует - он ведь никогда раньше не говорил ей о своём желании.

Однако Сакура посмотрела на него такими глазами, как будто он предложил ей пойти на кладбище, выкопать труп и заняться любовью с ним. Бокал выпал у неё из руки и разбился на сотни осколков.

- Ты… ты чудовище!.. - выдохнула она и, вскочив с дивана, бросилась наверх.

Несколько секунд Саске тупо смотрел на разлетевшиеся по полу осколки.

Потом шагнул вперёд, схватил бутылку и хлебнул прямо из горла.

Отвратительное, кислое пойло. Как она могла такое пить?

- Дура! Дура чёртова! - выдавил он сквозь зубы.



***

«Не вернусь домой, и к чёрту всё это».

Оставшуюся половину дня Мадара провёл в бесцельных блужданиях по деревне. Пару раз он заходил в закусочную и ел что-то, не чувствуя вкуса; выкурил целую пачку сигарет и под конец так провонял дымом, что самому стало противно.

«А какая теперь разница».

Он ненавидел отца, ненавидел брата… ему было стыдно перед матерью, и в то же время он понимал, что никогда не сможет заставить себя извиниться перед ней или просто сказать, что не понял, что это была она.

«Не вернусь».

Деньги, к счастью, пока были, миссии тоже ещё никто не отменял, и Мадара был отнюдь не последним шиноби в этой деревне, что бы по этому поводу ни думали отец и Хаширама. Так что он вполне мог начать самостоятельную жизнь… Один.

И никто ему не нужен, даже придурок Тобирама.

Он пришёл к этому выводу и повеселел.

Решил с завтрашнего же дня начать поиски квартиры, а пока что переночевать… ну да хоть на скамейке в парке. Это чистюля Хаширама, наверное, скривился бы при такой мысли, а он не брезгливый, ему не привыкать.

Мадара купил какую-то еду - рыбу с рисом - в пластиковой упаковке, банку пива, ещё одну пачку сигарет и, чувствуя себя вполне довольным жизнью, устроился на первой попавшейся скамейке.

…А потом пошёл дождь - и всю его уверенность как будто смыло разразившимся ливнем.

Он сидел на скамейке, продрогший и насквозь промокший, его тошнило от курева и наспех проглоченного риса, капли дождя, тяжёлые, как будто свинцовые, лупили его по лицу, он вспоминал все сцены из детства, когда его обижали, не замечали, ругали, и чувствовал себя самым несчастным человеком на свете.

И самым одиноким.

Никому не было до него дела.

Даже придурку Узумаки, чёрт бы его побрал! Лучший друг…

Он вскочил со скамейки и бросился к дому Хокаге - убедиться в том, что Тобирамы там нет, или же, если он там есть, выслушать очередную тупую пошлую шутку и высказать, высказать этой сволочи всё, что о нём думает - что тот не может ни понять, ни посочувствовать, ни помочь, ни просто побыть рядом, когда… когда он так ему нужен, твою мать!

Дом Хокаге, разумеется, хорошо охранялся, однако Мадара без особых усилий проник в сад - лазейка была хорошо известна ему с детства. Когда-то они часто играли вчетвером среди карликовых деревьев, аккуратно подстриженных Хинатой-сан, которая увлекалась бонсаем. Сама она всегда смотрела на них с лёгкой улыбкой, но и обеспокоенно тоже: как бы не поломали всё, заигравшись…

Ночью эти деревья выглядели немного странно: словно маленькие безобидные демоны, обращённые в разгар пляски в причудливые сосны и клёны по воле какого-то чересчур весёлого, вроде Тобирамы, бога.

Мадара прошёл по мокрой траве, задевая кусты; те сопротивлялись вторжению незваного гостя, царапали ему руки, выливали за шиворот новые порции ледяной воды.

Злость его почти утихла и, поглядев на тёмные окна в комнате Тобирамы, он опустил голову.

Этот придурок, наверное, не ночует сегодня дома, как и обещал.

Почему он, собственно, ему не поверил?

Может, Узумаки уже давно гуляет по борделям, или вообще, чего доброго, завёл себе девушку, последовав примеру брата, - нельзя же быть таким озабоченным и не пытаться себе кого-нибудь найти.

Он постоял ещё немного под окнами дома. Только в одном из них, на первом этаже, горел свет - значит, почти все уже легли.

Зачем он сюда пришёл?

Здесь ему не место. Ему вообще нигде нет места.

Стиснув кулаки, он развернулся - и в этот момент дверь открылась, и на пороге появился человек.

Мадара вздрогнул.

- Х-хокаге-сама… - пролепетал он.

Обычно он называл его просто «Наруто-сан», однако сейчас ему действительно стало неловко - пробрался к нему ночью в сад, словно вор какой-то.

- Да что ж вы все заладили «сама» да «сама», - вздохнул тот. - Хаширама тоже… Я, благодаря вам, себя лет на шестьдесят уже чувствую.

- Наруто-сан, - поправился Мадара.

- Ну, уже лучше. - Хокаге шире распахнул дверь, кивнул ему. - Заходи.

- Нет, я…

«…пойду домой?»

Он же решил туда не возвращаться.

- Заходи-заходи.

Соблазн был велик: полоска света, проникавшая сквозь раскрытую дверь, выглядела такой уютной, а он был промокшим и усталым, ему хотелось помыться и спать, а не глядеть на беспросветно чёрное небо, скорчившись на каменной скамье и ёжась под порывами ледяного ветра.

«А почему бы, собственно, и нет?»

Он подошёл ближе. Наруто-сан пропустил его вперёд, а потом зашёл в дом сам и закрыл дверь.

- Хинату, я думаю, мы поднимать не будем - а не то она сразу отправит тебя сначала в ванную, а потом в постель с градусником под мышкой. Есть хочешь?

- Не знаю, - сказал Мадара.

Вместе они прошли на кухню, где Наруто-сан, пошарив по полкам, вытащил несколько упаковок быстрорастворимой лапши.

- Один рамен, - он развёл руками. - Мы-то с Тобирамой его любим, а вот ты, наверное, ненавидишь. Я прав?

- Ненавижу, - угрюмо согласился Мадара.

- Ну вот. Безобразие какое, в доме Хокаге нечего пожрать. Точнее, наверняка есть, просто мы не знаем, где эта еда лежит… Боюсь, всё-таки придётся разбудить Хинату.

От этого «мы» Мадаре сделалось совсем горько - как будто он был членом этой семьи, дружной и благополучной, где все вместе ужинали по вечерам, делились впечатлениями, шутили, подбадривали друг друга.

И они были готовы поделиться с ним своим счастьем - вот только он чувствовал себя, словно какой-то жалкий оборвыш, которого привели на праздник к богатому и великодушному меценату.

- Не надо, - сказал он. - Я правда не голодный. Я бы лучше спать пошёл.

Наруто-сан внимательно на него посмотрел.

- Ну как хочешь. У Тобирамы ляжешь или в свободной комнате? Сын, правда, спит уже, но я думаю, что переживёт, если ты его разбудишь.

Так Тобирама всё-таки дома?

Мадаре не хотелось себе в этом признаваться, но эта мысль его обрадовала.

- У Тобирамы.

Хокаге проводил его до лестницы.

- Поздно же вы ложитесь, Наруто-сан, - зачем-то сказал Мадара, неожиданно для самого себя.

- Работа, - вздохнул тот. - Хокаге не может забыть ни об одном прошении, каким бы глупым и незначительным оно ни казалось на первый взгляд - иначе это дерьмовый Хокаге. Хаширама мне помогает, но я же не могу заставить его сидеть в моём кабинете с утра до вечера, у него и своя жизнь есть. Девушка вот появилась. Нравится она тебе?

Голубые глаза смотрели на него с любопытством, не слишком-то подобающим человеку, занимающему столь важный пост, однако делавшим его лицо удивительно живым и располагающим.

- Нет, - честно ответил Мадара.

- Хм. Ну ладно. Спокойной ночи.

- Спокойной ночи.

Он поднялся по лестнице и раскрыл дверь в комнату Тобирамы. Тот спал на футоне, зарывшись головой в подушку, и, наверное, стоило разбудить его и попросить второй, однако сейчас хотелось тепла - хотя бы обычного физического тепла от человека, который спит рядом.

Мадара улёгся на футон, пихнул Тобираму локтём.

- Подвинься.

Тот поднял голову, непонимающе захлопал глазами.

- Учиха?! - И тут же весь расцвёл: - Учи-и-иха, я знал, что это когда-нибудь произойдёт! Ты пробрался ко мне в дом, как к тайному возлюбленному, чтобы провести со мной жаркую ночь, правда?

- Опять, - лицо Мадары искривилось. - Опять эти твои шутки! Ты только и знаешь, что шутить, шутить, шутить, тебе плевать на то, что мне сейчас вообще не до веселья, что мне сдохнуть хочется! Нет, тебе всё равно, и всегда было всё равно. Ты за повод для очередной шутки и собственного отца продашь, не сомневаюсь!

Тобирама перестал улыбаться.

«Сейчас он мне врежет, - подумал Мадара со странным спокойствием. - Но сколько можно молчать, чёрт побери».

Взгляд светло-серых глаз и в самом деле сделался на мгновение яростным, жестоким, однако затем Тобирама, очевидно, взял себя в руки.

- Успокойся, Учиха. Зачем сдохнуть? Может, пива хочешь?

- Да пошёл ты к чёрту со своим пивом! Это что - решение всех проблем?! Впрочем, ты разве знаешь, что такое проблемы! Они у тебя вообще когда-нибудь были? Сын Хокаге, заботливые родители, благополучная семья, талант, какой поискать и который тебе нахер сдался… Не то, что я, ублюдочный сын, который не нужен ни отцу, ни матери, ни друзьям, которых нет, - разве что брату, с которым только в игрушки играть.

К глазам подступили злые слёзы.

Тобирама выбрался из-под одеяла, сел, посмотрел на него сверху вниз.

- Я… я не знал, что у тебя всё так плохо.

- Да ты никогда ничего не знаешь! Ты хоть раз пытался меня понять?! Пусти, я уйду отсюда, какого хрена только припёрся, сам не понимаю…

Он рванулся было к двери, но Тобирама удержал его, толкнул обратно на футон и лёг рядом на живот, положив руку ему на грудь.

- Руку убери!

- Не уберу.

- Ну тогда хоть сухую одежду дай, придурок! Не чувствуешь, что ли, что я промок до нитки?!

На лице Тобирамы промелькнуло недоумение, тут же сменившееся облегчением. Он расхохотался.

- Ну ты даёшь, Учиха!

Что и кому он там «даёт», Мадара не понял, однако почувствовал себя немного лучше.

- Ты не можешь хоть иногда называть меня по имени? - проворчал он.

Тобирама похлопал глазами.

- …Могу. Наверное. Хотя это сложно, я уже настолько привык…

Он достал из шкафа футболку и шорты, кинул Мадаре. Тот переоделся, повесил собственную одежду на стул, чуть не споткнулся в темноте, возвращаясь, и сдержанно выругался.

- Подушка-то одна, - вздохнул Тобирама.

- Ну и спи себе.

- Да нет уж, спи ты…

Мадара не стал заставлять себя уговаривать - не так уж часто у младшего Узумаки случался приступ великодушия, нужно было пользоваться моментом. Он положил под подушку локоть и перевернулся на бок. Последним, что он слышал перед тем, как уснуть, были слова, произнесённые грустным голосом:

- Плакала моя жаркая ночь…

Наутро обоих разбудил Наруто-сан и страшным голосом приказал явиться к столу, добавив, что в противном случае им придётся позаботиться о своём пропитании самим, потому что ничего не останется.

Жена Хокаге, Хината-сан, поглядела на Мадару красивыми грустными глазами. Выражение лица у неё всегда было немного задумчивое и меланхоличное, однако ласковое. Хаширама в целом был похож на неё, исключая отцовские голубые глаза, ну и более жёсткий взгляд.

Подумав, Мадара пришёл к выводу, что она скорее нравится ему, чем наоборот.

- Хаширама дома не ночевал? - спросила она, вздохнув.

Тобирама скривился.

- Нет. Он у этой своей…

Взгляд у Хинаты-сан стал ещё более печальный, и Мадара это заметил. Видимо, и в её отношениях с сыном не всё было гладко… Может, она ревновала?

Матери всегда ревнуют сыновей к их девушкам, он это часто слышал.

Интересно, его собственная стала бы?

Да нет, ей только до Изуны есть дело…

В дверь внезапно отчаянно затрезвонили - да так, что все четверо чуть не подскочили.

- Кого это принесло в такую рань?! - возмутился Тобирама.

Наруто-сан встал и пошёл к двери; остальные, чуть помедлив, последовали за ним.

«Мама?!»

На пороге стояла именно она - бледная, ненакрашенная, с опухшими и покрасневшими от слёз глазами.

- Наруто!.. - выдохнула она с мольбой и тут вдруг увидела старшего сына, стоявшего позади него. - О боже мой… Я так… боялась…

Она закрыла лицо руками и вся как-то съёжилась.

Несколько мгновений никто не произносил ни слова. А потом Наруто-сан шагнул и обнял её.

И сказал:

- Сакура-чан…

В его голосе было столько печали, что у Мадары замерло сердце от какого-то нехорошего предчувствия - или предположения.

Он отступил и чуть не столкнулся с Хинатой-сан - она поспешно опустила голову, но он успел заметить у неё в глазах слёзы.



***

Изуна не сразу понял, отчего проснулся с таким ощущением, будто за окном светит яркое солнце и щебечут птицы, в то время как на самом деле всё небо было затянуто мрачными грязно-серыми облаками, то и дело истекавшими мелким дождём.

Точнее, совсем не понял.

Засыпал он с тяжёлым сердцем, прислушиваясь к крикам внизу, звону разбитого стекла, рыданиям матери, мучаясь от сомнений: пойти к ней или всё-таки послушаться отца и не вмешиваться?

А проснулся с таким чувством, какое бывает только накануне дня рождения или другого праздника, которого очень ждёшь.

Может быть, ему приснилось что-то хорошее?

Но даже если так, он ничего не запомнил…

Перевернувшись на бок, Изуна вдруг заметил куртку Хаширамы рядом с собой и покраснел - ночью отец спрашивал, почему она здесь, а он не смог ему ответить. Сказать по правде, он и сам не очень понимал, зачем взял её с собой в постель. Случайно забыл, кажется…

Чуть помедлив, он зарылся в куртку лицом и глубоко вдохнул запах - слабый лавандовый (наверное, от стирального порошка), более стойкий - сигаретного дыма (сам Хаширама не курил, однако курили почти все в его окружении), и, самое главное, его запах, такой родной и привычный. Жалко, что куртку придётся отдать, но, с другой стороны, это ещё один повод увидеться. И, возможно, других не будет…

Вздохнув, Изуна, наконец, посмотрел на часы, и с ужасом обнаружил, что минутная стрелка успела переместиться к отметке «тридцать» на циферблате.

Через полчаса у него встреча с командой и сенсеем, а он валяется в кровати, как полный дурак!

Он вскочил и заметался по комнате. Раскрыл шкаф и вытащил из него первые попавшиеся вещи; натянул штаны, футболку - однако затем его взгляд упал на синюю кофту с капюшоном, и он поспешно переоделся в неё, потеряв ещё несколько драгоценных секунд.

«Люблю синий», - снова подумал он, и в груди от этой мысли почему-то всё замерло.

Он слетел вниз по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек, и бросился к выходу, на ходу произнеся:

- Мам, я опаздываю, не буду завтрака…

И резко остановился, чуть не споткнувшись и не пропахав носом пол.

Матери в комнате не было. Завтрака тоже.

На полу валялись осколки стекла, на столике стояла почти пустая бутылка из-под вина; взгляд его скользнул по этикетке, по бледно-золотистым цветам сливы и таинственно улыбавшейся глянцевой красавице.

Ни разу на его памяти не было такого, чтобы Сакура отпустила его в Академию, не покормив или хотя бы не предложив позавтракать. Он настолько привык, спускаясь по утрам, обнаруживать её внизу, помешивавшую что-нибудь в кастрюле и одновременно подкрашивавшую губы, собиравшую сумочку, подававшую Саске его газеты, что теперь просто не мог поверить своим глазам, видевшим только пустую комнату.

Однако даже если предположить, что глаза его обманули… Обычно утром по всему дому распространялся аромат оладьев или блинов - теперь же здесь стоял только запах вина, слёз и горя.

Изуна прикрыл глаза, прислонился к стене.

Радостное настроение, охватившее его после пробуждения, испарилось без следа.

А впереди ещё была встреча с сенсеем, которой он, что ни говори, боялся… Что, если этот Наоки, третий член их команды - он его совсем не помнил - окажется одним из тех, кто смеялся над ним в классе?

Вчера, когда он был рядом с братьями, с Хаширамой, казалось, что всё это несущественно, однако теперь его страхи и неуверенность вернулись с новой силой.

Хотелось остаться дома, сидеть на полу и ждать возвращения Сакуры, но Изуна знал, что потом будет ещё хуже: мать вернётся с работы только вечером; до этого он с ума сойдёт от тоски в пустом доме, а наутро ещё придётся объясняться за своё отсутствие перед сенсеем, которого он пока не знал. Да и как ему надеяться на дружеские отношения с напарником, если он пропустит первую, самую важную встречу?

Он вышел из дома и направился к воротам, однако на полпути вспомнил, что не запер дверь (раньше он никогда не уходил из дома последним и совершенно не привык этого делать). Пришлось вернуться, потерять ещё несколько минут.

На часах было уже без пятнадцати девять…

С неба накрапывал противный, мелкий дождик, унылый, словно в тон его настроению; ветер рвал волосы, издевался над синим капюшоном, то набрасывая его Изуне на голову, то сдёргивая обратно.

Он бежал по улицам, прижимая к себе куртку Хаширамы - хотел поискать его после встречи с командой и сенсеем.

Но, может быть, лучше подождать до завтра, мелькнуло в голове. Вечером снова спать так же, как в эту ночь, уткнувшись в куртку лицом, вдыхая запах…

На душе немного потеплело - хоть одна приятная мысль за последние полчаса.

Забывшись, Изуна чуть не вляпался в лужу, а когда, остановившись, поднял голову, то увидел на противоположной стороне улицы старшего Узумаки, всё в той же полосатой чёрно-оранжевой кофте, задумчиво смотревшего на какую-то вывеску.

Сердце сначала привычно рухнуло вниз, как будто он падал с десятого этажа, а потом подскочило и забилось так часто, что потемнело в глазах.

Не чувствуя под собой ног, Изуна двинулся к Хашираме.

В голове мелькало: «Я же опаздываю», «Если отдам ему куртку сейчас, то больше повода для встречи не будет», «Она намокла, нехорошо возвращать её в таком виде», однако мысли были словно не его, а чьи-то чужие, подброшенные ему в голову. И тело тоже было не его, потому что он чувствовал, что не сможет сейчас развернуться и пойти прочь, даже если земля разверзнется у него под ногами, а небо загорится пламенем апокалипсиса.

Он остановился рядом с Хаширамой и робко на него посмотрел, не решаясь заговорить.

Тот кинул на него мимолётный взгляд и снова принялся изучать картинку, висевшую над входом в кафе.

Дождь усиливался.

- Красивое сочетание цветов, не находишь? - наконец, спросил Хаширама.

Изуна тоже посмотрел на вывеску: цвета были бледными и размытыми, а сама картинка изображала молодую девушку, которая сидела на земле посреди вороха бледно-золотистых осенних листьев и печально улыбалась, глядя куда-то за горизонт. Или вообще никуда не глядя - Изуне почему-то показалось, что она незрячая, и он похолодел.

- Красивое, - согласился он дрожащим голосом.

- Увядание, - сказал Хаширама со вздохом. - Скорей бы осень.

Осень?.. Но ведь сейчас только весна… Лето ещё впереди.

Изуна чувствовал нарастающую растерянность.

- В Кумогакуре я видел настоящую осень, - продолжил Хаширама. - Знаешь, как это? Ярко-алые листья клёнов, ярко-жёлтые - ясеней, блики солнца в траве, и так тихо, что слышишь каждый шорох, каждый вздох леса. Вода в ручьях, прозрачная, как хрусталь, и запах сосны - особенный, не такой, как летом. И никого вокруг. Красота в её первозданном виде, такая хрупкая, такая пронзительная, такая светлая и солнечная, и в то же время такая печальная, такая… недолгая. Порыв ветра - и листья осыпаются, и ничего не остаётся, и впереди только зима и пустота. Наверное, это и есть счастье, единственное счастье, которое возможно: стоять и любоваться осенним лесом, и в то же время ждать порыва ветра, который неминуемо случится - и отберёт у тебя всё.

«Это не Хаширама, - подумал Изуна. - Не он».

Хаширама, которого он знал, никогда не стал бы описывать красоты природы и ударяться в философские рассуждения.

И в то же время он всем сердцем, всей душой… всем телом, которое болезненно жаждало прикосновения, - хотя бы просто придвинуться к нему ближе - чувствовал, что это Хаширама, и никто другой.

Зачем он ему это рассказывал?

«Ему больно, - понял Изуна. - Ему от чего-то больно».

И ему тоже было больно, и он не знал, что делать дальше.

Сказать что-то? Но что можно сказать в ответ на рассуждения об осенних листьях?

«Да, это красиво»?

Ему казалось, что подобная ничего не значащая, вежливая реплика будет как ножом по открытой ране.

Промолчать?

Но Изуна чувствовал, что это что-то важное, важное и выстраданное, потому что Хаширама редко так прямо говорил о своих ощущениях, и он сказал это ему, не кому-то другому - значит, думал, что он поймёт.

А он не понимал.

Ему хотелось плакать от бессилия.

- Я эти описания у одного поэта вычитал… или писателя, не помню, - внезапно сказал Хаширама и, криво усмехнувшись, повернулся к нему.

Изуна почувствовал себя так, будто его обокрали.

Так это были не его слова, не его чувства? Не его боль, которую он ощутил как свою собственную?..

Он молчал; по лицу его текли струи дождя, безвкусные и прозрачные.

- Вот же ливануло, - сказал Хаширама, посмотрев на небо, и кивнул в сторону двери. - Может, внутрь зайдём?

Сердце у Изуны снова подскочило, опередив мысли, всё ещё находившиеся где-то там, в расцвеченном умирающей осенней красотой лесу. Побыть с ним немного вдвоём, без братьев, без… этой?

Он подумал: «Я же опаздываю на встречу с командой и сенсеем! Я не могу…»

Он сказал:

- Давай.

Хаширама открыл перед ним дверь, пропуская его вперёд.

Внутри никого не было, только хозяйка деловито чистила стойку.

- Доброе утро.

- Доброе, - женщина подняла голову и улыбнулась: может, узнала сына Хокаге, а, может, ей просто нравились вежливые молодые люди. - Хотя, конечно, зарядило там совсем не к добру. Будете завтракать?

- Мне ничего не надо, а вот моему брату, пожалуйста, порцию лапши с овощами.

«Моему брату?..» - вздрогнул Изуна.

И почему это он взялся решать за него?!

- Я не хочу есть, - возразил он, однако Хаширама уже взял из рук хозяйки чашку с лапшой и направился к столику у окна.

- Хочешь, - безапелляционно сказал он.

Изуне оставалось только последовать за ним, тем более что он действительно был голоден: пропускать завтрак ему приходилось не часто.

Стены в кафе были расписаны яркими красками, не то, что блёклая картинка у входа - похоже, здесь недавно сделали ремонт, а вывеску поменять забыли. Изуна обвёл взглядом помещение, орнамент из геометрических фигур, которыми были покрыты бордюры, взял в руки палочки.

Хаширама снял запотевшие очки и положил их в карман - это было хорошо, однако Изуна всё равно не решался поглядеть ему прямо в глаза. А ведь раньше, когда играли в «угадай мысли», смотрел подолгу и не стеснялся совсем…

Он случайно заметил своё отражение в стекле: бледный, дрожащий, намокшие волосы повисли почти до плеч. Наверняка Хашираме и смотреть на него было противно - вот он и не смотрел; внимание его привлекали капли дождя, стекавшие по противоположной стороне окна.

«Нет, ничего не получается», - подумал Изуна с тоскливым, бессильным отчаянием.

Раньше было не так… Раньше им всегда было о чём поговорить, а даже если они и молчали, то не было этого невыносимого ощущения стены между ними, которое становилось всё тягостнее и тягостнее с каждой минутой.

Изуна взялся за свою лапшу, чтобы хоть чем-то себя занять.

Часы, висевшие на противоположной стене, показывали без десяти десять.

Он опоздал… Опоздал почти на час, и все наверняка ушли, не дождавшись его. Это была первая, самая важная встреча с командой и сенсеем, а он пропустил её - только для того, чтобы окончательно убедиться в том, что всё рухнуло и ничего не исправишь.

Он доел лапшу и уставился в чашку, измазанную остатками подливки, невидящим взглядом.

Нет, продолжать так дальше было невозможно.

«Надо уже покончить с этим и всё».

Изуна спрыгнул со стула, обошёл столик, протянул Хашираме его куртку.

- Ты забыл её вчера.

Тот, наконец, оторвал взгляд от стекла, посмотрел на него, заставив последний (первый?) раз утонуть в своих синих-синих, как васильковое поле, как лёд, как осеннее небо, глазах и сказал:

- Спасибо.

Хаширама забрал куртку, и пальцы его коснулись, чуть задержавшись, руки Изуны.

Тот задохнулся, разрываемый мучительным, не умещавшимся в сознании противоречием: почему всё, всё говорило о том, что они теперь чужие - им было не о чем говорить, нечего делать вместе - а чувство было такое, что близки, как никогда, и внутри всё требовало большей близости: сжать посильнее его руку, забраться на колени, смотреть в глаза, ещё… ещё что-нибудь…

Никогда раньше он не испытывал такой бури противоречивых, болезненных, потрясших его до глубины души эмоций.

«Двадцать четвёртое марта. Мой мир рухнул, и я не представляю, как жить дальше».

Нет, тогда ему тоже было плохо, но он, по крайней мере, понимал, отчего, а сейчас…

«Кто-нибудь… кто-нибудь, скажите мне, что со мной происходит?!» - будь у него хоть капельку меньше самообладания, он бы прокричал это на всё помещение, на всю улицу, на всю Коноху, потому что слишком страшно было ощутить внутри себя, пусть даже на мгновение, что-то настолько неуправляемое, настолько глубокое и не поддающееся никаким объяснениям.

А он?! Он знает, что с ним такое?!

Изуна посмотрел на Хашираму с немой мольбой.

«Нет, он опять скажет, что они все выросли, а я просто маленький».

Он попятился к двери.

Хаширама смотрел на него взглядом, не выражавшим ничего: ни внимания, ни интереса, ни досады, ни скуки. Просто - никаким, и Изуна выскочил на улицу.

Его лицо обдало порывом ветра, он глотнул свежего, пахнущего дождём воздуха и чуть не рухнул на колени в лужу - настолько сильным было облегчение: что-то, терзавшее его, нараставшее, грозившее разорвать изнутри, внезапно ушло.

Он прикрыл глаза. Потом посмотрел на небо: оно всё ещё было предгрозовым, ненастным, однако кое-где в прорехах виднелись лоскутки весенне-синего цвета, и лучи солнца неустанно пытались пробиться сквозь слои тёмно-серых дождевых облаков.

«Не сдамся, - подумал Изуна. - Он изменился, это правда, да и я, видимо, тоже. Но это ещё не значит, что между нами всё кончено».

Он стиснул руку в кулак и пошёл по направлению к Академии.

Особого смысла идти туда уже не было - наверняка его не дождались, но он чувствовал, что если сейчас просто вернуться домой, то вся его появившаяся внезапно решимость не будет ничего стоить.

Когда он подошёл к аудитории, то оказалось, что оттуда доносятся голоса.

Так всё-таки дождались?!

Его снова охватил страх.

Как он объяснит им своё почти полуторачасовое опоздание?.. Хорошее же впечатление он произведёт на сенсея…

Изуна помедлил; вспомнил про протектор, достал его из рюкзака и повязал на лоб. Подумал: наверняка криво, оглянулся в поисках зеркала. Понял, что пытается просто потянуть время, и решительно толкнул дверь.

Первым делом взгляд выхватил Мидори, оживлённо болтавшую с рыжеволосым пареньком - видимо, тем самым третьим членом их команды.

А уж потом…

Светлые волосы, карие глаза, короткое платье, открывавшее стройные ноги.

- Мы тебя заждались, Изу.

«А она-то что здесь делает?!»

У него появилось нехорошее подозрение - и через секунду оно подтвердилось.

- Мы с тобой, правда, знакомы, но уж позволь представиться официально - Сайто Изуми. Хокаге разрешил мне взять в этом году команду генинов.

«Нет...»

Нет, только не это, подумал Изуна и закрыл глаза.

Последнее лето 4

Суббота, 08 Мая 2010 г. 12:30 + в цитатник
Экзамены Изуна, к собственному удивлению, сдал, и даже не с худшим результатом. После того, как им объявили результаты, оказалось, что по каким-то техническим причинам распределение в команды, которое должно было произойти на следующий день, переносится на сегодня, и внутренний голос шепнул:

«Если ты хочешь отказаться от дальнейшего обучения, то сейчас самое время».

Изуна растерялся.

Он рассчитывал, что у него будут, как минимум, сутки на то, чтобы принять это непростое решение; хотел поговорить с матерью, возможно, с отцом… с Мадарой. Понять, действительно ли тот хотел, чтобы брат пошёл по его пути, или разозлился на что-то другое.

Однако время уходило катастрофически быстро, а Изуна только беспокойно ёрзал на месте и не мог понять, что ему делать дальше.

Он думал, думал… и дождался того, что объявили состав команды номер пять: Учиха Изуна, Урукава Мидори, Такахаши Наоки.

«Эх ты. Даже решение вовремя принять не можешь, - укоризненно сказал внутренний голос. - Плывёшь по течению».

Изуна понуро посмотрел на соседку, однако та, в отличие от него, вся прямо светилась.

- Я рада, что мы в одной команде, - сказала она и покраснела.

«Команда - это вторая семья», - напомнил себе Изуна.

- Угу. Я тоже, - сказал он и почувствовал, что вышло не очень убедительно.

Впрочем, лучше уж Мидори, с которой он хотя бы иногда разговаривал, чем кто-то другой. В семье и с братьями Изуна всегда был общительным и весёлым, однако чужих людей, в том числе, одноклассников, побаивался и не умел найти с ними общий язык. Все эти годы он не слишком страдал от своей застенчивости: у него были братья и мир, который он придумал для них четверых, безопасный и светлый, а остальное не имело значения.

Однако теперь…

После объявления состава его команды вокруг поднялся шёпот, и Изуна почувствовал себя неуютно, понимая, что говорят о нём. Пытаются вспомнить, кто такой Учиха Изуна? Спрашивают друг друга: он что, учился с нами все эти годы? Смеются над шрамом на его щеке?

Он вздрогнул. Поразительно, насколько легко и комфортно ему жилось раньше, когда он знал, что за спиной у него стоят братья. Он не обращал внимания ни на косые взгляды, ни на насмешки, ему было всё равно, что о нём подумают. Для него существовали только они трое, и он даже предположить не мог, что когда-нибудь это изменится.

- Мне нужно домой пораньше, - шепнула ему Мидори. - Родители обещали взять меня в город, если я успешно сдам экзамены.

Изуна кивнул, однако когда она ушла, он почувствовал себя совсем одиноким и беззащитным. Хуже всего стало, когда учитель объявил, что ему нужно отлучиться на несколько минут, и вышел из аудитории: в классе сразу же поднялись болтовня, веселье, шумный смех. Раньше Изуна только и ждал таких моментов, чтобы сбежать с занятия, однако теперь он вынужден был остаться и сидел, опустив голову и вздрагивая от очередного взрыва хохота у себя за спиной.

Он не знал, как ему себя вести - делать вид, что происходящее в классе его не волнует? Но тогда его сочтут заносчивым и гордым, а он же решил наладить общение с одноклассниками. Вступить в беседу, сказать что-нибудь остроумное? Он закусил губу, пытаясь придумать реплику, однако в голову, хоть убей, никаких шуток не приходило («Я не Тобирама», - с грустью подумал Изуна). К тому же, он боялся, что ляпнет какую-нибудь фразу, а она не покажется никому смешной.

Он попробовал было поднять голову, посмотреть на одноклассников с интересом, улыбнуться паре шуток, но этого никто не заметил.

Хоть бы учитель поскорее вернулся, подумал Изуна с тоской.

За его парту внезапно подсели двое мальчишек и принялись оживлённо обсуждать возможную кандидатуру сенсея своей команды.

- Я хочу, чтобы это был Копирующий Ниндзя Какаши! - заявил первый.

Изуна поднял голову. Из разговоров родителей он знал, что в этом году Хатаке Какаши не собирается брать себе команду генинов - это был его шанс завязать разговор.

- Я слышал, что… - взволнованно начал он, однако приятели продолжали разговаривать между собой и не обратили на него никакого внимания.

Он быстро опустил голову, изо всех сил надеясь, что никто не заметил этой неуклюжей попытки встрять в беседу, однако на его слова уже обернулась какая-то девочка, и Изуна мучительно покраснел, чувствуя себя полнейшим идиотом.

К счастью, в этот момент вернулся учитель.

- Завтра в девять вы должны быть здесь, чтобы познакомиться со своим сенсеем, - сказал он. - А на сегодня все свободны.

Изуна вздохнул с облегчением.

Встречи с сенсеем он боялся не так сильно, как общения с одноклассниками. Сенсей - взрослый человек, его внимание не придётся привлекать, пытаясь сказать что-нибудь остроумное. Да и в команде всего три человека, это не тридцать, как в классе - уж как-нибудь найдутся темы для разговоров.

- Прошу всех остаться! - заявила девочка с первой парты, когда учитель ушёл. - Не уходите никто! Мы давно собирались отметить окончание экзаменов, давайте обсудим, как это сделать.

Изуна замер на месте, не зная, как ему поступить. С одной стороны, девочка сказала «все», с другой - его ведь никто праздновать не приглашал. Или это подразумевалось само собой?..

Он замешкался и пропустил момент, когда можно было незаметно выйти из аудитории, воспользовавшись суетой. А потом уже было поздно: все собрались вокруг первой парты и замолчали.

- Так, - сказала девочка. - Давайте тогда каждый выскажет свои предложения, по кругу.

«Как, и я тоже?!»

Изуна похолодел от ужаса. Что он скажет, когда до него дойдёт очередь?!

Мальчик, стоявший к первой парте ближе всех, сказал: «Давайте устроим ночёвку в лесу». Изуна мысленно взмолился, чтобы все согласились и разошлись по домам, однако было решено сначала выслушать остальные предложения. Очередь должна была дойти до него через три человека.

Он судорожно перебирал в уме варианты: кафе? Ичираку Рамен? побережье?

Один казался ему глупее другого.

А потом в голову пришла мысль: если никто на самом деле не имеет в виду, что он будет отмечать окончание экзаменов вместе с ними, то высказывать свои предложения на этот счёт просто смешно. Что же тогда, промолчать?..

- Может, просто в кафе посидеть? - спросил задумчиво мальчик, стоявший рядом с ним.

- Да ну, это скучно. Давайте дальше.

Изуна прикрыл глаза и искренне пожелал провалиться на этом самом месте под землю.

Спасение пришло неожиданно - дверь открылась, и на пороге появился его старший брат.

Изуна так обрадовался, что забыл обо всём на свете - в том числе о вчерашней ссоре - и, выбравшись из толпы одноклассников, по привычке кинулся Мадаре в объятия.

Тот оторопел, когда младший брат уткнулся лицом ему в грудь, а сзади раздался взрыв хохота.

«Я идиот», - подумал Изуна.

Пытался сбежать от одной неловкой ситуации, а в результате попал в другую, ещё хуже: теперь эти объятия с братом на глазах у всего класса ему будут припоминать до конца жизни. Он бы ещё маме на шею кинулся.

- Шпана, - скривился Мадара, посмотрев на хихикающих одноклассников брата.

Вместе они вышли из Академии.

- По-твоему, я очень глупый? - вздохнул Изуна, решив сделать вид, что не помнит брошенного в него куная.

Мадара фыркнул.

- Разумеется.

Ну а чего другого он ожидал? Что брат станет утешать его и скажет: «Ну что ты, ты у меня самый умный, это они - идиоты»? Тогда бы это был не брат. За таким нужно к маме.

Изуна чуть повеселел, представив себе сюсюкающего Мадару, и постарался идти с ним вровень.

- А куда мы идём? - наконец, спросил он осторожно.

- Помнится, у нас были кое-какие планы на тот день, когда ты разберёшься с Академией. Или подготовка к экзаменам совсем отшибла тебе мозги? - сварливо поинтересовался брат.

Изуна захлопал глазами, не смея поверить.

Так они вспомнили про него?! Вспомнили, что обещали провести этот день с ним?..

Его захлестнула радость: плевать на одноклассников, плевать на насмешки, всё это будет только завтра, а сегодня...

«Интересно, а Хаширама тоже придёт?»

Всю его радость внезапно как рукой сняло; он похолодел. Со старшим Узумаки они не виделись со дня его возвращения из Кумогакуре («Великолепный вид открывается отсюда, не правда ли?» - эта фраза так часто всплывала в памяти, что он уже выучил её наизусть), и Изуна не был уверен, что хочет его видеть.

Точнее, хочет, конечно, но…

Какое здесь «но», он сам не очень понимал, однако чем ближе они подходили к площади, обычному месту встречи с братьями Узумаки, тем сильнее он волновался - под конец у него просто начали подгибаться колени.

- Ты чего такой красный? - спросил Мадара.

- Жарко, - быстро ответил Изуна.

Ему и в самом деле было очень жарко, вот только погода к этому отнюдь не располагала - день было солнечный, но прохладный - и на лице брата справедливо отразилось недоумение.

«Хочу я, чтобы он пришёл, или не хочу?» - подумал Изуна в смятении, и в этот момент его сомнения разрешились - сквозь толпу к ним пробирался Тобирама, с привычной хитрой улыбкой во всё лицо и растрёпанными светлыми волосами. Один.

«Он не пришёл, - понял Изуна и почувствовал громадное облегчение. - Какое счастье».

- А ну признавайся, где он?! - спросил Узумаки-младший страшным голосом, подойдя к ним с Мадарой.

Изуна подумал, что он спрашивает про Хашираму. Но почему Тобирама решил, что именно он может быть в курсе?..

- А я откуда знаю? - спросил он тоненьким голосом. - Наверное, с этой своей…

- С «этой своей»? - повторил Тобирама озадаченно.

- Что ты имел в виду? - спохватился Изуна.

- Твой протектор, конечно!

- О.

Да что ж за день такой?! Неловкие ситуации сыпались на него просто одна за другой.

Впрочем, даже несмотря на это недоразумение с протектором, который Тобирама тут же повязал ему на лоб, Изуна чувствовал себя необъяснимо счастливым. Может быть, подействовала радость от встречи с братьями, но ему хотелось обнять и расцеловать каждого встречного, да хоть даже смеявшихся над ним одноклассников.

«Ну, кроме Хаширамы, конечно. Его - ни за что», - подумал Изуна, и ему внезапно почему-то стало очень смешно. Он засмеялся, и смеялся так долго и сильно, что под конец у него из глаз потекли слёзы, а прохожие начали оборачиваться и неодобрительно качать головой.

Тобирама посмотрел на него с недоумением.

- Чего это с ним?

Мадара махнул рукой.

- Не обращай внимания, у него, по-моему, от экзаменов совсем крыша поехала.

Изуна не обиделся. Он подумал, что вообще больше никогда и ни на кого не обидится - дайте ему сейчас одноклассников, и он с радостью побудет для них шутом.

- Всё, я успокоился, - пообещал он, прекратив смеяться.

Тобирама недоверчиво покачал головой и потащил их обоих в кафе.

- Оцените степень моей доброты, - заметил он. - Я даже не требую от вас сегодня идти в Ичираку Рамен!

- Ты просто воплощение благородства, - согласился Изуна с самым серьёзным видом, забираясь на высокий стул.

- Он что, надо мной издевается? - спросил Тобирама подозрительно.

Изуна не ответил, почувствовав, что в противном случае не сдержит очередного приступа хохота, и замахал руками: нет-нет, ну что ты. Впрочем, после этого он и в самом деле успокоился - Тобирама принёс ему коктейль красивого голубовато-синего цвета, и он потягивал его через трубочку, подперев рукой голову и мечтательно глядя в стакан.

«Я люблю синий цвет», - неизвестно почему подумал Изуна, любуясь кусочками льда, медленно растворявшимися в сладком сиропе.

Васильковое поле…

- Надеюсь, это безалкогольный? - с нажимом спросил Мадара.

- Да он и так сегодня как пьяный, куда ему ещё? - проворчал Тобирама.

Изуна улыбнулся и устроился на стуле удобнее, болтая ногами. Солнце сияло высоко в лазурно-голубом небе, лёгкий ветер развевал волосы, прямо перед глазами была оживлённая улица - ему всегда нравилось, сидя вот так, рядом с братьями, разглядывать дома, цветочные горшки на подоконниках, бумажные фонари над дверями, прохожих…

Ох.

Сердце ухнуло куда-то вниз, и он так дёрнулся, чуть не опрокинув стакан с коктейлем, что Мадара и Тобирама неосознанно схватили его за руки с двух сторон.

- Ты чего?

- Дайте я уйду, - прошипел Изуна, пытаясь вырваться.

Однако было уже поздно.

Хаширама, пробиравшийся между столами, несомненно, заметил его, и пытаться сбежать теперь, у него на глазах, было просто смешно. Поэтому Изуна замер и опустил взгляд.

- Привет.

- Дорогой братец, чем ты так напугал малыша Изу, что он пытался удрать, едва тебя завидев?

«Если я когда-нибудь составлю список тех, кто заслуживает самой мучительной смерти на свете, - подумал Изуна, - то Тобирама будет в нём первым».

Хаширама сел на стул рядом с ним, и он, по-прежнему не решаясь поднять на него взгляд, видел только его загорелую руку и рукав, подвёрнутый до локтя, полосатый, оранжево-чёрный - цвета Узумаки. Значит, он в обычной одежде, не в джоунинской - это хорошо: Изуне не нравилась его форма, в ней он выглядел совсем чужим, далёким.

Ему мучительно хотелось на него посмотреть; он поймал себя на том, что почти не помнит лица Хаширамы: в прошлый раз, когда они виделись, он был слишком взволнован и расстроен, и в памяти почему-то остались совсем другие вещи - развевающийся плащ, длинные волосы, эта дурацкая фраза, которую он выучил наизусть…

- Видишь, я же говорил, что ты сдашь экзамены.

Голос был спокойный, приветливый, с лёгким холодком.

Изуна собрался с силами, ответил:

- Откуда ты знаешь, что я сдал?

- Протектор.

- А-а…

Он понял, что если и дальше будет разговаривать с ним так, глядя в другую сторону, то Тобирама обязательно отпустит новую шуточку, и пересилил себя - повернул голову.

Хаширама смотрел прямо на него, и Изуна вздрогнул, увидев его так близко. Лицо у него было такое же, как и раньше, и в то же время неуловимо изменившееся - каким-то другим стало выражение глаз, губ; появилось несколько едва заметных морщинок; в тёмных прядях, обрамляющих лицо, серебрился седой волос; левую щёку пересекал длинный багровый шрам (где это он умудрился?)

А ещё он зачем-то стал носить очки…

Изуне очень хотелось их снять, посмотреть ему прямо в глаза - и это было странно, потому что всего пару минут назад он отдал бы что угодно, лишь бы не видеть его вообще, а теперь не мог оторвать от него взгляда.

- Что это?

Хаширама поднял руку, коснулся пальцами его щеки, и у Изуны на миг перестало биться сердце. Он не сразу понял, о чём его спрашивают.

- Это… это Тобирама сто лет назад спрятал в нашем доме свиток, а позавчера я его случайно нашёл, и он взорвался.

- Мой… брат? - спросил Хаширама каким-то странным, глухим голосом.

Рука у него ощутимо напряглась; Изуна чувствовал это, хотя, казалось, не должен был - ведь пальцы лишь чуть-чуть касались его щеки.

- Я? - удивился Тобирама. - Не помню.

- Когда бы ты помнил хоть один из своих поступков.

Тон, которым Хаширама произнёс эти слова, был настолько жёстким, что даже Мадара посмотрел на него изумлённо - никогда он так не разговаривал со своим братом. Последнего это явно задело - светло-серые глаза сделались стальными, с лица пропала улыбка. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, однако потом вдруг передумал и усмехнулся.

- Кстати, Изу, ты заметил, что у моего брата теперь тоже шрам на левой щеке? Забавное совпадение.

Изуна вздрогнул.

Когда-то давно («Врёшь ты всё, не больно тебе. - Откуда ты знаешь? - Чувствую.») он сделал очень глупую вещь: захотел проверить, правду ли говорит Хаширама, на самом ли деле чувствует, и проткнул себе руку кунаем. Крови было столько, что он сам испугался, не говоря уже про обнаружившую это маму, и позже ему стало ужасно стыдно. Хашираме он так ничего и не сказал, но…

Изуна сам не понимал, отчего вдруг вспомнил сейчас эту историю.

- А что случилось? - спросил он.

- Они подрались с Мадарой, - ответил Тобирама, недобро усмехнувшись. - Мой брат ему завидует.

Повисшее после этих слов молчание было таким напряжённым, что звуки, раздававшиеся на его фоне - голоса и смех других посетителей кафе, звон стаканов, стук палочек, обрывки разговоров, доносившихся с улицы, - казались оглушительно громкими и жуткими, словно звуки из потустороннего мира.

Хаширама пристально смотрел на брата, а тот смотрел на него, и Изуне казалось, что ничего более страшного он в жизни не видел.

Что происходит?!

Что с ними всеми происходит?..

- Шутка, - наконец, сказал Тобирама и засмеялся.

Однако никому, кроме него, смешно не было: Хаширама, сложив перед собой руки, смотрел на них тяжёлым, остановившимся взглядом, Мадара недоумённо переводил глаза с одного Узумаки на другого, Изуна боялся пошевелиться.

- Вы уже выбрали, что будете заказывать? - спросила подошедшая к ним девушка.

Все четверо ухватились за возможность сменить тему и принялись вырывать друг у друга меню.

- Детский сад, - прокомментировал Хаширама и отобрал меню у брата. - Дай я вслух прочитаю.

Изуна воспользовался ситуацией, чтобы ещё раз украдкой на него посмотреть: он действительно сильно загорел, однако ниже, в расстёгнутом вороте кофты, виднелась полоска более бледной кожи. Чем-то эта полоска Изуну смущала: он не мог отделаться от ощущения, что что-то не так.

- А где твой кулон? - наконец, понял он.

- Какой кулон? - рассеянно переспросил Хаширама.

Он сделал заказ; Изуна попросил себе ещё один коктейль - ему хотелось есть, однако он чувствовал, что физически не сможет ничего проглотить на глазах у Хаширамы.

- Кулон Первого Хокаге, - продолжал допытываться он. - Который тебе отец подарил.

- А, этот. Дома забыл.

Изуна посмотрел на него растерянно.

Как же это? Он ведь с детства носил его… И никогда не снимал, даже ночью…

Только один-единственный раз, тогда, много лет назад. Тобирама и Мадара поспорили: первый утверждал, что брат ни за что не расстанется со своей драгоценностью даже на день, второй отстаивал противоположную позицию, считая, что если должным образом польстить самолюбию «нашего будущего Хокаге», то тот не устоит. Вместе они подговорили Изуну попросить у него кулон, объяснив это тем, будто он мечтает почувствовать себя им, Хаширамой, хотя бы ненадолго. Сказать это было просто: это была не такая уж и ложь.

Хаширама отдал кулон без разговоров; Тобирама проиграл спор и ещё долго ходил надувшись, как мышь на крупу. Успокоился он только тогда, когда придумал новую забаву: стащил кулон у Изуны и выставил это так, будто тот сам его потерял. Изуна да сих пор помнил, с каким тяжёлым сердцем приходил признаваться Хашираме в пропаже; тот не ругал его, однако посмотрел так, что ему резко расхотелось жить.

У Тобирамы иногда бывали жестокие шутки…

Однако если Хаширама перестал носить кулон, то это значит… значит, что он действительно очень сильно изменился.

Изуна отвернулся; между столами к ним снова кто-то пробирался, на этот раз девушка, однако стоявшее высоко в зените солнце слепило глаза, и он не сразу разглядел, кто это - сначала подумал, что официантка.

- Всем привет!

...Он едва не застонал.

Мадара и Тобирама явно были тоже не слишком рады видеть Сайто Изуми, и его это слегка подбодрило; Хаширама единственный ответил ей:

- Привет.

Сказал это точно таким же голосом, каким полчаса назад приветствовал Изуну - не более… но и не менее дружелюбным.

- Не предложите девушке присоединиться? - жизнерадостно спросила Изуми, будто не замечая мрачных взглядов, которыми обменялись Мадара и Тобирама.

- Стула лишнего нет, - буркнул последний.

Она на миг перестала улыбаться.

- Садись, - предложил Хаширама, вставая, и Изуна робко посмотрел на него.

Он ведь сказал это с лёгким вздохом, или ему только послышалось?..

- Нет уж, - Изуми усмехнулась и чуть толкнула его, вынуждая опуститься на своё место. - Мы лучше поступим по-другому.

И сама села к нему на колени.

- Никто же не возражает? - запоздало спросила она, чуть покраснев.

«Возражает! - хотелось закричать Изуне. - Кто тебя вообще сюда звал?!»

Ощущение молчаливого согласия Мадары и Тобирамы немного утешало, но он, конечно, предпочёл бы, чтобы то же самое думал Хаширама, а все остальные пусть хоть считают её самой красивой куноичи Конохи (в то время как, по мнению Изуны, таковой была, разумеется, Сакура).

Изуми переводила взгляд с одного на другого и продолжала улыбаться - но теперь уже явно с усилием.

- Привет, Изу, - наконец, сказала она, посмотрев на него.

Он едва кивнул. На секунду ему стало почти неловко: она явно обращалась к нему за поддержкой, не найдя её у остальных. Он вспомнил самого себя утром в классе, свои мучительные попытки завести с кем-нибудь разговор. Но…

«Я был один, а у неё есть Хаширама, - сердито подумал он. - Этого и так слишком много».

Молчание продолжалось.

- Как прошли экзамены? - не отступалась она.

Изуна не мог заставить себя даже взглянуть на неё; не мог видеть, как она сидит на коленях у Хаширамы, как касается курносым носом его щеки, как поглаживает его руку под столом.

- Нормально, - ответил он тоном, явно подразумевавшим: «Не твоё дело».

Принесли их заказ; Тобирама с довольным видом наблюдал за тем, как перед ним расставляют многочисленные тарелки и миски - он всегда набирал себе с десяток-другой разных блюд и отъедал от каждого по чуть-чуть.

«Я могу себе это позволить! Я сын Хокаге, - возмущался он, когда его обвиняли в бессмысленной растрате денег. - Для чего ещё я хожу на миссии?!»

- А мороженого нет? - спросила Изуми, поглядев на него. - Люблю мороженое.

- Нет, - отрезал Тобирама. - Любишь - так сходи и купи, вон палатка напротив.

В голосе его звучала откровенная неприязнь, и на этот раз до неё, кажется, дошло. Она прекратила улыбаться, опустила голову, так что пышные белокурые волосы упали на лицо, и крепко стиснула под столом руку Хаширамы - Изуна не хотел бы этого видеть, но они сидели слишком близко к нему, и он не мог не заметить.

- Ладно, так и сделаю, - наконец, сказала Изуми глухо и, соскочив с колен Хаширамы, быстрым шагом отправилась к выходу из кафе, на ходу поправляя волосы и подозрительно долго задерживая руку у лица.

- Она же реветь не собирается? - мрачно спросил Тобирама.

Хаширама поднялся на ноги и пошёл вслед за ней.

- А деньги-то забыли, оба, - добавил младший Узумаки, кивнув на сиротливо стоявшую на столе маленькую сумочку и наброшенную на стул куртку Хаширамы, из кармана которой торчал кошелёк.

- Я отнесу, - быстро сказал Изуна и, схватив куртку, бросился вслед за ними.

Он так и подумал, что до мороженщика Хаширама и Изуми не дойдут - они стояли в стороне, в тени от деревьев.

Изуна подошёл ближе, едва дыша и разом вспомнив все приёмы, которым их обучали в Академии, чтобы подобраться к противнику незамеченным.

- Я ведь стараюсь, - сказала Изуми усталым голосом, - так стараюсь быть милой и приветливой с ними. Но всё бесполезно. Почему?..

Хаширама провёл рукой по её волосам, и у Изуны мучительно заныло в сердце.

- Не надо было тебе приходить.

- Я думала, что сделаю тебе приятно. Ты ведь так не хотел идти…

- Всё равно не надо было.

- Ладно, - Изуми смахнула слёзы, подняла голову. - Скажи, ты меня любишь?..

- Люблю.

Изуна развернулся и пошёл обратно.

На полдороге он остановился и прижал куртку, которую по-прежнему держал в руках, к себе - неосознанно. Просто слишком больно было в груди, и хотелось что-то сделать, как-то унять эту боль, как будто она была физической, и её можно было облегчить прикосновением гладкой ткани.

- Ох… - пробормотал он и задрал голову, не позволяя подступившим к глазам слезам скатиться вниз по щёкам.

К счастью, на этот раз удалось справиться с собой достаточно быстро.

Он вернулся в кафе, сказал, что не нашёл Хашираму с его девушкой, забрался на стул, и, вздохнув, снова потянул через трубочку свой коктейль. Тот успел нагреться на солнце и был теперь тёплым и приторно-сладким, как резкий запах цветочных духов. Почувствовав, что его тошнит, Изуна отодвинул стакан.

- Зачем она ему? - спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Тобирама фыркнул.

- Зачем-зачем. Затем, что он её…

- Так, ты, - предостерегающе сказал Мадара.

- …любит, - закончил Тобирама и, помедлив, развёл руками. - Любовь - такая штука.

- Какая? - спросил Изуна.

Младший Узумаки засмеялся и положил руку Мадаре на плечо.

- Не знаю, не пробовал. А ты, Учиха? Ну скажи, скажи, что ты любишь меня.

- Пошёл вон.

Изуна чуть улыбнулся и отвернулся от них, снова вглядываясь в оживлённую улицу - однако на этот раз фигуры и лица прохожих расплывались у него перед глазами. Он чувствовал себя усталым и ужасно опустошённым, хотя надо отдать должное - боль в груди успокоилась.

Просто странный какой-то день, подумал он. Экзамены, эта дурацкая ситуация в аудитории, встреча с братом, потом…

Он растянулся на столе, подложив под голову руку, и прикрыл глаза.

Голоса на улице и в кафе постепенно слились в монотонный гул; перед глазами начали мелькать разные картинки, сначала просто сменяя друг друга, как в калейдоскопе, а потом ожив и внезапно связавшись в какой-то причудливый сюжет. Он видел Хашираму рядом с собой и недоумевал, как это пропустил, что тот вернулся - и куда делись все остальные. Хаширама наклонился и шепнул ему что-то на ухо; его каштановые пряди защекотали Изуне шею, и стало так сладко, так невыносимо, мучительно сладко - так хорошо, что почти плохо…

- …да он же спит.

Голос Тобирамы, неожиданно прорезавшись сквозь обманчивую тишину сновидения, вернул его в реальность.

Изуна не стал открывать глаза, страстно желая досмотреть свой сон. Он не шевелился и старался даже не дышать - однако тщетно: снова заснуть не получалось.

- А Хаширама так и не вернулся. Сволочь.

Не вернулся?

Изуну охватило горькое разочарование - сон казался таким реалистичным…

- Да я вообще удивился, что он пришёл.

- Знаешь, сколько я его уговаривал?! Думал, он хочет заставить меня на коленях перед ним ползать в отместку за вчерашнее.

- И ты пополз бы? - голос Тобирамы звучал недоверчиво.

- Издеваешься. Я, конечно, люблю моего маленького брата, но не до такой степени.

Изуна подавил судорожный вздох.

- В конце концов он удовлетворился, объявив, что теперь за мной целых два долга, - продолжил Мадара.

- А второй какой?

- Ну как какой. Шрам, изуродовавший его физиономию. Наверное, боится, что теперь эта Сайто его бросит.

- Тише ты, брата своего разбудишь.

- Да он вообще мёртвым сном спит.

Притворяться дольше спящим было невыносимо - у Изуны и без того уже всё затекло - и он пошевелился, стараясь «проснуться» как можно правдоподобнее.

Мадара и Тобирама тут же замолчали.

Он зевнул, потёр глаза, спросил:

- Я, что, заснул?

- А то, - ехидно ответил младший Узумаки. - Минут сорок продрых, не меньше.

Минут сорок? А сон казался таким недолгим…

Когда он только-только проснулся, то помнил его очень хорошо, во всех подробностях, однако теперь привидевшаяся сцена начинала расплываться в памяти, ускользать, словно вода сквозь пальцы, оставив только ощущение чего-то сладкого и волнующего.

И горечь, невыносимую горечь от контраста того, что приснилось, и того, что было в реальности.

«Знаешь, сколько я его уговаривал?!»

- Может, домой пойдём? - предложил Изуна, меланхолично разглядывая заметно удлинившиеся тени на мостовой.

- Ты иди, а у меня ещё дела, - сказал Мадара.

Ах да, они же теперь поодиночке, он и забыл…

- Нет, я не понял! - возмутился Тобирама. - Дела у него! А это что, мне караулить?!

Он кивнул в сторону сумочки Изуми и куртки Хаширамы, забытых на стуле.

- Хорош орать, дома ему отдашь.

- Я, может, не дома сегодня собрался ночевать!

Мадара закатил глаза.

- Скажи лучше, что тебе просто неохота тащить их вещи с собой.

- Ну и это тоже.

- Давай я возьму, - перебил их Изуна.

Он обошёл столик кругом и, взяв в одну руку крошечную сумку с перламутровой пряжкой, перекинул куртку Хаширамы себе через плечо.

Тобирама захлопал глазами.

- Ты? Но…

- Завтра утром найду его и отдам. Всё, я пошёл, пока. Спасибо за день.

Не дожидаясь ответа, он бросился к выходу.



***

«Я бы никогда этого не сделал».

«Я бы никогда этого не сделал», - повторял Мадара снова и снова, а в голове крутились прочитанные строчки:

«Великий Учиха Мадара тоже когда-то принимал это решение, и выбор оказался не в пользу его младшего брата. Он обагрил руки его кровью, он вырвал глаза из его глазниц и забрал их себе, однако он добился неслыханной силы и подчинил себе половину мира».

Он перечитал страницу из дневника ещё раз; потом засунул её обратно в рюкзак и вытащил другую бумажку, на которой ещё по-детски крупноватым почерком было написано: «Хочу провести с ними весь день после экзаменов… И с Хаши тоже». Бумажку Мадара нашёл приколотой к одной из мишеней на тренировочных площадках позади дома и справедливо решил, что последняя, зачёркнутая, фраза и есть самое важное.

Приступ благородства по отношению к глупому маленькому брату дорого ему обошёлся - Хаширама, очевидно, получил немалую долю удовольствия, выслушивая его униженные просьбы прийти и сделать Изуне приятно.

Мадара до сих пор краснел от злости, вспоминая об этом, однако затем на ум приходило другое: «…но сейчас, много лет спустя, я понимаю, что все эти слова про власть и могущество, были ложью самому себе, а в действительности я всего лишь ненавидел моего брата. Ненавидел и завидовал ему», и ярость уступала место страху, липкому и противному, как дорожная грязь.

«Нет. Нет, я не такой. Я люблю его. Люблю моего брата».

«Расскажу отцу», - в конце концов, решил он.

Уж тот-то должен был знать про Мангекьо Шаринган и Великого Учиху Мадару… раз уж назвал старшего сына в его честь. Почему? Хотел, чтобы тот вырос таким же? Знаменитым шиноби?

Но он и так старался. Исправно выполнял миссии - даже ту, с кошкой - чтобы в карточке не появилось ни одного «провалено», учил новые техники… чуть не угробил Узумаки Хашираму, а это дорогого стоило. Однако отцу было всё равно…

Или, может быть, он ничего не знал ни про шаринган, ни про глаза, а имя было всего лишь совпадением?

Тогда тем более, нужно было рассказать.

При этой мысли его начинали одолевать смутные мечты (с мечтами явными, так и не исполнившимися и приносившими одни разочарования, он распростился уже несколько лет назад): отец, потрясённый рассказанной ему историей, совместные попытки разгадать тайны клана, может быть, миссия…

Он кривил губы и пытался отогнать эти глупые надежды, так же как и мысли о слепом маленьком брате, которого кто-то из их клана бросил умирать в тёмном подвале, однако не получалось ни первое, ни второе.

Он провёл целый день с Изуной и обоими Узумаки, однако ни странное, смешное поведение младшего брата, ни привычные ленивые перепалки с Тобирамой, ни злость на Хашираму не смогли отвлечь его от мыслей о дневнике, которые присутствовали на заднем плане, что бы он ни говорил и ни думал - и тогда Мадара решил, что с этим надо что-то делать.

Убедившись, что младший брат пошёл домой, он отправился по хорошо знакомому пути к полицейскому корпусу. Перед входом он на миг задержался и перевёл дыхание - в глубине души он действительно боялся отца, хоть и считал своим долгом ему этого не показывать и вообще вести себя, по мере возможностей, вызывающим образом.

Однако решил - так решил.

Стараясь быстрее отрезать себе путь к возможному отступлению, он доложил о своём визите первому охраннику - и понеслось.

«Подожди здесь», «подожди там», «Учиха-сан сегодня не принимает посетителей», «Да, я знаю, что он ваш отец, но…»

«Чёртова бюрократия», - раздражённо думал Мадара, чтобы не думать о предстоящем.

Оказалось, что Саске несколько часов назад спустился в архив, расположенный на подземном этаже, и приказал его не беспокоить, однако Мадара, опасаясь, что в следующий раз у него не хватит ни решимости, ни терпения, настоял на том, чтобы увидеться с ним именно сегодня.

Он пошёл вниз по узкой винтовой лестнице («…мне не составило большого труда уговорить его спуститься в подвал»). Вокруг царил полумрак - тусклые лампочки в потолке почти совсем не светили («…брат просил отдать ему этого котёнка, чтобы ему не было так страшно в темноте»), и когда за его спиной захлопнулись с ржавым визгом железные двери («Дверь была плотной, тяжёлой и хорошо заглушала его крики»), Мадара не выдержал и выкрикнул жалкое:

- Отец!

…Ему всё детство, каждую ночь, снились кошмары, однако об этом так никто и никогда не узнал.

Его голос эхом прокатился по огромному помещению, заставленному полками с пыльными книгами, а затем снова наступила тишина - внезапная и оглушительная, как первый раскат грома во время грозы.

Мадара усилием воли подавил в себе желание развернуться и побежать прочь - хотя бы для того, чтобы проверить: а сможет ли он открыть двери, ведущие на лестницу?

Что, если его обманули и заперли в этом жутком тёмном месте одного, как того маленького Учиху с вырванными глазами?!

«Я не трус, - шептал он всё громче, до боли вцепившись ногтями в ладони. - Не трус!..»

- В самом деле? - спросил насмешливый голос.

Мадара вздрогнул и попятился.

От стены отделилась тёмная фигура, и какую-то долю секунды он медленно умирал, ожидая увидеть призрак слепого мальчика, оставленного много лет назад в подвале на съедение крысам.

Но это оказался, как и можно было предположить, Саске.

- Отец, - снова тупо сказал Мадара, не зная, какое чувство в нём сильнее: облегчение или ещё больший страх.

Сколько времени тот стоял здесь и наблюдал за ним?

- Боишься темноты?

- Мне в детстве снились кошмары, - неизвестно зачем ляпнул Мадара и похолодел.

За всю жизнь ведь не сказал никому об этом ни слова!..

- Кошмары? - переспросил Саске со злой усмешкой. - Кошмары, в которых ты видишь трупы своих родителей, друзей и родственников на полу в лужах крови?

- Ч-что…

- Если нет, то это не кошмары, - отрезал Саске и повернулся к нему спиной. - Что тебе здесь нужно?

Мадара перевёл дыхание.

Нет, уж лучше эта привычная резкость отца, чем странный и жутковатый насмешливый тон.

- Я…

Однако он был слишком ошарашен и напуган, чтобы пытаться сейчас внятно изложить историю с найденным дневником, и решил начать с другого.

В тот день, когда они вернулись из Страны Молний, Мадара собирался поделиться с Саске кое-какими подозрениями насчёт перехода большой группы шиноби через границу, который он имел возможность наблюдать воочию, но о котором почему-то не указывалось ни в одном официальном документе - видимо, подзабыл за полгода, что отцу глубоко безразличны и он, и его мнение. Потом он об этом вспомнил и передумал. Но…

- Я… хотел показать… вот.

Он вытащил из рюкзака давно написанный отчёт о своих наблюдениях и версиях происходящего и протянул Саске.

Тот бегло просмотрел его и отшвырнул в сторону.

- Бред.

…Вот так? И всё?

- Если тебе больше нечего сказать, то можешь идти.

Мадара развернулся было, однако потом вспомнил дневник, свои навязчивые мысли и страхи, своё решение, и взял себя в руки.

- Отец… - снова начал он. - Я ещё хотел спросить… про шаринган. Про Мангекьо Шаринган. Что это такое?

Лампочка в потолке внезапно замигала, и в её неровном свете исказившееся лицо Саске показалось таким жутким, что у Мадары чуть не подкосились ноги. Однако ещё страшнее был его мертвенно-спокойный голос:

- Почему ты спрашиваешь?

- Так… Услышал случайно, - быстро сказал он, интуитивно чувствуя, что это единственно правильный и единственно возможный ответ. - И заинтересовался.

- Некоторыми вещами не стоит интересоваться.

- Да, отец. Я не буду. Не буду.

Он готов был сказать, что угодно, лишь бы поскорее выбраться отсюда.

Саске молчал, и Мадара, кивнув на всякий случай ещё раз, торопливо пошёл к выходу.

- Мадара.

Он хотел было не останавливаться и уже даже раскрыл двери, однако словно какая-то невидимая сила, невидимые руки схватили его за шиворот и развернули к отцу.

Взгляд у Саске был спокойный, почти ласковый, и у Мадары на миг мелькнула безумная мысль: может, он скажет сейчас, что всё это время испытывал его, а на самом деле просто хотел, чтобы он был сильным и бесстрашным? И любит, любит, и видит в нём себя, и…

- Если ты коснёшься своего брата хоть пальцем, - сказал Саске очень тихо и подошёл ближе, - то пожалеешь о том, что родился на свет. И никакой шаринган тебя не спасёт. У меня он, видишь ли, тоже есть.

«Он знает. Он всё знает», - неожиданно осознал Мадара.

А затем пришло еще одно понимание: тот вечер, когда отец схватил его за волосы и повалил на пол - он тогда думал, что это из-за разбитой вазы. Но на самом деле отец решил… решил, что он пытается…

«Он обагрил руки его кровью, он вырвал глаза из его глазниц и забрал их себе».

И тогда он не выдержал.

- Я давно уже об этом жалею! Давно жалею о том, что родился на свет, чёрт тебя подери!!! - заорал Мадара так, что его наверняка услышали во всём здании, включая последний этаж, и стремглав бросился вверх по лестнице.

Он выскочил в коридор, распахнул ещё одни двери, растолкал толпившихся в комнате людей и ринулся к выходу, сбив с ног какую-то женщину.

- Смотри куда идёшь, дура! - злобно крикнул он и выскочил, не помня себя, на улицу.

И только через несколько минут понял, что этой женщиной была его мать.

Последнее лето 3

Суббота, 08 Мая 2010 г. 10:17 + в цитатник
Изуна проснулся гораздо раньше будильника; за окном серело унылое предрассветное небо - и это напомнило ему то утро, когда он провожал братьев (брата и обоих Узумаки, поправился он мысленно) в Страну Молний. Теперь Мадара никуда не собирался - спал в своей постели, ворочаясь с боку на бок, и от этого, почти против воли, было спокойно и уютно, и в то же время - ещё горче.

С того самого дня, когда они вернулись (когда мой мир рухнул), прошла уже почти неделя, и Изуна успел многое передумать за эти дни.

Его первоначального порыва «Я больше не маленький!» хватило ненамного дольше, чем желания прибраться в комнате, закончившегося грудой вываленных на пол тетрадей, которую потом пришлось убирать Сакуре. Он устроил сцену матери, сделал запись в дневнике, и решил, что станет другим человеком - спокойным, хладнокровным и жестоким. Ну, как отец, например.

Это придало ему сил примерно до вечера. Морально подготовившись к приходу брата, он не стал, как обычно, забираться к нему в кровать, расспрашивать о событиях прошедшего дня и болтать о своих впечатлениях - хотя один владыка подземного мира знает, каких усилий ему стоило не сделать ещё одну отчаянную попытку проверить: а, может быть, всё снова станет, как прежде?..

Однако Мадара даже не заметил каких-то изменений в его поведении, лёг спать, и вновь нахлынувшее на Изуну отчаяние было ещё сильнее прежнего, кое-как скомканного и трансформированного в решимость что-то доказать окружающим.

Мир рухнул во второй раз, и других способов справиться с почти физически разрывавшей его болью, Изуна не знал.

Разве что - смерть.

Он подумал: может быть, и правда умереть? - и последующие три дня ничего не ел, с волнением отмечая изменения в собственном организме - в глазах периодически темнело, сердце начинало стучать слишком часто, колени подгибались, а голова становилась удивительно лёгкой.

«А если я и в самом деле умру, - думал Изуна, лёжа в постели и уставившись в потолок, - то как же выпускные экзамены?»

Мысль показалась ему глупой и будничной и была яростно отвергнута. Вместо этого он представил себе, как Хаширама гуляет с этой своей… Изуми по Конохе («Великолепный вид открывается отсюда, не правда ли?»), не зная, что всего лишь через несколько часов ему принесут печальное известие. На следующий день он оденет чёрное и придёт на его похороны…

А он бы пришёл?..

К глазам подступили слёзы.

Изуна неожиданно вспомнил игру, в которую они любили играть с братьями: угадай мысли друг друга.

«Вам не уйти от моего всезнающего взгляда! Сейчас я просканирую ваш мозг!», - кричал Тобирама, взгромоздившись на табуретку и активируя бьякуган.

Дальше он приписывал каждому из них такие мысли, что все трое валились на пол от хохота.

А вот Хаширама угадывал его мысли по-настоящему.

Стоя перед ним на коленях, он клал ему руки на плечи и заглядывал в лицо. Глаза у него были синие-синие, как васильковое поле, и Изуна неизменно начинал представлять себе, как падает в эти васильки и раскидывается на траве, глядя в такое же ясно-синее небо. Он улыбался и жмурился от удовольствия, и Хаширама небольно его пихал.

- Эй! Мы, кажется, в игру играем? Научи меня читать твои мысли.

Изуна старался.

Кривил губы, хмурился, прикрывал глаза.

«Не хочу завтра в дурацкую Академию».

- Шесть пар, последняя - история образования скрытых селений? Прогуляешь, Ирука-сенсей добрый.

…Чуть сдвигал брови, опускал уголки рта, смотрел на Хашираму с беззвучной жалобой во взгляде.

«Больно».

- Где? - спрашивал тот.

Изуна смеялся («Найди сам»), и Хаширама заворачивал ему рукава, отгибал ворот, приподнимал футболку - искал царапину. Увидев её, он качал головой.

- Врёшь ты всё, не больно тебе.

- Откуда ты знаешь?

- Чувствую.

И Изуна в это верил.

Могло ли быть, что всё это закончилось? Что сейчас он не чувствует его боли, его отчаяния, его тоски? Или всё-таки… ну хотя бы где-то, на заднем плане…

Он вытягивался на кровати, прикусив губу, и безжалостно давил в себе эту надежду, слишком призрачную, чтобы оказаться реальностью, и слишком жаркую, слишком живую, чтобы позволить ему найти утешение в ожидании смерти.

Нет, никто ничего не чувствует, ни Хаширама, ни Тобирама.

Даже брат, который видит его каждый вечер, и тот не замечает.

Зато заметила мать и на третий день, когда он еле спустился по лестнице, чуть ли не насильно потащила его к столу. Изуна сначала отнекивался, однако потом запах тушёных с рисом овощей внезапно показался ему самым прекрасным, самым волшебным, самым удивительным в мире ароматом, слаще которого просто ничего нет, и все остальные проблемы отступили на второй план. Он жадно набросился на еду, съел три порции и почувствовал, как поднимается настроение.

На какое-то короткое время он почувствовал в себе силы начать жизнь заново, а потом его затошнило, и желудок, непривыкший к подобным над собой издевательствам, вернул пищу обратно.

Вот только это не отменяло того факта, что планы свести счёты с жизнью и тихо угаснуть от недоедания потерпели позорное фиаско.

Мир рухнул в третий раз.

На следующий день Изуна попытался забыть о вчерашней неудаче: в конце концов, его всё равно вывернуло наизнанку, так что, можно считать, ничего не ел вовсе, как собирался раньше. Он пропустил завтрак и ходил с затравленным видом всё утро, отыскивая в себе признаки близящейся кончины, однако какое-то дурацкое ощущение фальши, появившееся после вчерашнего, не позволяло ему почувствовать себя в достаточной мере несчастным. И от этого было только хуже.

Отец пришёл неожиданно рано, и, увидев на столе букет алых роз, Изуна внезапно вспомнил: «У мамы же сегодня день рождения!»

На мгновение ему стало очень стыдно, но он сказал себе: я же собираюсь умереть. Организм, измученный чертырёхдневной голодовкой, повёл себя в соответствии с этой мыслью, и Изуна едва не свалился в обморок на глазах у родителей - однако ощущение фальши только усилилось.

В коридоре он столкнулся с братом, и тот поинтересовался, отчего он выглядит как бледная тень.

«Наконец-то!» - вспыхнуло в голове у Изуны, и тут он понял, что ждал именно этого вопроса - а вовсе не реального окончания срока своего пребывания в этом мире.

Несколько минут спустя, когда у него в руках взорвался забытый Тобирамой свиток и он жутко испугался, что ослепнет, до него дошло окончательно:

«Я не хочу умирать.

Совсем не хочу».

Потом отец на его глазах повалил Мадару на пол и схватил за волосы, и это тоже было страшно; Изуна чувствовал, что каким-то образом сам в этом замешан и виноват, но не понимал, что такого сделал - и что сделал его брат. Тот ведь всего лишь зашёл в комнату, услышав грохот…

А ещё он никак не ожидал от отца, всегда холодного и сдержанного, подобной вспышки.

Отец…

«У меня ведь и родители есть, - думал он со смешанным чувством стыда и печальной радости, лёжа в постели Саске с тёмной повязкой на глазах. - Не только братья».

И эти родители его любили.

А он даже маму с днём рождения не поздравил…

Позже, когда отец неожиданно вытер ему кровь со щеки и почти что погладил по волосам, Изуна понял, что страдал как-то отвлечённо, абстрактно, а на деле ему не хватало таких вот простых вещей: прикосновений, объятий. Раньше мама всегда его обнимала и целовала, да и Хаширама с Тобирамой вечно тискали, а брат любил щекотать, однако теперь он решил, что слишком взрослый для того, чтобы обниматься с матерью, братья же… Видимо, братья решили то же самое, только в отношении его самого.

Пытаться получить от отца ласку, по которой он истосковался, казалось сумасшествием. Тот никогда не был слишком строг по отношению к младшему сыну и ругал, в основном, Мадару, однако Изуна всё равно немного его побаивался и уж точно никогда бы не решился даже просто взять его за руку.

Однако сейчас он рискнул - положил голову к нему на колени и замер, ожидая реакции.

Вот сейчас отец посмотрит на него холодным, безразличным взглядом (как Хаширама), оттолкнёт и прикажет идти к себе в комнату…

Он поймал себя на том, что практически хочет подобного варианта развития событий - чтобы снова почувствовать себя самым несчастным, чтобы мир рухнул в очередной раз, чтобы с горечью понять, что и эта последняя мысль («Родители меня любят») тоже оказалась ошибкой. Чтобы насладиться своими страданиями - чем он и занимался все последние дни.

Однако отец его не оттолкнул, и ему стало стыдно.

Отец сказал ему, что поссорился с Наруто-саном, потому что у них были разные цели в жизни, и Изуна подумал: «Но у меня-то в жизни никакой цели нет».

А у братьев?.. У них какие цели?

Он понятия не имел. Он не знал о них ни-че-го; только то, что ему хотелось быть вместе с ними и играть, как прежде. А о том, чего хотелось им самим, он не задумывался.

Это открытие принесло новую боль, но боль другую - не такую, какой можно было гордиться, воображая себя несчастным и всеми отвергнутым. Эта боль принесла желание что-то сделать. Измениться…

Отец отнёс его обратно на руках и Изуна, прижимаясь к нему, чувствовал, как внутри у него разливается какое-то новое чувство - тёплое, но не горячее, и переполняющее его через край. Ему хотелось как-то это выразить: сказать отцу, что он любит его, и матери тоже, и каждому из братьев… даже Хашираме, хотя на него Изуна был обижен особенно сильно (как ты смел не почувствовать мою боль?!), и при мысли о нём его охватывал странный холод.

Ободрённый разговором с отцом, он спустился вниз и поздравил маму с днём рождения. Она очень обрадовалась, и его снова накрыло волной мучительного стыда, но вместе с тем и смущённой радости. Они вдвоём убрали осколки вазы, поставили цветы в какую-то пластиковую бутылку и поужинали - на этот раз Изуна помнил свою вчерашнюю ошибку и не стал есть слишком много, так что последствий в виде тошноты удалось избежать.

Он хотел поговорить и с Мадарой, однако тот успел куда-то уйти, и Изуна решил не ложиться спать, пока его не дождётся. Он хотел сказать ему: «Прости меня, я ничего о тебе не знаю. Но я хочу узнать! И очень по тебе скучаю…» и поминутно выглядывал в окно, надеясь увидеть брата в саду.

Ближе к одиннадцати охватившее его радостное нетерпение слегка поутихло и сменилось тоскливым ожиданием.

В двенадцать Мадара вернулся, недовольный и раздражённый. Он швырнул рюкзак на пол, сразу же погасил свет, лёг, не раздеваясь, в постель и моментально заснул.

Изуна вздохнул.

Радужным надеждам на то, что всё легко исправить, просто признав, что ты и сам в чём-то виноват и пообещав себе измениться, пришёл конец.

Наутро он вспомнил разбитую вазу, осколки тонкого, дымчато-лилового хрусталя, рассыпавшиеся по полу. Точно так же раскололось и его воображаемое единство с братьями - раскололось на сотни, тысячи воспоминаний, по-прежнему причинявших нестерпимую боль, но…

Вазу выкинули, а цветы красиво смотрелись и в простой бутылке.

А у него ещё есть родители.

И через несколько дней будет команда…

Кстати, о команде - экзамены. Уже завтра, между прочим.

Изуна похолодел. Он ведь пообещал отцу, что сдаст, он не может взять и провалить всё теперь! Столько дней потрачено впустую… Покосившись на спящего брата, он выбрался из-под одеяла, оделся и выскользнул из комнаты.

В доме было светло и тихо, и он постоял несколько минут на лестнице, прислушиваясь к этой тишине и остро ощущая собственное одиночество, светло-горькое, как осенний рассвет. Из комнаты Сакуры раздался вскрик, и Изуна вздрогнул. Он сделал было шаг к её дверям - а потом услышал ещё один стон, и ещё, и до него дошло, что происходит.

Краска бросилась ему в лицо.

Вопреки представлениям Тобирамы («Да он всё равно ничего не понимает»), Изуна прекрасно знал о том, что случается между мужчиной и женщиной в спальне - да и как об этом не знать, если младший Узумаки то и дело отпускал на эту тему шуточки? - однако думать о своих родителях, занимающихся этим, было…

Нет, об этом просто НЕЛЬЗЯ было думать.

Он спустился по лестнице на цыпочках, опасаясь лишний раз вздохнуть. Если родители узнают, что он слышал, как они… Ох. Нет, тогда ему точно придётся покончить жизнь самоубийством, потому что пережить такой стыд невозможно - а умирать ему уже, вроде как, не очень-то и хотелось.

Раздвинув с величайшей осторожностью двери и выбравшись на улицу, Изуна вздохнул с облегчением. Он прошёлся по саду - ещё не рассвело, однако небо было молочно-белым, и где-то далеко на горизонте край его, соприкасающийся с землёй, окрасился нежно-розовым. В воздухе пахло росой и свежестью; ветра не было, и деревья и кусты, замерев в причудливых позах, как будто смотрели на него, добродушно, но немного свысока.

Изуна подошёл к клумбе, дотронулся рукой до плотно сжатого бутона - и тут внезапно на него накатило то самое странное ощущение, которое он испытывал по утрам предыдущие полгода. Волнующее предчувствие чего-то неизвестного.

Сердце у него часто забилось; ему захотелось выгнуться, вытянуться на траве, как-то унять охватившую его дрожь и в то же время ощущать её как можно дольше.

Изуна разозлился на себя.

Какое, к чёрту, предчувствие?

Не будет никаких миссий вчетвером с братьями, никаких приключений, никаких опасностей… что он там ещё себе воображал? Будут экзамены, к которым он совершенно не готов, будут напарники, с которыми ему не хочется общаться, будут задания полоть огороды и ловить сбежавших кошек.

Когда-нибудь, конечно, начнутся миссии класса «С», и «B», и даже «А», но…

Он внезапно подумал: а хочет ли он этого вообще? Хочет ли быть шиноби?

Раньше он о другом пути и не задумывался - исключительно потому, что не видел себя отдельно от братьев. Однако теперь их дороги разошлись, и сама по себе перспектива провести полжизни в миссиях его не слишком-то привлекала.

К тому же, вряд ли у него что-то получится. Успеваемость в Академии, которую удалось подтянуть - это одно, а реальная практика - совсем другое. У него даже шаринган ещё не открылся…

Впрочем, экзамены всё-таки предстояло сдать.

Вздохнув, Изуна обошёл дом и отправился на тренировочные площадки. Там он позанимался немного техникой клонирования, потом достал из сумки кунаи и шурикены и прикрепил мишени.

В тот единственный год, когда они все четверо ещё учились в Академии (Хаширама - последний год, Изуна - первый), они часто тренировались вместе. Тобирама довольно быстро придумал, как разнообразить скучные упражнения: каждый из них писал на листочках бумаги желания, их перемешивали и прикрепляли к труднодоступным мишеням. Тот, кто первым попадал шурикенам в листок, соответственно, получал и «право» на выполнение желания, даже если желание было не его. Делалось это, конечно, больше для смеха - было забавно, когда Мадаре попадалось Тобирамино «найти, где отец спрятал последнюю книгу серии «Приди, приди, рай»», а Изуне - «стать Хокаге» Хаширамы.

Он невольно улыбнулся, вспоминая те времена. Тогда ещё у Хаширамы были короткие волосы, он был почти таким же непоседливым, как его брат, часто смеялся и объявлял каждому встречному о том, что станет Хокаге. Никто, в общем, особо и не сомневался: способности у него были просто феноменальные - он учил технику за техникой, комбинировал их, придумывал новые. Его отец смеялся и говорил: будь у тебя ещё и бьякуган, тебя бы можно прямо сейчас на моё место. Мадара подтрунивал над Тобирамой: не боишься остаться в тени брата? Тот только отмахивался и продолжал совершенствовать «секси-но-дзюцу», демонстрируя полнейшее безразличие ко всем остальным техникам, да и к учёбе в целом.

Хаширама любил при каждом удобном случае забираться на возвышение, усаживаясь на него, как на трон; когда его брат задумывал какую-нибудь очередную шалость, он милостиво говорил: «Хокаге разрешает тебе».

С возрастом он изменился - стал гораздо более сдержанным и серьёзным, и хотя по-прежнему любил командовать, делал это уже с позиции «по правилам положено так, и точка», а не как раньше: «Я, Хаширама Второй, приказываю тебе», отводя смеющиеся глаза. Изуне было всё равно: до тех пор, пока эти перемены не касались их отношений, он не обращал на них никакого внимания. До тех пор…

Он вздохнул и прикрепил очередную мишень. Под деревом в ящике обнаружились стопка отсыревшей чистой бумаги и карандаш: наследие тех прошедших лет и игры в «желания». Может быть, ему и сейчас загадать что-нибудь?..

Изуна вспомнил: раньше, если он в очередной раз ворчал на тему «не хочу завтра в Академию», братья уговаривали его потерпеть и обещали, что когда он её, наконец, закончит, то весь следующий день они будут водить его по Конохе и покупать ему всё, что он пожелает.

На него нахлынула тоска, тянущая и беспросветная, и он торопливо нацарапал карандашом на бумажке: «Хочу провести с ними весь день после экзаменов… И с Хаши тоже». Потом, поколебавшись, зачеркнул вторую фразу, прицепил листок к мишени и отошёл на несколько шагов назад.

И снова разозлился на себя.

Нет, Хаширама был прав: он ещё маленький, не вырос совершенно. Играть в эту глупую игру, верить, что это что-то значит… Да даже если бы значило: в тот день, когда они вернулись из Страны Молний, он был вместе с ними, но разве это что-то изменило в том, что теперь они чужие друг другу?

Он стукнул кулаком по дереву. А потом развернулся и увидел брата, подходящего со стороны дома.

- Ты чего так рано встал? - спросил тот не особенно дружелюбно.

- А ты?

В первую секунду у Изуны вспыхнула надежда, что Мадара, может быть, пришёл потренироваться вместе с ним, но его лицо и голос ясно говорили о том, что он был не слишком-то рад застать на площадках младшего брата. Поэтому Изуна отошёл и сказал:

- Я всё.

Мадара коротко кивнул и принялся перекладывать кунаи из сумки в карманы. Изуна хотел было уйти, но возвращаться в пустой дом - родители наверняка уже ушли на работу - и в пустую комнату так не хотелось, что он не выдержал, уселся на траву.

- Можно мне остаться?

- А в Академию ты не идёшь, что ли?

- У нас закончились занятия, завтра же экзамены.

Брат пожал плечами. Больше он не произнёс ни слова и, казалось, вообще забыл о существовании Изуны. Тот смотрел восхищённо на его техники, на молниеносное перемещение по площадке, на то, как точно он попадает кунаем в центр каждой мишени, даже скрытой, и думал, что сам так никогда не сможет. Впрочем, не то чтобы ему этого очень хотелось…

Когда Мадара остановился, чтобы передохнуть, Изуна поднял на него голову.

- Как ты думаешь, если я брошу всё после Академии… это будет очень плохо?

- То есть как это бросишь всё?

- Я не уверен, что хочу становиться шиноби.

Повисло молчание. Мадара смотрел на брата, не мигая. Потом произнёс, каким-то странным глухим голосом:

- А ты не думаешь, что отец будет против?

Изуна вспомнил вчерашний разговор с Саске, улыбнулся, покачал головой.

- Да нет, он поймёт. Знаешь, ты зря считаешь отца таким уж строгим, на самом деле он…

Дзинь!

Кунай пролетел в каком-то полусантиметре от него, разорвав рукав синей футболки, отскочил от железной перекладины заграждения и вонзился в ствол дерева. Изуна вздрогнул и вскочил на ноги.

- Да делай что хочешь, хоть из деревни сбеги, мне-то какая разница? - выдавил Мадара сквозь зубы и отвернулся. - Долго ты тут ещё сидеть собрался?!

- Я…

Изуна смотрел на него, растерянно хлопая глазами. Что он сделал? Что сказал не так?! Брат разозлился на то, что он не хочет быть шиноби?

- Ты, ты! Ты вообще ничего не понимаешь в техниках, так какого чёрта припёрся?!

Голос у него был настолько злой, что Изуна по-настоящему испугался. Так и не найдя, что ответить, он развернулся и пошёл к дому, ошарашенно глядя перед собой.

В дверях он столкнулся с родителями.

- Завтрак на столе, милый, - сказала Сакура. - Я не стала вас с братом звать, раз уж вы тренировались.

Она дотронулась до его разорванного рукава, покачала головой.

- Это кунаем, - машинально пояснил Изуна. - Мадара случайно…

- Мадара? У вас что, спарринг был?

В голосе у отца появились какие-то непривычные, опасно-вкрадчивые нотки.

- Да нет, он просто…

Изуна запнулся. Он понимал, что кунай Мадара в него швырнул не случайно, однако и мысли не допускал, что тот намеревался его поранить. Хотя бы потому, что если бы брат действительно хотел в него попасть, то он бы попал, в этом можно не сомневаться.

- Саске, тебе пора, - ненавязчиво поторопила Сакура. - Да и мне тоже. Опаздываем уже.

Тот окинул младшего сына долгим взглядом, а потом сделал то, чего не делал никогда раньше: потрепал Изуну по волосам перед тем, как выйти из дома.



***

«И тогда я подумал: видит ли кто-нибудь из окружающих мои истинные возможности? Замечает ли, какой силой я наделён? Нет».

Мадара снова и снова вспоминал эту фразу, которую взгляд его безошибочно выделил среди десятков других предложений, написанных расплывающимися фиолетовыми чернилами на пожелтевшей бумаге.

Сначала он не совсем понимал, зачем засунул чужой дневник себе в рюкзак вместо того, чтобы оставить его там, где нашёл, а потом подумал: из-за этой фразы.

Потому что это были его слова.

Есть ли кто-нибудь, кто ценит его способности?

Тобирама использовал собственный бьякуган, мощнейшее оружие, только для смеха и пошловатых забав вроде «Сейчас я скажу вам, какого цвета сегодня лифчик на Анко-сенсей». Любую миссию он воспринимал как новый повод для развлечения; Академию он вообще закончил только потому, что был сыном Хокаге - ну и благодаря природному таланту, надо полагать, тоже, не позволявшему ему опускаться в совсем уж двоечники; таланту, который он не ценил и не использовал. Ему свои-то способности были глубоко безразличны, что уж говорить о способностях лучшего друга.

Отец ни разу в жизни не похвалил его ни за хорошую отметку, ни за выученную новую технику, ни за успешно выполненную миссию, зато за каждый промах или ошибку ругал вволю.

Мать… Мадара однажды слышал, что в госпитале её уважают и даже побаиваются, но не особенно верил - дома она была обычной женщиной, занятой обычными женскими делами: стирка, уборка, приготовление пищи, «привет, милый», «иди завтракать, милый», «ты сегодня совсем поздно, дорогой». Что она могла понимать в техниках? Ничего.

Брат…

При мысли о брате он стиснул зубы.

Вот уж кому несправедливо достаётся всё, чего лишён он, Мадара - и без малейших усилий с его стороны. Глупый, наивный, только и знает, что улыбаться и болтать - и все его любят! Души в нём не чают, балуют, выполняют любые капризы.

Не хотел ходить в Академию, прогуливал половину занятий, был предпоследним с конца - пожалуйста! Отец и слова не сказал. Теперь вот решил, что не собирается быть шиноби, то есть, повиснет на шее у родителей до совершеннолетия - и снова никто ничего не скажет! Изуна ведь умеет так ласково улыбаться, так невинно хлопать ресницами, как же ему отказать!

Ярость поднималась в нём чёрной волной, колотилась в висках, искала выхода.

Он-то думал, что сегодня утром брат остался на площадках посмотреть, как он тренируется, старался ещё - для кого?! Для этого беспомощного ребёнка, которому в июле будет тринадцать, а по поведению и девяти не дашь?! - а тот всё это время вынашивал гениальную идею: а не бросить ли ему всё после Академии?

- Ненавижу, - наконец, позволил он себе давно просившуюся мысль, и по всему телу прокатилось яростное, опустошающее облегчение. - Ненавижу его!

Он дошёл, не разбирая дороги, до дома, в котором была расположена штаб-квартира их команды, взбежал по лестнице на четвёртый этаж, перепрыгивая через две ступеньки, пинком распахнул дверь.

В комнате было светло и тихо; сквозь приоткрытое окно врывался лёгкий ветер, однако бумаги на столе не разлетались: все они были тщательно рассортированы, уложены в аккуратные стопки и придавлены папье-маше.

Хаширама, читавший какой-то отчёт, поднял голову и пристально посмотрел на Мадару сквозь стёкла очков.

О, так Узумаки теперь ещё и очки стал носить? Чтобы подчеркнуть, какой он, в отличие от них, взрослый, умный и рассудительный, надо полагать?

Как же это он забыл про Хашираму.

Вот уж кто мог бы оценить его способности - если бы захотел. Наш гений, наша надежда, наш будущий Хокаге, любая техника даётся слёту, такое творческое мышление, умеет комбинировать несовместимые элементы, Катон и Суитон в одном дзюцу, жалко только, что бьякугана нет - а не то была бы живая легенда.

Вот уж кому бы признать Учиху Мадару своим достойным соперником. Так ведь нет же: если раньше они хотя бы тренировались вместе, то последние полтора года куда там - чтобы Хаширама Великий снизошёл до спарринга с каким-то Учихой? У него ведь цели глобальные, и спарринги, видимо, только с S-джонинами, да с отцом-Хокаге!

- Держи, - выдавил Мадара сквозь зубы и швырнул ему кошелёк.

- Что это? - Хаширама приподнял тонкую бровь.

- Оплата за вчерашнюю миссию с кошкой, Узумаки-сенсей!

Тот пожал плечами.

- Оставил бы себе.

Это окончательно разъярило Мадару.

- Да что ты?! Хаширама-сама настолько велик, что не считает возможным для себя принимать жалкие гроши, полученные за задание «D» класса? - голос его сочился ядом.

Хаширама отложил отчёт, встал, поправил очки. Сказал:

- Успокойся.

Мадара дрожал от бешенства. Надо же, какой аккуратный: волосы собраны в хвост, на белоснежной футболке ни пятнышка, в комнате идеальный порядок… Дорого бы он отдал, чтобы врезать по этой смазливой физиономии, выбить из Хаширамы ощущение собственного превосходства!

- Так успокой меня! - прорычал он, подскочив к столу и одним движением смахнув с него все аккуратно разложенные бумаги.

Отчёты, свитки, документы полетели Хашираме под ноги. Тот вздрогнул, однако самообладания не потерял. Правда, ярко-голубые глаза потемнели, отметил Мадара со злым удовлетворением - значит, ему нелегко сдерживаться, не такой уж он и железный, этот Хаширама-сама!

Шаринган его активировался сам собой; он обнаружил это, только заметив красноватый оттенок, который приобрели тени на полу.

Хаширама отвернулся, рука его сжалась в кулак.

- Я не буду с тобой драться.

- Почему?! Какого чёрта ты повторяешь это последние полтора года, я что, хуже всех в этой деревне?! Или ты - лучше всех?!

На этот раз рука у Хаширамы явно задрожала.

- Мне просто некогда заниматься такой ерундой, как бессмысленные спарринги!

- Надо же, какой занятой! А может, ты просто боишься? Боишься потерять свой статус самого гениального шиноби в Конохе? Боишься, что все скажут - ну надо же, мы-то думали, что Узумаки Хаширама непобедим, а он на самом деле прикрывает вознёй с бумажками свой страх проиграть какому-то там Учихе?!

Хаширама повернулся, снял очки, положил их на стол.

Синие глаза его казались холоднее, чем лёд.

- Пошли, - коротко сказал он.

Ха!

Удовлетворённость первой победой - он всё-таки добился своего! - немного успокоила Мадару, но он чувствовал, что злость нужна ему, чтобы одержать верх в этом спарринге, и старался распалить в себе ярость, вспоминая все обиды, которые Хаширама вольно или невольно нанёс ему за годы дружбы.

Дружбы…

Нет, к чёрту! Подумай о кошке, о кошке, мать твою!

Вместе они вышли на улицу, встали друг напротив друга. На противоположной стороне улице показался Тобирама, заметил происходящее, остановился, присвистнул.

- Я не собираюсь тратить на тебя чакру, - сообщил Хаширама невыносимо спокойным голосом. - Так что наводи гендзюцу, я буду сопротивляться.

Не собирается тратить на него чакру?!

Удар попал точно в цель.

Ну держись, ублюдок Узумаки, я-то, в отличие от тебя, буду драться в полную силу!

Он не позволил ему ни подготовиться, ни собраться, напал без предупреждения, вложив в иллюзию, создаваемую шаринганом, всю свою ярость, всю обиду - не только на Хашираму, но и на отца, на брата, на всех.

«Это нехорошая техника, - говорил сенсей. - Не стоит применять её в тренировочных поединках - только в действительно опасной ситуации, когда перед тобой враг. Против товарища нельзя использовать его же собственные страхи, комплексы, всё то, что таится в глубине его подсознания. Потом он вам этого не простит».

Плевать! Узумаки это заслужил!

К тому же, какие комплексы, какие страхи?! Это же Хаширама-сама, бесстрашный и непобедимый!

Мадара подходил всё ближе, удерживая гендзюцу и с удовлетворением отмечая, как распахнулись синие глаза его противника, как расширились зрачки, окрашивая радужку в чернильно-чёрный цвет, как потекла по шее Узумаки струйка пота.

Видишь?! Видишь?! Твоя сила воли ничего не стоит против возможностей моего шарингана!

Перед глазами вспыхнули алые точки, красноватые тени от домов и деревьев заплясали по мостовой, ярость накатывала волна за волной - слепая, обжигающая, сладкая. Шаринган словно жил своей жизнью, питаясь его злобой - усилий для того, чтобы поддерживать гендзюцу, больше не требовалось, и тело было наполнено удивительной легкостью.

В следующий раз не будешь посылать меня ловить кошек!

- Ну как?! Тебе нравится в аду, Хаширама-сама?!

- Я… - прохрипел тот и через силу сложил руки в печати.

Мадару захлестнула торжествующая радость: кто там говорил, что не собирается тратить на него чакру?!

Он плюнул на гендзюцу, выхватил из сумки кунай и замахнулся. Утром… утром так хотелось швырнуть его в брата… и он… это сделал…

Глаза заволок туман; кажется, он всё-таки попал в Узумаки кунаем, потому что увидел сквозь пелену, как потекла кровь по его белому, словно мел, лицу, и как кто-то схватил Хашираму за руки, не позволяя ему сложить печати… кажется, его отец, Наруто-сан - или как там его имя?.. совсем вылетело из головы…

- Он полтора года отказывает мне в спаррингах, - услышал Мадара чей-то слабый, потерянный голос. - Он… считает, что я слишком слаб, чтобы драться с ним…

- Это я. Я запретил ему. Ты слышишь?

Чьи-то руки встряхнули его за плечи; он поднял голову - с трудом, как будто она была каменной - и увидел прямо перед собой ярко-синие глаза отца Хаширамы.

Губы Хокаге тихо выговорили какое-то слово, знакомое слово - слово, отдавшееся гулким ударом сердца.

…и это слово было…

«Саске».

Мадара рухнул со стоном на мостовую, прижимая к лицу руки.

Через несколько минут боль в висках и глазах прошла; он вытер текущие по щекам слёзы и осмотрелся. Хокаге по-прежнему стоял перед ним, и Мадара вдруг вспомнил его последние слова.

- Вы запретили ему?.. - повторил он бесцветным голосом.

- Да, - подтвердил Наруто-сан.

Он протянул Мадаре руку, и тот, схватившись за неё, поднялся на ноги. Колени у него подгибались; впрочем, вид у Хаширамы был не лучше - тот стоял, прислонившись к дереву, и его колотила крупная дрожь; по щеке, рассечённой кунаем, текла кровь.

- Ну и дела, - сказал Тобирама не очень уверенным голосом, подходя ближе.

Наруто-сан повернулся к нему.

- Мне бы следовало хорошенько вмазать тебе за то, что ты стоял и смотрел, как они убивают друг друга, - сказал он. - Но я лучше оставлю это на твоей совести.

- Убивают?.. - повторил Тобирама изумлённо. - Но я…

Он замолчал, пристыженно опустив голову.

Мадара сделал несколько шагов вперёд; остановился, передохнул, потом подошёл к Хашираме, чей прежний аккуратный вид претерпел серьёзные изменения: тёмные волосы растрепались и прилипли к щекам, белая футболка была заляпана кровью, руки дрожали.

- Ты… как? - неуверенно спросил Мадара.

Хаширама поднял на него глаза, очень светлые, словно выжженные шаринганом добела, однако ничего не сказал.

«Против товарища нельзя использовать его же собственные страхи, комплексы, всё то, что таится в глубине его подсознания. Потом он вам этого не простит».

- Хаши, я…

Наверное, ему бы следовало извиниться, но… чёрт побери, неужели он один в этом виноват?! Хаширама тоже хорош, мог бы сказать, что отец ему запрещает. Кроме того, этим не оправдаешь того, что все последние месяцы он ведёт себя, как напыщенный индюк. И вчерашняя кошка…

- Я… - внезапно через силу сказал Хаширама, и губы его искривила злая усмешка. - Я прощаю тебя, Учиха.

Мадара вздрогнул.

Отомстил, ублюдок…

Впрочем, на то, чтобы по-настоящему разозлиться, у него просто-напросто не хватало сил.

Наруто подошёл к ним, посмотрел на сына долгим внимательным взглядом.

- Отец… - пробормотал Хаширама, опустив голову. - Прости… те…

Хокаге положил одну руку на его плечо, вторую - на плечо Мадары. Так они простояли несколько минут, а потом он чуть подтолкнул Учиху в сторону младшего сына.

- Под твою ответственность, - сказал он Тобираме. - Я всё-таки надеюсь, что она в тебе рано или поздно проснётся.

Тот угрюмо кивнул и подхватил Мадару под локоть.

Вместе они поднялись на четвёртый этаж. Учиха рухнул на диван, обвёл утомлённым взглядом комнату и разлетевшиеся по полу бумаги, которые он полчаса назад смахнул со стола.

Тобирама достал из холодильника пиво, сел рядом, влил в Мадару глоток чуть ли насильно.

- Дай я посплю, а, - вяло сказал тот, растянувшись на диване.

- Но отец же сказал, что ты под моей ответственностью.

- Да не убегу я никуда.

- Хм.

Чтобы убедить его, Мадара повернулся на бок, положил под голову локоть, закрыл глаза и притворился спящим. Тобирама какое-то время посидел возле него, потом походил по комнате и, наконец, вышел. Мадара чуть усмехнулся: он прекрасно знал, что сидеть долгое время на одном месте, да ещё и молча, для младшего Узумаки было смерти подобно.

Он уселся на диван, скрестив ноги, поднял брошенный на пол рюкзак и, чуть помедлив, вытащил из него стопку найденных вчера под храмом листков.

Первое же выхваченное наугад предложение повергло его в дрожь.

«Брат казался мне глупым и никчёмным; жизнь его, лежавшая на одной чаше весов, была бессмысленной, как жизнь мотылька, который только и умеет, что красиво порхать, но в итоге неминуемого гибнет в пламени первой же свечи, которая ему попадается. Так почему бы не мне стать этой самой свечой, подумал я, раз уж судьба его всё равно предопределена? Ведь на другой чаше весов были сила и свобода, власть и могущество, даваемые Мангекьо Шаринганом. Всё, что мне требовалось, чтобы получить то, о чём я мечтал наяву и во сне, - это отобрать у моего брата его красивые глупые глаза.

Не я первый, не я последний, думал я.

Великий Учиха Мадара тоже когда-то принимал это решение, и выбор оказался не в пользу его младшего брата. Он обагрил руки его кровью, он вырвал глаза из его глазниц и забрал их себе, однако он добился неслыханной силы и подчинил себе половину мира. И это правильно, думал я, потому что любое достижение требует жертвы, и чем выше ты хочешь подняться, тем б?льшая жертва должна быть заложена в основание твоих будущих побед».

Не чувствуя собственных рук, Мадара положил листок, который читал, обратно в обложку, и вытащил из середины стопки другой.

«…Он так кричал, что я боялся: услышат соседи. Впрочем, я подготовился к этому: брату всегда нравились страшные истории, и мне не составило большого труда уговорить его спуститься в подвал. Он очень обрадовался, бедный; обычно я игнорировал его просьбы поиграть с ним. Он взял с собой игрушку, плюшевого котёнка; когда всё произошло, и у него уже не было возможности ни плакать, ни кричать - он сорвал голос - брат просил отдать ему этого котёнка, чтобы ему не было так страшно в темноте. Мне было жалко его, я сам чуть не плакал, но всё время держал в голове: чем выше хочешь подняться, тем больше должна быть жертва. Поэтому я забрал его котёнка, поднялся наверх и запер дверь в подвал на засов. Дверь была плотной, тяжёлой и хорошо заглушала его крики, но, приникнув к ней ухом, я всё-таки расслышал его слабый голос. Он кричал, что любит меня».

Комната поплыла перед глазами Мадыры.

Он медленно выпрямился и взял из стопки последний листок.

«…но сейчас, много лет спустя, я понимаю, что все эти слова про власть и могущество, были ложью самому себе, а в действительности я всего лишь ненавидел моего брата. Ненавидел и завидовал ему».

Дневник выпал у него из рук, и ворвавшийся в окно ветер разметал его листы по комнате, перемешав их с бумагами Ха

Последнее лето 2

Суббота, 08 Мая 2010 г. 10:16 + в цитатник
Утро выдалось самое что ни на есть весеннее, не жаркое, не холодное, на улице заливались птицы - однако в просторном кабинете Хокаге на половину из окон были опущены шторы. Наруто любил солнце, а Саске - тень, и они долгое время препирались по этому поводу, пока не сошлись на решении: угол, в котором размещался полукруглый стол Хокаге, утопал в солнечном свете, на «половине» Саске царил полумрак.

Утренний разбор документов за много лет превратился в почти ритуал: Наруто подписывал свитки, периодически вздыхая и почёсывая пером затылок, Саске - просматривал отчёты, хмурясь и отпуская уничтожающие замечания.

- Во время доклада Раикаге об итогах миссии проявил непозволительную инициативу и, перебив вышестоящее лицо, выступил с собственными предложениями, - прочитал он вслух и скривился. - Ну кто так делает?

Наруто поднял голову, похоже, борясь с желанием сказать: «Ты».

- Ты цепляешься за одну-единственную ошибку, в то время как в целом твой сын проявил себя как инициативный и нестандартно мыслящий шиноби. Лучше бы похвалил его для разнообразия.

- Он и так вообразил о себе чёрт знает что, если судить по этой бумажке.

- Вспомни себя в молодости.

- Кто сказал, что я хочу, чтобы он был похож на меня? - раздражённо бросил Саске.

- Но он уже похож на тебя, - заметил Наруто.

Повисло молчание.

Наконец, Саске досадливо поморщился и, отложив недочитанный отчёт о пребывании команды номер пятнадцать в составе Учихи Мадары, Узумаки Хаширамы, Узумаки Тобирамы и Сайто Изуми в Стране Молний, потянулся к столу, чтобы сгрести с него целую кипу новых документов.

Наруто смотрел на него внимательно ещё пару минут, потом тоже вернулся к своим свиткам.

В дверь постучали.

Саске нахмурился. Он терпеть не мог, когда ему мешали во время работы, к Хокаге же постоянно кто-то наведывался - а тот и рад был выслушать любого, пришедшего по самому незначительному поводу, и отвлечься от возни с бумагами. Давно уже пора было забыть о глупой привычке приходить к Наруто по утрам с документами, тем более что своих у Саске, разве что не ночевавшего в полицейском корпусе, было немного, и дело неизменно заканчивалось одним: наглядевшись на стол, погребённый под стопками документов, и самого Хокаге, едва различимого в просветах между башнями из бумаги, Учиха, вздохнув, брался помогать.

- Да-да, - рассеянно откликнулся Наруто на стук в дверь.

- Хокаге-сама, - появившийся на пороге юноша кинул на Саске быстрый взгляд и склонился в низком поклоне. - Я хотел бы попросить у вас позволения присутствовать на вечернем собрании.

Смешной мальчишка, подумал Саске, такой церемонный и вежливый. Как у Наруто вообще мог родиться подобный сын? Вот второй его отпрыск - типичнейший Узумаки в детстве: непоседливый, легкомысленный, по рамену с ума сходит, да и внешне похож. А этот… В Хьюга он, что ли, пошёл?

Хаширама и в самом деле был похож на Хьюгу: темноволосый, с аристократическими чертами лица. Вот только бьякуган он, ко всеобщему удивлению, не унаследовал, и глаза у него были ярко-синими, как у отца, а не светло-серыми, как у брата и матери.

- Заходите и располагайтесь, Узумаки-сан, - ответил Наруто, улыбнувшись. - Конечно же, вы можете присутствовать на вечернем собрании. Однако я хотел бы напомнить, что эту привилегию вы получили уже год назад, и вовсе необязательно каждый раз спрашивать моего согласия. Конечно, если это только не является для вас лишним поводом навестить своего вечно занятого отца. В таком случае продолжайте, я всегда рад вас видеть.

Лицо у Наруто было серьёзным и чуть ли не торжественным, однако в глазах сверкала озорная насмешка.

Хаширама сделал шаг вперёд, потом назад, потом снова вперёд и, наконец, остановился напротив отца, чуть улыбаясь, однако явно сконфуженный произнесённый перед ним речью.

- Хока… - снова начал он, однако поправился, покосившись на Саске: - Отец…

Это слово явно тяжело далось ему в присутствии постороннего.

У Саске в памяти неожиданно всплыла картина: он сам в семилетнем возрасте, робеющий и краснеющий перед суровым отцом. Но ведь Наруто-то суровым отцом никогда не являлся. Вот если бы этот Хаширама был его, Саске, сыном, тогда бы можно было понять… А вообще, получалось забавно: ребёнок Наруто называет отца на «вы» и стесняется, а собственный старший сын смущением не отличается ни разу и только дерзит и всячески отстаивает свою самостоятельность.

- Узумаки-сан, вы как-то подозрительно долго молчите, я уже начинаю беспокоиться, - сказал Наруто, подписав очередной свиток.

- Я… - Хаширама поднял голову, взгляд его метнулся по комнате и зацепился за отложенный Саске отчёт. - Отец, так вы уже прочитали отчёт из Кумогакуре? Сайто Изуми должна была занести его несколько дней назад…

Мальчишка явно пришёл к отцу за чем-то другим, подумал Саске, вот только рассчитывал поговорить с ним наедине. Ну и что ж, ему-то какая разница?

- Сайто Изуми… - повторил Наруто и добродушно усмехнулся. - Да, я прочитал отчёт, однако меня больше интересуют некоторые другие аспекты пребывания команды номер пятнадцать в Стране Молний. К примеру, я слышал, что вы умудрились обзавестись там личной жизнью, Узумаки-сан.

Сквозь загар на лице мальчишки проступила густая краска.

- Если возможно, я предпочёл бы поговорить об этом дома, отец.

- Я готов исполнить любое ваше желание, Узумаки-сан.

- Тогда… я пойду, отец.

- Конечно, Узумаки-сан. Увидимся на вечернем собрании.

Хаширама ушёл, пылая как маков цвет, и Саске, не выдержав, расхохотался.

- Наруто, и это меня ты обвиняешь в том, что я плохо обращаюсь с Мадарой? Ты буквально размазал своего сына по стенке, да ещё и на глазах у постороннего.

Наруто сложил вместе руки, посмотрел на Саске. Теперь, когда они остались одни, взгляд у него стал задумчивым и озабоченным.

- Да нет, Саске. Его просто нужно тормошить немного, иначе совсем замкнётся в себе. Тобирама неплохо справляется с этой задачей, но… - Наруто почему-то осёкся и не закончил фразу. - К тому же ты - не посторонний.

«Вряд ли мальчишка думает так же», - пронеслось в голове у Саске. Впрочем, опять: ему-то какое дело до мыслей этого Хьюги?

- Поражаюсь, что у такого раздолбая, как ты, вырос настолько правильный ребёнок. Ты уверен, что он вообще тебе родной? - Саске позволил себе ухмылку. - Волосы тёмные, характер совсем не твой.

- Ну, глаза-то мои, - улыбнулся Наруто.

Впрочем, Саске подозревал, что, даже родись Хаширама с шаринганом, Наруто продолжал бы утверждать, что его отец - он. Экая наивность и вера во всё хорошее в людях.

Мысли Саске переключились на собственных детей: ну, тут уж сомнений быть не могло, спасибо характерной внешности. Да и потом, Сакура - это Сакура, она на измену не способна в принципе.

- Кстати, Саске, - внезапно сказал Наруто. - Ты Сакуру поздравлять собираешься?

Саске вздрогнул. Он что, его мысли услышал?

- Поздравлять? - неохотно откликнулся он. - С чем?

Наруто вздохнул, взял со стола календарь, подошёл к Саске, помахал им у него перед носом и выразительно постучал указательным пальцем по квадратику в красной рамке: двадцать восьмое марта.

- И что? - недоумённо спросил Саске. А потом вспомнил: - А, чёрт…

- Хоть цветы купи, - сказал Наруто и подошёл к окну, неожиданно заинтересовавшись видом, открывавшимся из резиденции.

- Да она его вообще не отмечает, - сказал Саске резко. - Смысл ей напоминать, что ещё на один год постарела? Женщины к этому странно относятся.

Наруто снова посмотрел на него очень внимательно и как-то невыносимо понимающе. В последние годы он вообще стал меньше говорить и больше смотреть, и это было совсем не похоже на него ни в детстве, когда он только болтал и ничего не замечал вокруг, ни в юности, когда стал замечать больше и тут же высказывать мысли на этот счёт. Зато и взгляд его теперь был таким, что никаких слов не требовалось.

Он будто видел насквозь.

Саске ненавидел это ощущение.

- Держи, - сказал Наруто, достав из ящика стола какую-то коробочку и протянув её Учихе.

Тот щелкнул крышкой, уставился недоумённо на камни в серебристой оправе, засверкавшие в лучах солнца сине-зелёными, будто морская вода, огнями.

- Изумруды из Суны, - пояснил Наруто. - Ей к цвету глаз подойдёт.

Саске поднял на него глаза, всё ещё ничего не понимая.

- Ей подарить от тебя, что ли?

Наруто подошёл к нему, положил руку ему на плечо, прямо посмотрел в глаза.

- От себя, Саске.

Саске молчал пару минут, переваривая услышанное. Потом стряхнул с себя его руку, сказал хмуро:

- Нет.

Во взгляде Наруто заплясали тёмные огни, как когда-то, когда ещё был Кьюби. Саске передёрнуло от этого воспоминания и - он никогда бы не признался себе в этом - от нехорошего ощущения, подозрительно напоминающего страх.

- Сделай, как я говорю, Учиха, - сказал Хокаге спокойно. А потом отвернулся и добавил более мягко: - Ради Сакуры-чан, Саске. Ради того, что у нас троих когда-то было. Прошу тебя.

Саске прикрыл глаза и сунул коробочку в карман форменных штанов.

- Чтоб тебе провалиться, Проповедник-сама.

Наруто повернулся к нему; взгляд у него снова посветлел.

- Спасибо, Саске-тэме, - сказал он, улыбаясь широко, как в детстве. - И передай ей мои поздравления.

- Ты не зайдёшь?

Наруто покачал головой, кивнул в сторону заваленного документами стола. Голос у него был печальный:

- Ну ты же видишь, Саске. Вечером собрание ещё это… - Он помолчал и усмехнулся: - К тому же, мне нужно поговорить с сыном. А я как-то… не того… не очень готов, в общем, к этому разговору. Так что надо готовиться.

Он почесал соломенную шевелюру.

Саске вопросительно приподнял бровь.

- Ему семнадцать, Саске, - пояснил Наруто, разведя руками. - И у него неожиданно появилась личная жизнь. Я, конечно, понимаю, что он наверняка сам всё знает, но отцовский долг велит мне побеседовать с ним на некоторые щекотливые темы. Хотя бы для галочки, чтобы не считать себя совсем уж дерьмовым родителем. Ты-то со своими не разговаривал?

Саске хмыкнул.

- У старшего нет никого. К тому же, ему пятнадцать; я в этом возрасте ещё ничем таким не интересовался - а ты утверждаешь, что он похож на меня. Что до младшего… ну, этот совсем ребёнок, лет пять в запасе точно есть.

- Ну смотри, - Наруто засмеялся. - Не прогляди. Дети растут быстро.

Они попрощались, и Саске вышел на улицу. По дороге рука привычно потянулась в карман штанов к сигаретам - несколько лет назад он начал курить, хотя и не позволял этой привычке превратиться в зависимость - и нащупала гладкую крышку коробочки.

Саске чертыхнулся.

Зря он согласился на этот бред. Изумруды из Суны, надо же.

Взгляд его упал на яркую вывеску слева: «Цветочный магазин Яманака». Он никогда в жизни не дарил Сакуре цветов, да и любой другой женщине тоже, но приходить к жене с подарком от Наруто, выданным за свой собственный, и только, было противно.

Он пересилил себя, зашёл внутрь.

Ино, отчитывавшая за что-то молоденькую продавщицу, широко раскрыла накрашенные глаза.

- Надо думать, ты пришёл искать шпионов, притаившихся где-то под прилавком? - насмешливо поинтересовалась она. - Потому что иной причины, побудившей тебя сюда заглянуть, я найти не могу.

Саске мысленно проклял себя за то, что не удосужился поискать другой цветочный магазин, однако отступать было поздно. Он положил на кассу крупную купюру, сказал мрачно:

- На все.

Ино хмыкнула.

- Розы? Хризантемы? Лилии?

- Что угодно, - ответил Саске холодно. - Кажется, это твоя работа - составлять букеты, вот и делай её хорошо.

Через пятнадцать минут он подходил к дому с охапкой алых роз, перевязанных подарочной лентой. Более глупо он не ощущал себя с семилетнего возраста, однако выкинуть букет на глазах у всей улицы в мусорный бак представлялось ему не лучшим решением, поэтому оставалось только надеяться, что Сакура ещё на работе. Он понятия не имел, в котором часу она возвращается, поскольку сам обычно приходил в двенадцать, не раньше, однако судя по тому, что иногда рассказывал Наруто, жена засиживалась в госпитале допоздна.

Однако не в этот раз.

- Саске, я и не думала, что ты придёшь так рано, - удивлённо крикнула она из соседней комнаты, услышав звук раздвигающихся дверей и его шаги по коридору. - Меня вот отпустили пораньше, вернее сказать, выгнали…

Она вышла из комнаты, вытирая мокрые руки о передник, и в этот момент чем-то напомнила Саске его собственную мать, чьё лицо уже давно позабылось, потерялось где-то в размытых детских воспоминаниях.

- Ой, - растерянно сказала Сакура, уставившись на розы в его руках. А потом спросила, робко и почти испуганно: - А это… кому?

Саске разрывался между двумя чувствами: раздражением - она и правда такая дура или прикидывается? - и чем-то, похожим на сожаление.

- Мадаре, разумеется, - фыркнул он. - Он же у нас так любит цветы.

Она улыбнулась… сначала неуверенно, потом всё смелее, и под конец расхохоталась чуть ли не до слёз. Саске сунул букет ей в руки и почувствовал облегчение.

Сакура была явно смущена не меньше его - она сразу же начала суетиться, хлопотать, подрезать розы, избегая смотреть на мужа.

- Ваза… Где же эта ваза? - бормотала она, заглядывая на полки и приподнимая салфетки, хотя уж под ними-то вазы не могло обнаружиться точно.

Из комнаты вышел младший сын, прислонился к стене, посмотрел каким-то пустым, остановившимся взглядом.

- Милый, ты не знаешь, где ваза, которую нам бабушка на Новый Год подарила, фиолетовая такая? - обратилась к нему мать.

Изуна ответил не сразу. Задержал взгляд на букете, осторожно уложенном на стол; губы его чуть шевельнулись, однако слов не последовало.

- На втором этаже, - наконец, произнёс он таким тоном, как будто только что вспомнил, что собирался сказать пять минут назад. - В твоей комнате. Я принесу.

Он сделал шаг и замер, наклонившись, словно споткнулся обо что-то невидимое. Постоял в этой позе секунд десять, потом снова двинулся вперёд, вверх по лестнице, крепко вцепившись в перила.

Саске посмотрел ему вслед.

- Что с ним такое?

- Ох, не знаю… - Сакура вздохнула, покачала головой. - Сама себе места не нахожу. Спрашивать боюсь. Может, экзамены… Ладно, пойду посмотрю, что там с рисом - переварился уже, наверное.

- Стой. - Саске достал из кармана коробочку, отдал ей.

Сакура открыла крышку, вздрогнула, подняла на него расширившиеся, неверящие, прозрачно-зелёные, как после слёз, глаза.

- С-саске… - Взгляд у неё был совсем как в детстве, в двенадцать лет - взгляд испуганной, восхищённой, влюблённой девочки. Когда-то она такой была. Когда-то они все были другими. - Но… я…

- Если ты хочешь спросить, кому это, то да, тоже Мадаре.

Она улыбнулась, покачала головой, как будто всё ещё не смела поверить, шагнула назад. Потом вдруг развернулась, быстро подошла к нему, коснулась губами его щеки.

- Спасибо. Я… я правда…

- Не надо, - резко сказал Саске и отвернулся. Чувствовал он себя гораздо отвратительнее, чем можно было представить.

За много лет Сакура научилась понимать его, подстраиваться, поэтому быстро переменила тему:

- Что-то Изуна долго.

- Пойду посмотрю, чего он там.

Он поднялся по лестнице, раскрыл дверь.

…и замер, поражённый.

Изуна прижимал к глазам руку, и по лицу его, по щекам, по шее, с пальцев текла густо-алая кровь. Рядом стоял Мадара.

Сцены, показанные однажды шаринганом брата, воскресли, ожили, заплясали перед глазами. Пронеслось яркой вспышкой: тёмная комната, разобранная постель, основатель клана Учиха, тянущий руки к лицу дрожащего брата, жуткий багровый отсвет Вечного Мангекьо.

В голове застучало. Вспыхнуло и разлилось в груди единственное чувство, которое он знал в своей жизни по-настоящему: ненависть.

Саске метнулся вперёд, сбил с ног старшего сына, схватил его за волосы.

- Ты, ублюдок!

Тот так изумился, что даже вырваться не попытался.

- Но… но за что?! - голос его дрожал от глубокой обиды. - Это же он разбил вазу, не я!..

Вазу?

Саске глубоко вдохнул и разжал пальцы, выпуская короткие непослушные пряди. Обернулся: Изуна смотрел на него, широко раскрыв большие чёрные глаза; крови из раны на его щеке натекло столько, что пропитался уже весь ворот футболки.

На крики прибежала Сакура, остановилась на пороге.

- Что случилось?!

Изуна переводил взгляд с неё на отца, а потом на брата.

- Я полез за вазой, и оказалось, что Тобирама… - он запнулся, затем продолжил: - …когда-то, сто лет назад, мы тут играли в войну, и он спрятал на верхней полке свиток. Я нашёл его, и он взорвался… А ваза разбилась.

Сакура перевела дыхание. Потом посмотрела на Мадару и Саске, заметила ошарашенный, злой взгляд старшего сына, поняла, что произошло что-то нехорошее.

- Так. К чёрту вазу. Мадара, подай мне, пожалуйста, аптечку, - скомандовала она. - Изу, иди сюда. А осколки я сама потом уберу.

Изуна сделал несколько неуверенных шагов вперёд.

«Так слепые ходят», - пронеслось в голове у Саске, и он похолодел.

- Что с твоими глазами?

Сын вздрогнул, обернулся, посмотрел удивлённо.

- Ну… я не очень хорошо вижу, - признался он. - Свиток у меня прямо перед глазами взорвался.

Вид у него был испуганный, однако ощущение, что он двигается как под водой, по крайней мере, пропало.

Сакура тем временем собрала в ладони зеленоватую чакру, провела ею по щеке сына, останавливая кровь, приподняла его веко, вгляделась в зрачок.

- Жить будешь, - пообещала она. - И видеть тоже. Шрам, правда, может остаться… А глазам нужно дать отдых - поспать или хотя бы просто полежать в темноте.

- Пусть идёт ко мне, - сказал Саске. - Там шторы.

Сакура вздрогнула, заметив выражение, появившееся на лице Мадары при этих словах; вспомнила, как несколько лет тому назад отец устроил старшему сыну жуткую выволочку за то, что тот без спроса зашёл к нему в комнату и что-то там переставил, и строго-настрого запретил даже близко к ней подходить. Может быть, не надо…

Однако было уже поздно: Изуна, кивнув, вышел в коридор.

- Футболку новую возьми, - крикнула она ему вдогонку. - А эту в стирку кинь.

Мадара прошёл мимо неё, стиснув зубы и сжав кулаки.

- Что у вас с ним такое? - спросила Сакура устало, когда они с Саске остались одни.

- Ничего.

- Да ладно, Саске, я же видела, как он на тебя смотрел. И в воскресенье вы поругались…

- В воскресенье? - переспросил Саске нехорошим тоном. - Это когда я его бардак внизу убрать заставил? Знаешь что, Сакура, лично мне было глубоко безразлично, кто из вас это сделает - он или ты. Я, кажется, твои интересы отстаивал; ты вообще сама это начала.

- Да я ж не думала, что ты на самом деле его убирать заставишь…

Глаза Саске опасно сузились.

- Ах вот как? Отлично, тогда в следующий раз решай свои проблемы с ним сама, хватит с меня этого! - Он сделал шаг к двери, однако перед тем, как выйти, остановился и раздражённо бросил напоследок: - Вечно ты всем недовольна.

У Сакуры аж в глазах потемнело от обиды.

«Я недовольна?! - хотелось закричать ей. - Да я только и делаю, что под тебя подстраиваюсь и играю роль счастливой жены; единственный, кто всегда и всем недоволен, причём с самого детства - это ты!»

Она отвернулась, сжав кулаки и подумав, что ещё одно слово с его стороны - и она не выдержит, взорвётся. И так уже нервы на пределе из-за младшего сына, который все последние дни бродит по дому, словно тень, так что страшно на работу уходить и оставлять его одного - вдруг натворит каких-то глупостей…

Взгляд её упал на осколки вазы, рассыпанные по полу - ну вот, теперь цветы даже поставить некуда.

Цветы…

И ожерелье.

Сакура вздохнула. Никогда ещё она не видела настолько красивых камней - тёмно-зелёных, как морская вода на большой глубине, и в то же время прозрачных; солнечные лучи дробились в их гранях, рассыпаясь снопами сине-зелёных искр всех возможных оттенков.

«Ладно, - подумала она. - Я не права. Он тоже старается - раньше не помнил даже, когда у меня день рождения, а теперь такие чудеса».



***

Саске, выйдя из комнаты, не стал спускаться вниз - отправился прямо к себе: хватило с него на сегодня общения с домочадцами; лучше бы, как обычно, оставался на работе до ночи.

Зайдя внутрь, он с силой захлопнул дверь, и тут только вспомнил, что послал младшего сына к себе: тот лежал на постели с тёмной повязкой на глазах и повернул голову на звук.

Ну и что теперь, отправлять его обратно?

Саске сел на кровать рядом с сыном, потёр раздражённо лоб. Изуна молчал - ну ладно, по крайней мере, он умеет молчать, когда следует, это уже ценное качество.

Несколько минут он сидел, не шевелясь; где-то на стене, едва различимые из-за царившего в комнате полумрака, мерно отсчитывали очередную секунду часы.

Раздражение начало мало-помалу отпускать Саске; он повернул голову, посмотрел на младшего сына. Тот лежал на спине, бледный и тихий; рана под правом глазом снова начала кровоточить. Саске вытащил бинты из сумки, которую так и не успел, вернувшись с работы, отцепить от пояса, и вытер ему кровь. Рука задела чёрные волосы, рассыпавшиеся по подушке, и он подумал: мягкие. Не то что у старшего сына, чьи непокорные вихры прямо-таки напрашивались на то, чтобы за них оттаскать - что, считай, сегодня и произошло. У младшего же волосы были, как у Итачи, только короткие.

- На подушку, по-моему, накапало, - сказал Изуна, прикладывая к щеке бинт.

- Мать отстирает.

Рукой Саске по-прежнему касался его волос.

Вспомнилось: рождение старшего сына прошло практически мимо него. У Наруто уже был тогда Хаширама, и Сакура возилась с малышом при встречах, держала его на руках, улыбалась, лепетала что-то материнское. Потом ходила беспокойно по дому, прятала слёзы, не спала по полночи, задерживая дыхание и глядя в потолок.

Когда Наруто сообщил, что у него будет второй ребёнок, Сакура не выдержала.

- Саске… может быть, мы… тоже…

Он подумал: всё равно же хотел возрождать клан. Так почему нет?

Сакура забеременела почти сразу и какое-то время летала, словно на крыльях. Покупала детские вещички, заставила дом цветами, бросила миссии и даже в госпитале появлялась через раз. Общалась с Хинатой, хотя изначально отношения у них были как-то не очень - впрочем, тут Саске её понимал: о чём вообще можно разговаривать с этой Хьюга? Он и её присутствия-то в комнате обычно не замечал. Поразительно, что Наруто выбрал себе такую жену. Разве что в постели она львица, но Саске обычно пробивало на смех, когда он пытался себе это представить.

Дети родились с перерывом в два месяца: в июне - у Хинаты, в августе - у Сакуры.

- Блондин! Блондин, как я, - гордо говорил Наруто, пеленая младшего сына - поразительно, но при всей его неуклюжести у него это получалось довольно ловко. - Глаза, правда, не мои, но мои зато у старшего.

Первенец Саске был стопроцентно в отца, однако Учиха не испытывал, глядя на него, никаких чувств: ни гордости, ни нежности, или что там ещё полагается испытывать по отношению к собственным детям?

Он брал ребёнка на руки в угоду Сакуре, однако тот словно чувствовал его недовольство: заливался благим матом, краснел, хрипел, так что пришлось в конце концов отказаться от этой затеи - к большому облегчению Саске.

Впрочем, сыну не нравилось и на руках у матери. Уже в два года он бегал от неё, вырывался из объятий, плевался кашей в ответ на ласковое «Мада-чан». Сакура какое-то время продолжала попытки завоевать его привязанность, потом стала всё чаще задерживаться на работе, оставляя ребёнка с бабушкой.

А потом она снова забеременела.

На этот раз радости не было и в помине: Сакура плакала, когда узнала, и, кажется, задумывалась над возможностью прервать беременность. Саске не разубеждал её и не настаивал, полагая, что это решение должна принимать женщина. К тому же, понимал: не сможет и не полюбит. А есть ли смысл плодить нелюбимых детей? Однако потом что-то произошло, Сакура передумала и поставила его перед фактом: будет второй ребёнок.

Он подумал: пусть девочка - не нужно снова этих глупых маленьких братьев. Сакура сказала: наверняка будет девочка, я так чувствую. Наруто смеялся: девочка родится, сколько можно - мальчишки да мальчишки, у самого уже двое.

Они были так уверены, что даже не стали узнавать пол ребёнка заранее.

Первую беременность Сакура переносила тяжело, со второй всё обошлось: она до последнего ходила на работу и даже как-то расцвела, хотя никаких детских вещичек, мягких игрушек и умилений на картинки с младенцами, как со старшим ребёнком, не было.

Она родила в июле. Саске, что удивительно, запомнил число: семнадцатое, запомнил и день - солнечный, тёплый. В воздухе пахло цветами, скошенным сеном и почему-то морской водой; хотелось лежать на траве и ничего не делать, как в далёком детстве, когда ещё были семья и брат, и не было ни Академии, ни миссий, ни ненависти. Под вечер деревню накрыла туча, огромная, чёрно-фиолетовая, с багряными отсветами заходящего солнца в рваных краях - Саске еле успел вернуться до грозы. В тот момент, когда он заходил в дом, с утомлённого, измученного предгрозовым ожиданием неба сорвались первые капли дождя и застучали негромко по крыше.

Внутри было так тихо, что Саске подумал: Сакура наверняка в больнице - она говорила ему, что срок подошёл ещё на прошлой неделе.

Однако потом по лестнице спустилась её мать и сказала, торжественно и спокойно:

- Всё.

Выяснилось, что Сакура не захотела идти в больницу, осталась дома, когда начались схватки. Это было опасно, однако она настояла на своём и, получается, не ошиблась: роды прошли на удивление легко.

- Где она? - спросил Саске.

- Сакура? Спит наверху.

- Дочка. - Он успел настолько увериться, что будет девочка, что даже не предположил другого варианта.

- Сын у тебя родился. Младший.

Позже он поднялся наверх и остановился, не зная, что делать дальше. Мать Сакуры хлопотала внизу, сама Сакура спала, девушки-медики, принимавшие у неё роды, ушли - казалось, что он остался один во всём доме. Саске - и стук капель дождя по крыше.

Когда-то это уже было, подумал он и почувствовал глухую тоску.

Заглянул в спальню: лицо у Сакуры было усталое, но умиротворённое. Он не стал её будить, пошёл к себе. Внутри, как всегда, были опущены шторы; он присел на пол, опустив голову на скрещённые руки. Потом поднялся, походил по комнате - и только тогда заметил люльку у кровати.

Он застыл.

Кому бы ни пришла в голову эта идея, она была идиотской. Однако настроение вечера, а, может, и погода за окном подействовали на Саске странным образом - он даже не смог как следует разозлиться.

Поражало вот что: ребёнок не плакал. С того момента, как Саске зашёл в дом, прошло уже больше часа, а он до сих пор не слышал детского крика. Мадара, помнится, все первые сутки орал, как будто его резали, а этот…

Спал он, что ли?

Саске подошёл к кровати, посмотрел на ребёнка сверху вниз; тот ответил ему внимательным взглядом больших тёмных глаз.

«Нет, не может быть», - подумал Саске.

Он знал, что новорожденные реагируют только на свет, даже лиц не различают, какой уж тут внимательный взгляд?

На мгновение в голове промелькнула безумная мысль: Итачи тоже был таким, когда родился.

Поколебавшись, Саске щелкнул выключателем, а потом наклонился и взял сына на руки. Электрический свет развеял иллюзию: ребёнок был просто ребёнком, однако он действительно не спал и выглядел серьёзным, как маленький старичок.

Забавный, подумал Саске, и дотронулся до сморщенной ручки - когда он провёл по ладони малыша, тот крепко обхватил его палец.

Дождь на улице закончился, тучи разошлись, в просвете между шторами виднелась полоска фиолетово-синего июльского неба, усыпанного огромными, будто умытыми дождём звёздами.

- Она проснулась, - сказала мать Сакуры, заглянув в дверь.

Саске вздрогнул, почувствовав себя так, будто его застали на месте преступления.

Он хотел было поинтересоваться, кто додумался оставить младенца в его комнате, однако тот зашевелился беспокойно у него на руках, и он отвлёкся, промолчал.

- В остальных комнатах слишком холодно из-за дождя, а у тебя вечно закрыты окна, - ворчливо сказала тёща. - Поэтому я принесла ребёнка сюда. Плохо будет, если простудится.

«Не простудится, - внезапно пришло в голову Саске. - Это же мой сын».

- Да отнеси ты ей малыша, наконец, - улыбнулась тёща, и он, растеряв свою обычную решимость, последовал за ней.

Однако Сакура оказалась слишком слаба и попросила его подержать ребёнка до тех пор, пока тот не проголодается. Они сидели друг напротив друга: Саске в кресле с ребёнком на руках, Сакура - среди подушек, бледная и счастливая, и это было совершенно не похоже на тот день, когда родился Мадара, и вокруг сновали медсёстры, а потом и коллеги Сакуры, пришедшие поздравить её всем отделением.

- Это мальчик, - сообщил Саске внезапно, подумав, что, может быть, ей не сказали.

Сакура рассмеялась.

- Я знаю.

- Ты не расстроена?

Она покачала головой, посмотрела на них с ребёнком

- Я думала, что не хочу второго мальчика. Но… вот он есть, и я знаю, что мои предыдущие чувства и мысли не имеют никакого значения. Всё оказалось совсем по-другому… и это прекрасно. Понимаешь?

Не смогу и не полюблю, вспомнилось Саске.

- Понимаю, - сказал он. - А есть он вообще когда-нибудь захочет?

Ему казалось, что младенцы должны орать беспрерывно, требуя грудь, и Мадара в своё время не торопился опровергнуть это мнение.

- Не буди лиха, пока оно тихо, - засмеялась Сакура.

Он посмотрел на ребёнка и обнаружил, что тот действительно заснул.



…Двенадцать лет назад невероятно осмысленное выражение в глазах младенца, поразившее Саске, было всего лишь игрой света и тени в полутёмной комнате, однако теперь сын смотрел на него точно таким же взглядом - внимательным, серьёзным, печальным.

А потом он, вздохнув, перевернулся в кровати и положил голову отцу на колени.

Саске вздрогнул; он терпеть не мог, когда к нему лишний раз прикасались, в том числе жена и дети - однако младший сын обычно и не пытался. Он вспомнил, каким заторможенным и отстранённым тот был внизу, вспомнил слова Сакуры.

- Что у тебя с экзаменами?

Изуна вздохнул.

- Сдам…

Нет, не то.

А что тогда? Что за проблемы у него могут быть в двенадцать лет?

Он вспомнил себя в этом возрасте: дни, наполненные чёрной, жгучей ненавистью; бесконечные тренировки в погоне за большей силой; редкие вкрапления минут, проведённых с друзьями, как проблеск солнца между тучами - но солнца холодного и далёкого. Нет, у его сына совсем другая судьба и совсем другие проблемы. И это, в общем, хорошо.

Машинально Саске снова провёл рукой по волосам мальчика, и тот повернул голову, посмотрел на него с молчаливой просьбой в глазах.

- Отец… - начал Изуна осторожно и сделал долгую паузу. Саске молчал - А вы… с Наруто-саном никогда не ссорились?

Вот оно.

Он с Узумаки, что ли, поругался? И с которым из?

Почему-то сразу подумалось: со старшим.

«К примеру, я слышал, что вы умудрились обзавестись там личной жизнью, Узумаки-сан».

Может, он ревнует его к девчонке?

Саске вспомнил, как сам в детстве ревновал Итачи к Шисуи. А потом Итачи к отцу. И отца к Итачи.

Что касается вопроса, то лучше, конечно, сказать, что нет. Во избежание дальнейших разговоров на эту тему. Но…

Саске почему-то подумал об ожерелье, подаренном Сакуре.

Ещё одна ложь?

- Ссорились, - наконец, сказал он. - И даже сильно. На несколько лет.

Изуна приподнял голову, жадно вгляделся в его лицо.

- …Почему?

«Потому что мой брат убил всю нашу семью, и я был готов спуститься в ад, чтобы ему отомстить. А Наруто, так получилось, был против».

Нет, этого ему знать не нужно.

Саске прислонился к стене, заложил руку за голову - вторая лежала на плече сына - и посмотрел в потолок.

- Потому что у нас были разные цели в жизни. Скажем так.

- А потом цель снова стала одна и та же?

Саске усмехнулся.

- После достижения определённого возраста у большинства людей цели в жизни становятся похожими.

Сам от себя не ожидал, что это скажет.

- То есть, надо просто ждать?

- Смотря что для тебя важнее - твоя цель или твоя дружба.

- Но у меня нет никакой цели.

- Тогда в чём проблема?

- Я… не знаю. - Изуна опустил голову, посмотрел в сторону, обдумывая услышанное. Вид у него при этом был забавный: сдвинутые брови и сосредоточенный взгляд не слишком сочетались с нежными, ещё полудетскими чертами лица. Саске помнил его совершенно другим: весёлым, беззаботным, болтливым. Когда он успел измениться?

- Я подумаю об этом, - наконец, пообещал младший сын решительным голосом.

И это тоже выглядело забавно.

- По-моему, тебе пора к себе.

Изуна чуть вздохнул и попытался встать, однако Саске не позволил ему этого сделать - подхватил и поднял на руки, как маленького. Чёрные глаза чуть расширились, однако в целом сын, похоже, не возражал. Он был тёплым и тяжёлым, и Саске подумал: а Итачи то же самое ощущал, когда носил меня на руках?

Он толкнул дверь и вышел в коридор.

- Отец… А почему вы назвали меня этим именем? - внезапно спросил Изуна, обхватив его руками за шею.

«Потому что я слишком боялся, что назову тебя Итачи».

Впрочем, на этот раз во взгляде младшего сына светилось чистое любопытство; вряд ли это могло быть вопросом жизни и смерти.

- Имя как имя. Тебе не нравится, что ли?

- Да нет, - Изуна засмеялся. - Просто Хашираму и Тобираму назвали в честь Шодая и Нидайме. Я подумал, что, может, был какой-то Изуна тоже. Говорят, с именем передаётся и судьба.

- Бред говорят.

- Ну, в общем, да…

- Всё, иди теперь сам.

Саске опустил сына на пол перед дверью в его комнату, и тот напоследок ему улыбнулся.

«Судьба… Когда-то я думал, что моя судьба - убить Итачи».

Но это было не так.

Усмехнувшись, он развернулся. Снизу на лестнице стоял старший сын и смотрел на отца как-то странно; Саске окинул его холодным взглядом и пошёл дальше.



***

Судя по всему, эта кошка была для старика единственным близким существом на всём белом свете, и он так по ней убивался, что Мадара невольно подумал: «Если бы я был у отца единственным, он бы тоже меня любил?»

Он вздохнул, пытаясь отделаться от навязчивых воспоминаний: отец послал Изуну к себе в комнату, отец отнёс Изуну обратно на руках.

Отец! На руках!

Да скажи кто-то такое пару дней назад, Мадара рассмеялся бы ему в лицо.

Раньше он думал, что Саске считает его слишком маленьким, поэтому не воспринимает всерьёз, и выбивался из сил: отличные отметки, тридцать пять миссий класса «А»…

Однако младшему брату двенадцать, он ещё не закончил Академию и учился всегда посредственно, а отец любит Изуну, а его, Мадару, - нет.

Он даже по поводу отчёта из Страны Молний ничего не сказал…

Нет, лучше вообще об этом не думать, иначе препаршивое настроение на весь день обеспечено.

Мадара посмотрел на утопающую в прохладном солнечном свете поляну; на прыгающих по веткам сосны белок; на покрытые облупившейся красной краской деревянные стены храма.

Потом подул на занавесившую лицо чёлку, поглядел на солнце, прикрыв один глаз - и в очередной раз поймал себя на том, что гримасничает: не иначе как влияние придурка Тобирамы.

Впрочем, лучше уж Тобирама, чем Хаширама. После возвращения из Страны Молний их оставили работать в том же составе, и Узумаки-старший окончательно вообразил себя Хокаге, даймё, или кем он там себя представляет. На этот раз он, словно издеваясь, послал его выполнять задание уровня «D»: у смотрителя какого-то захудалого храма пропала любимая кошка.

- Узумаки, ты совсем сдурел?! - возмутился Мадара. - Это же миссия для моего младшего брата!

- Главное правило шиноби, Учиха? - спросил тот в ответ, приподняв бровь.

Мадара закатил глаза.

- Шиноби никогда не показывают своих эмоций.

- Ну, и это тоже. Но вообще-то я имел в виду, что приказы командира не обсуждаются.

Учиха фыркнул.

Нет, Хаширама, конечно, всегда строил из себя не пойми что, но раньше всё-таки больше для смеха - кривлялся и сам понимал, что кривляется - поэтому Мадара ему и прощал. А теперь он, кажется, и впрямь возомнил себя самым умным. Это всё девчонка, которая поддакивает ему на каждом слове…

Чёрт бы её побрал.

- Хаши, я тоже блондин, давай лучше я буду твоей девушкой! - возопил Тобирама тогда, в Стране Молний, когда до них обоих дошло, что происходит.

Мадара мрачно подумал, что так и впрямь было бы лучше, однако Хаширама энтузиазма по поводу идеи отчего-то не продемонстрировал и продолжал проводить всё свободное время с напарницей.

- Предатель! Изменник! - всю последующую неделю Тобирама картинно заламывал руки, расхаживая по комнате. Раньше они всегда просили в гостиницах один номер на троих, но в Кумогакуре Хаширама с девчонкой неизменно брали отдельный. - Учиха, мы должны ему отомстить!

- Как? - хмуро поинтересовался Мадара однажды, доставая из холодильника холодное пиво и стараясь не прислушиваться к звукам, доносившимся из-за стенки.

- Не знаю ещё! - Узумаки-младший заходил по комнате быстрее, то и дело запуская руку в светлые растрёпанные волосы: верный признак того, что мозги у него заработали в полную силу. Если, конечно, в случае этого идиота вообще можно говорить о каких-то мозгах. - Слушай, Учиха! Я придумал. Предложу этой Изуми провести со мной ночь, и когда она, разумеется, согласится, расскажу обо всём Хашираме!

- Разумеется, согласится, - передразнил его Мадара. - Девственник несчастный.

- От девственника слышу! - возмутился Тобирама. - Ну соблазняй её сам, раз такой умный.

Мадара уселся на диван, открыл банку с пивом.

- Меня не привлекают блондинки.

- А блондины? - Тобирама неожиданно нарисовался рядом и, томно вздохнув, плюхнулся к нему на колени.

Учиха чуть не поперхнулся пивом.

- Да иди-ка ты, - ласково предложил он и спихнул Узумаки с коленей - так, что тот отлетел практически к противоположной стенке.

- Учиха, ты разбиваешь мне сердце! - зарыдал Тобирама, потирая ушибленный бок. - Сначала брат отверг, теперь вот ты… Никто не может разглядеть во мне настоящей женщины, ах, как это ужасно!..

- Какой ещё женщины, придурок? - спросил Мадара и тут же понял, что зря это сделал.

- Что значит «какой»?! Секси-но-дзюцу!

Комнату заволокло белыми облаками (и без того дышать было нечем, подумал Учиха). «Прекрасная золотоволосая дева является потрясённому воину подобно тому, как солнце показывается среди туч, услаждая взор своим божественным сиянием» - вот как называл это дзюцу Тобирама, и, надо признать, в глазах у Мадары и в самом деле зарябило от обилия золотого цвета.

- Ты же не поднимешь руку на девушку? А не то смотри, могу повредить тебе ненароком какие-нибудь внутренние органы… или не только внутренние, - невинно пообещала блондинка, сверкая бьякуганом в обоих глазах.

Мадара отступил, но было уже поздно.

- Учиха, а может мы на собственном опыте проверим, что же такого Хаширама находит в блондинках? - жарко зашептала красотка, повиснув у него на шее.

Он попытался вырваться из объятий недевичей силы, но она вцепилась в него только крепче; он со всей силы толкнул её, она не устояла на ногах, однако и его потянула за собой; вместе они рухнули на пол. Падение сопровождалось ужасающим грохотом: Тобирама задел локтём небольшой столик, стоявший возле дивана, тот опрокинулся, и стоявшие на нём вазы, стаканы, чашки, тарелки - всё полетело вниз.

Дверь резко распахнулась, и на пороге появился Хаширама в одних штанах.

- Что…

Он замер, уставившись на открывшуюся его взгляду картину: брат в обличие голой красотки раскинулся на полу; сверху на нём лежал Учиха, покрасневший и тяжело дышащий.

Глаза у старшего Узумаки сделались, как два больших голубых блюдца.

- Он пытался меня изнасиловать! - завопил Тобирама, по счастью тут же принявший свой обычный облик. - Но я знал, что ты придёшь спасти меня, о, мой герой! Отомсти же за поруганную честь своей сестры… то есть брата!..

Мадара фыркнул, поднимаясь на ноги.

- Кто тут кого пытался изнасиловать - это большой вопрос.

- То есть ты признаешь, что тебя может изнасиловать женщина, Учиха?! - с восторгом спросил Тобирама.

Хаширама смотрел на них каким-то странным взглядом.

А потом устало сказал:

- Идиоты.

И вышел вон.

- Я-то тут причём? - пробормотал Мадара, не понимая, отчего ему вдруг стало так тошно. Хаширама и раньше обзывал их идиотами, да и они его тоже, но… всё это было игрой. А теперь он, похоже, говорил совершенно серьёзно.

По-видимому, Тобирама тоже это заметил, потому что сказал сердито:

- Сдаётся мне, старший братец возомнил себя слишком взрослым. А это всё она, она, я точно тебе говорю!

На сей раз Мадара с ним согласился.

- Да, - сказал он, нахмурившись. - В кои-то веки ты прав, Узумаки.

И ладно бы Хаширама с ней только трахался - это ещё можно было пережить. Но он ведь и на миссиях стал распределять задания так, что всё самое серьёзное и ответственное делилось между ним и девчонкой, а им с Тобирамой оставалась какая-то чушь, достойная разве что малышей, только закончивших Академию.



…Вот как, например, это задание найти кошку. Нет, Хаширама точно над ним издевается.

Ладно, надо отделаться быстрей от этого идиотской миссии, а с Узумаки… с Узумаки он ещё поговорит. Сколько можно это терпеть, в самом деле?!

Мадара не удержался от соблазна продемонстрировать смотрителю свою технику теневого клонирования - когда-то, когда Хаширама ещё не был таким высокомерным ублюдком, именно он научил его ей. Учихе нравилось, какими округлившимися глазами простые люди смотрели на дзюцу, используемые шиноби, однако старик особого интереса к зрелищу не проявил и через какое-то время скрылся в храме. Мадара плюнул с досады - и стоило только тратить чакру? Старик наверняка вообще полуслепой.

Оставив клонов прочёсывать кусты на предмет пропавшей кошки, он обошёл храм, уселся на траву и достал из кармана сигареты - ну хоть покурить спокойно, пока есть возможность. Рядом с домом, да и вообще в Конохе, нельзя - может узнать отец, и ему это наверняка не понравится. Хотя сам-то курит, Мадара видел.

Впрочем, ему наверное вообще всё равно…

Он затянулся и поглядел на чёрную кошку, выбравшуюся из углубления под фундаментом и уставившуюся на него будто бы с осуждением.

- Ну что ты смотришь? - спросил Учиха, наклонившись и глядя прямо в мерцающие жёлтые глаза. - Мне тоже хочется быстрее свалить отсюда, не думай. Но я не могу, пока не найду эту чёртову…

И тут до него дошло.

- Эй! - заорал он, рванувшись за кошкой, однако та успела проскользнуть обратно под храм, и он просунул внутрь руку, пытаясь поймать её за хвост. - А ну иди сюда, животное!

Он пошарил рукой ещё и внезапно наткнулся на что-то шуршащее.

«Это ещё что такое? - подумал Мадара, вытаскивая на свет целую кипу пожелтевших от времени листков, вложенных в клеёнчатую обложку. - Любовные письма смотрителя? Тобирама бы пришёл в восторг».

Он скользнул глазами по бумаге.

«И тогда я подумал: видит ли кто-нибудь из окружающих мои истинные возможности? Замечает ли, какой силой я наделён? Нет».

Мадара замер и отложил листок. Потом вытащил наугад другой.

«Позволить этой силе погибнуть вместе со мной, отказаться от сокровища, оставленного в наследство великим кланом, казалось мне предательством по отношению к самому себе. Много ли значило предательство по отношению к глупому младшему брату в сравнении с этим?»

По спине Мадары пробежал отчётливый холодок.

«Дневник это, что ли?», - подумал он, и хотел было положить его на место, однако в этот момент из дыры в фундаменте снова показалась кошка, и Учиха, поспешно сунув листки в рюкзак, бросился вслед за ней.

Последнее лето 1

Суббота, 08 Мая 2010 г. 10:14 + в цитатник
Путь от госпиталя до дома был неблизким, и размышления, приходившие за это время в голову, не всегда были весёлыми.

Утром Сакура поссорилась с сыном, днём - в единственный выходной за последние пару недель - её срочно вызвали на работу, вечер, судя по всему, предстояло провести в одиночестве.

Дети наверняка будут ночевать у Узумаки, муж обычно возвращается заполночь, друзья… Что ж, надо быть честной: друзей особо и нет. Настоящим другом был Наруто, но Наруто это Наруто, он Хокаге, и общение с ним в последнее время свелось к получению заданий и представлению отчётов о состоянии раненых. Ну, он же занят, это понятно…

Из-за мыслей о Наруто привычно потянуло в груди от старой, затаённой боли, и Сакура постаралась переключиться на другое.

Может быть, пригласить старых подруг, устроить вечеринку? В конце концов, тридцать пять - это ещё не старость, она имеет право развеяться. В последний раз она куда-то выходила, помнится, с полгода назад: это был день рождения Ино, и они большой компанией весело погуляли в соседнем городе, где никто не знал их как куноичи. С ними пытались познакомиться, по меньшей мере, раз двадцать, и Ино флиртовала напропалую с каким-то молоденьким мальчиком, увязавшимся за ними от самого ресторана.

«Ах, подружка, у него была та-а-акие глаза… Эта была любовь, любовь с первого взгляда. И это была бы самая жаркая ночь в моей жизни, если бы я не была так пьяна и смогла изобрести приличную отговорку, чтобы вернуться домой под утро», - частенько вспоминала Ино потом, и Сакура смеялась в кулак, прекрасно понимая, что более верную жену, чем Яманака, ещё поискать.

Сакура улыбнулась и подумала, что это был, без сомнения, отличный вечер.

Вот только хотелось ли ей его повторения?..

Некогда великий клан Учиха располагался в особом районе, и его представители, мрачные и высокомерные, практически не общались с другими жителями деревни, а уж о том, чтобы устраивать весёлые вечеринки, и речи быть не могло. С тех пор прошло много лет, от клана Учиха остался один только Саске и чуть позже его дети, и жили они в самом центре Конохи, однако словно какая-то тень постоянно довлела над ними. Тень исчезнувшего клана и его многолетних традиций.

Сакура не сразу заметила изменения в самой себе, однако в конце концов поняла: она стала поглядывать на других свысока, редко улыбаться, и ей не слишком хочется с кем-то встречаться. Про Саске и говорить было нечего: тот целиком погряз в работе и общался исключительно с Наруто. Ну, не считая подчинённых - но те настолько его боялись, что предположить даже возможность какой-то дружбы было смешно. Дети…

Сакура задумалась.

Поначалу казалось, что они не унаследовали от своего мрачного отца ничего, кроме внешности. Глядя на то, как они играют вчетвером с детьми Наруто, Сакура улыбалась и говорила себе: кто бы мог подумать, что сыновья Учихи Саске вырастут такими общительными? Однако потом она заметила кое-что другое: только с детьми Наруто её дети и играли, ни с кем больше. В то время как у Хаширамы и Тобирамы в друзьях было полдеревни…

И, кажется, это не изменилось.

Сакура чуть вздохнула, подойдя к дому и обнаружив, что свет в окнах не горит, открыла ключом дверь - и внезапно насторожилась: в глубине комнаты темнела чья-то фигура.

Вор?!

Она мгновенно сконцентрировала чакру, ударила по выключателю… и прислонилась к стене, вытерев со лба пот.

- Ты меня напугал.

Младший сын обернулся и посмотрел на неё укоризненно.

- Милый, но ты же никогда не любил сидеть в темноте, вот я и не поняла, что ты дома… - попыталась оправдаться Сакура, чувствуя, что чем-то его обидела.

В самом деле, по возвращении из Академии Изуна вечно устраивал во всём доме иллюминацию, зажигая свет в каждой комнате, в которой появлялся, и забывая его погасить. За это он периодически получал нагоняй от отца, но Саске никогда не бывал с ним слишком строг, обращая всё своё воспитательское рвение на старшего сына, и замечания пролетали мимо черноволосой головы Изуны, как птицы - над изваяниями Хокаге в скале, не задевая их даже крыльями.

А ещё он всегда кричал «с возвращением!», как только она открывала дверь.

- Что-то случилось? - спросила Сакура встревоженно и подошла к дивану, на спинку которого Изуна уселся верхом, скрестив на груди руки. - Ты сегодня какой-то сам не свой.

Тот не ответил, и это тоже было на него не похоже: обычно он или болтал без умолку, или улыбался - совершенно обезоруживающе. А теперь вместо улыбки на его лице было мрачное выражение, сделавшее бы честь самому Саске в лучшие времена его молодости.

- Ты с братом поссорился? - продолжала допытываться Сакура; её беспокойство росло.

Изуна покачал головой и нахмурился. Видно было, что при этом он пытается подражать старшему брату, умевшему сердиться впечатляюще, в духе отца - но при этом на лице его проскользнула растерянность и какое-то почти испуганное выражение, и у Сакуры сердце защемило от нежности.

«Мой мальчик… - подумала она. - Всё-таки, ты совсем не похож на отца с братом».

Она наклонилась, чтобы обнять его, но сын, предугадав её намерение, молниеносно вывернулся и с проворством кошки отскочил к окну - как будто перед ним была не мать, а враг, размахивающий катаной.

Сакура растерялась.

- Изу, - сказала она и сама подивилась тому, как жалобно прозвучал её голос.

Изуна вздрогнул, явно чувствуя себя виноватым.

- Мам… - пробормотал он и поднял голову. В глазах его читалось сожаление, однако губы были упрямо сжаты, так же, как у отца и брата, когда те готовились отстаивать свою правоту наперекор всему миру. - Давай ты больше не будешь… ну… Я уже не маленький.

Не маленький.

Сакура вздохнула.

Ну что ж, когда-то это должно было произойти. Переходный возраст - все через это проходят, кто-то с большими потерями, кто-то с меньшими. Тот же Мадара три года назад перечил всем и каждому, и только недавно стал, вроде бы, поспокойнее. А если вспомнить самого Саске в двенадцать лет… радоваться надо, что Изуна всего лишь не хочет больше обниматься с матерью.

Тогда почему же так больно?..

Сакура привыкла к мрачности Саске, к его грубоватым, отстранённым ласкам; к тому, что старший сын чуть ли не с трёхлетнего возраста сердился, когда она пыталась его обнять, и не терпел уменьшительных вариантов своего имени. Но Изуна… улыбчивый, весёлый, ласковый мальчик. Отрада родителей: даже у Саске взгляд теплел при взгляде на младшего сына. Неужели и в нём фамильные черты Учихи возьмут, в конце концов, верх?..

А, может быть, нужно просто переждать этот период. Может быть, всё не так уж и плохо.

Если подумать, Изуна наверняка переживает сейчас из-за грядущих экзаменов в Академии. К тому же он, привыкший всё свободное время проводить с Мадарой и сыновьями Наруто, больше полугода оставался один, пока те трое выполняли миссии в Кумогакуре в рамках дипломатического соглашения со Страной Молний. Изуна, правда, не жаловался и занялся, наконец-то, учёбой - к большому облегчению Сакуры, полагавшей, что если сын закончит Академию последним в классе, то это вряд ли порадует Саске, да и самого Изуну, надо думать, тоже. Теперь же он взялся за дело и добился вполне приемлемых результатов - не лучших, но всё-таки. Вот только, наверное, это далось ему не слишком легко…

- Ну, хорошо, - сказала она преувеличенно весело, давая сыну понять, что не сердится и не расстроена. - Тогда поужинаем? Или ты хочешь дождаться брата?

Ждать Мадару было почти бесполезно: тот любил отстаивать свою независимость и появлялся дома, во сколько хотел - по крайней мере, в те дни, когда точно знал, что у отца много работы и тот задержится в полицейском корпусе допоздна - однако Сакуре хотелось предоставить младшему сыну возможность выбора.

- Поужинаем, - согласился Изуна и забрался с ногами на подоконник.

За последовавшие полчаса он не промолвил ни слова.

Сакура накрывала на стол, периодически поглядывая на сына и пытаясь понять, что он может высматривать в темноте сада. Потом она немного успокоилась. Через распахнутое окно в комнату вливалась вечерняя свежесть; затейливо переплетённые ветви деревьев, посеребрённые лунным светом, отчётливо выделялись на фоне тёмно-синего неба; в саду пели соловьи, где-то вдалеке раздавался звон колокольчиков.

Сакура, поддавшись настроению, погасила свет, зажгла свечи; возможно, подобный романтический ужин ей следовало устроить для мужа, но Саске бы этого явно не оценил. Ну что же, что плохого в том, что она устроит вместо этого романтический ужин для сына? Изуна не хочет, чтобы она его обнимала и целовала, но против свечей-то он вряд ли что-то имеет. Ведь нет же?

Она с беспокойством посмотрела на мальчика.

Тот спрыгнул с подоконника, подошёл к столу и, не выдержав, заулыбался.

- Красиво.

У Сакуры отлегло от сердца: слава богам, эта игра в молчание не продолжилась слишком долго. Она положила сыну порцию риса с овощами, чуть придвинулась к нему - хотела было обнять, но вовремя остановила себя.

- Ма… - И снова: чуть было не ляпнула по привычке «малыш», но вовремя спохватилась, поправилась: - Мадара пусть завидует, что пропустил ужин.

Изуна кивнул как-то рассеянно; взгляд его был прикован к танцующим в темноте огонькам.

- У Наруто-сана в доме много свечей, - сообщил он, поднеся руку к огню. - Только разноцветных, и пламя у них разноцветное. Хината-сан их коллекционирует.

Сакура представила себе романтический ужин со свечами в доме Наруто. Наверняка Хинате не приходится сдерживать себя, чтобы не обнять ненароком мужа и сыновей…

Она подавила вздох.

А, может, и нет. В конце концов, мальчишки есть мальчишки, им не нужны все эти мамины ласки. Вряд ли сыновья Наруто чем-то отличаются в этом плане от сыновей Саске. Вряд ли…

Она закусила губу и приказала себе подумать о чём-то другом. И причём срочно, потому что если продолжать в таком духе, то можно…

- Маленький мой, не балуйся, обожжёшься, - машинально произнесла она, глядя, как Изуна подносит руку к огню, всё ближе и ближе, чтобы отдёрнуть её в самый последний момент.

Тот вскинул голову, и Сакура замерла.

Ну вот, вырвалось.

И всё-таки, неужели он думает, что это просто? Двенадцать лет у неё был ласковый сын, любимый мальчик, который единственный скрашивал атмосферу мрачного дома - а теперь он в один день превратился во взрослого и сурового мужчину?

Ей стало обидно; невыносимо, жгуче обидно. Не на сына - на судьбу.

Изуна опустил голову и тихо сказал:

- Мам, можно мне ещё овощей?

Сакура задержала дыхание; прогнала подступившие слёзы, выдохнула - охватившая её радость была настолько сильной, как бывает только после приступа отчаяния. Лёгкой, безмятежной - такая радость приходит в пятнадцать лет. В тридцать пять она тоже приходит, но длится гораздо меньше; как недолгий глоток свежего воздуха вместо постоянного пребывания на природе.

И всё-таки, хоть что-то в жизни удалось…

Сын.

Хороший. Самый лучший.

Она наложила ему вторую порцию, села рядом, спросила об Академии; он рассказывал - не так охотно, как прежде, но и без недовольства. Потом убрала тарелки, вымыла посуду - Изуна вытирал её полотенцем и расставлял в шкафу - и присела на диван.

- Посмотрим телевизор? - предложила Сакура сыну.

Тот кивнул, устроился рядом.

Она улыбнулась, обняла его, потянула к себе на колени… и замерла.

Понимание ударило её, как ножом.

Когда-то, в двенадцать лет (столько же, сколько Изуне сейчас), она могла несколько минут нести чушь, прежде чем замечала, как раздражён Саске. Теперь хватило и одной секунды.

Ошиблась. Не остановилась вовремя.

Хватила через край.

Тонкие чёрные брови Изуны поползли к переносице, рот искривился.

- Мама, ну я же просил тебя… просил!

Он соскочил с дивана и стремглав бросился по лестнице на второй этаж.

Сакура, оставшись одна, закончила с уборкой: вытерла пыль, полила цветы, выбросила догоревшие свечи, поправила скатерть. Постояла у открытого окна; с улицы тянуло ночной прохладой, ветер трепал лёгкие занавески, однако воздуха почему-то мучительно не хватало. Хотелось плакать, но Сакура знала, что не получится - и только больнее станет в груди от этих слёз, которые она не может пролить.



***

Десятое, одиннадцатое, двенадцатое…

Двадцатое, двадцать первое, двадцать второе.

Утро Изуны начиналось с того, что, выключив будильник, он сонно шлёпал босыми ногами к календарю, висевшему на стене, и вычеркивал ещё один прошедший день. Можно было делать это по вечерам, однако Изуна заметил, что, отложив торжественный ритуал на утро следующего дня, он засыпает гораздо быстрее и с предвкушением чего-то важного.

…Потом он раздвигал шторы и падал обратно в кровать, чтобы полежать несколько минут, жмурясь от яркого солнечного света и слушая пение птиц за окном. В этом неожиданно настигшем его одиночестве была, в общем, своя прелесть - можно было вот так поваляться в кровати, не опасаясь, что брат начнет стаскивать с него одеяло и щекотать, или же спустится вниз украдкой и съест всё самое вкусное.

А ещё Изуна открыл для себя много новых ощущений.

Раньше он был… беззаботным, так говорила бабушка.

А теперь у него появилась цель - закончить Академию не хуже братьев (мысленно он и Хашираму с Тобирамой всегда называл братьями); появилось ожидание, напряженное, но и радостное, того дня, когда они вернутся с ворохом новых впечатлений из Страны Молний и снова будут вместе с ним.

Появилось ещё что-то… странное чувство, которое он испытывал, в основном, по утрам, когда лежал вот так в постели, удобно раскинувшись и подставив лицо тёплому солнцу. Ему было и хорошо, и как-то тоскливо одновременно, причём тоскливо безо всякой на это причины. Однажды он подумал, что так бывает солнечным сентябрьским днём, когда вокруг ещё тепло и листья на деревьях зелёные, однако осень слишком чувствуется в прозрачном воздухе, в хрустальной, подмерзающей по утрам воде в лужицах. И, вроде бы, ничего плохого в этой закономерной смене времён года нет, а всё равно грустно. Солнечно-грустно…

Что-то заканчивается. Что-то уходит.

Что-то, чего уже никогда не вернуть.

Изуна мучился этой странной, осенней печалью и в то же время волновался, предчувствуя перемены. Скоро он наконец-то закончит Академию, последний из них четверых, и для него тоже начнётся эта новая жизнь, о которой рассказывали братья, а он слушал, затаив дыхание и отчаянно завидуя.

Опасность! Миссии. Все вместе, вчетвером…

Ему даже дышать становилось трудно, так колотилось сердце, так сдавливало в груди.

Что-то должно было произойти… он знал это точно. Что-то, что перевернёт его жизнь.

Иногда Изуна пытался думать о том, что это может быть - особая миссия? Может, он отличится на ней и его тоже сделают джоунином, как Хашираму? Было бы хорошо…

Но в большинстве случаев он просто закрывал глаза и наполовину наслаждался, наполовину страдал от захвативших его ощущений, которые хотелось как-то выразить - но это было совершенно невозможно, потому что он, собственно, не понимал, что с ним происходит.

Иногда Изуне хотелось рассказать об этом брату, но он боялся, что тот над ним посмеётся.

«Мой маленький брат верит в предчувствия? Может, он одержим злыми духами?!» - скажет Мадара, накинет на себя белую простыню и начнёт играть в привидение, заставив брата смеяться до слёз.

Поиграть в привидение тоже хотелось, но в то же время Изуна отчётливо понимал, что это желание какого-то другого рода… совершенно несовместимое с теми новыми ощущениями, которые он открыл в себе за последние месяцы.

Неужели никто из братьев такого не испытывал?

Он вздыхал и накрывался с головой одеялом. Под ним было тепло, даже жарко, темно и уютно - а ещё безопасно. Как в детстве, когда улепетывал с визгом от брата и Хаширамы, и добежав до бочки, оговоренной условиями игры как «нейтральная территория, на которой нельзя продолжать боевые действия», забирался внутрь, подразнив напоследок преследователей. Там он сидел на корточках, выравнивая дыхание, и эти несколько минут отдыха перед тем, как вернуться в игру с новыми силами, были, пожалуй, самыми приятными.

Вот и теперь он прятался под одеялом от нахлынувших на него ощущений с тем, чтобы потом снова вдохнуть их полной грудью - вдохнуть томительного волнения, и пугающей неизвестности, и тихой печали…

Может, всё-таки рассказать брату?

Но, подумав, Изуна приходил к выводу: наверное, не стоит. Что-то подсказывало ему, что неправильно этим делиться, что это принадлежит только ему. Но с другой стороны, у него никогда не было секретов ни от Мадары, ни от Хаширамы с Тобирамой…

В любом случае, они ещё не вернулись.

Лишь бы вернулись скорее…



Двадцать третье.

Проснувшись раньше будильника и торопливо зачеркнув двадцать второе число в календаре, он спустился вниз с замирающим сердцем.

Да, конечно, они должны были вернуться только завтра, но вдруг…

Чуда не произошло.

Изуна повздыхал немного над несбывшимися надеждами, но вскоре снова повеселел. В конце концов, это был последний день его ожиданий.

Завтра.

Подумать только, он провёл в одиночестве больше семи месяцев… В первый раз в жизни он расставался с Мадарой и братьями Узумаки так надолго. Хаширама, который был старше его почти на пять лет, может, ещё и помнил то время, когда был один, но Изуна не представлял себя отдельно от братьев. Ни одно из его детских воспоминаний не обходилось без них. Они были частью его, единым целым.

Несправедливо было разлучать их так надолго…

Но теперь это, наконец, закончится, и всё будет по-старому. Точнее, по-новому, ведь через неделю выпускные экзамены, и он окажется с ними на одной ступени.

Давно пора - Академия уже изрядно надоела ему.

Изуна поступил в неё в тот год, когда Хаширама как раз сдавал выпускные экзамены; Мадара с Тобирамой, отучившись ещё два семестра, тоже получили звания генинов - и понятно было, что никто из них троих не горел особым желанием обсуждать подробности учебного процесса с Изуной, которому только предстояло пройти всё то, что для них осталось в прошлом.

Поэтому Академия превратилась для младшего Учихи в скучную обязанность, досадное препятствие, мешающее быть вместе с братьями. Он сбегал оттуда при первой возможности и плёлся в самом хвосте по успеваемости. Мадара, который в своё время закончил с отличными отметками, периодически подтрунивал над ним за это, но не всерьёз, и Изуне было всё равно. До тех пор, пока он не понял, что если будет продолжать в том же духе, то его просто не допустят до миссий, и о мечте быть в одной команде с Мадарой и братьями Узумаки придётся забыть.

Команда…

Изуна нахмурился.

Он знал, что после выпускных экзаменов его распределят в одну тройку с двумя одноклассниками, и это ему совсем не нравилось. Наруто-сан всегда говорил, что команда - это вторая семья, да и Хаширама наверняка придерживался того же мнения. Вот только Изуне не хотелось никакой второй семьи, ему вполне хватало брата и Хаширамы с Тобирамой; он привык проводить всё свободное время вместе с ними и совершенно не представлял, как заставить себя любить будущих товарищей по команде с такой же силой.

Как же повезло брату, что он родился в один год с Тобирамой, и они оказались в одной тройке…

Ничего, Хаширама теперь джоунин, да к тому же ещё сын Хокаге - он наверняка добьётся, чтобы они ходили на миссии все вместе, вчетвером.

За этими мыслями Изуна чуть было не прошёл мимо Академии, но вовремя спохватился и, поморщившись, зашёл внутрь.

В классе царило оживление: будущие генины обсуждали грядущие экзамены, запугивая друг друга всё более и более ужасающими подробностями. Изуна зевнул; он-то слышал о том, как всё происходит на самом деле, не раз и не два, а целых три, и мог только посмеиваться над страхами однокурсников.

Потом начали обсуждать какую-то вечеринку.

- Ты не пойдёшь, Изуна-кун? - спросила его соседка по парте, худенькая, невзрачная брюнетка в очках.

Изуна покачал головой.

За все годы учёбы дружеских отношений с одноклассниками у него так и не сложилось. Он к этому и не стремился: у него были лучшие братья на свете, зачем ему кто-то ещё? Единственной, с кем он немного общался, была эта самая девочка, Мидори. В первый день она опоздала на занятия и села на единственное свободное место рядом с Изуной - так и повелось в течение следующих лет. Она помогала ему на контрольных, однако с общением не навязывалась; его это вполне устраивало. Он даже думал, что раз уж придётся какое-то время ходить на миссии не с братьями, то хорошо бы Мидори распределили в его команду.

- И я не пойду… - тихо сказала она. - Тоже не люблю вечеринки.

Изуна не стал говорить ей, что очень даже положительно относится к вечеринкам. Конечно, если рядом брат и оба Узумаки.

Он еле дождался окончания занятий и с облегчением вырвался из душной Академии на свежий воздух. Вокруг всё по-весеннему цвело и пахло, и он с удовольствием прошёлся дорогой, по которой обычно гулял с братьями.

Завтра.

Уже завтра они будут рядом с ним.



Двадцать четвёртое.

Всё пошло наперекосяк, начиная с самого утра.

Изуна проснулся, услышав внизу голоса, и подскочил на кровати, не понимая, что произошло. Потом догадался поглядеть на часы и застонал.

Он забыл о том, что сегодня воскресенье, и не надо идти в Академию - следовательно, будильник не сработал, и он всё проспал. А ведь хотел встретить брата у входа…

Голоса внизу, меж тем, становились всё громче; Изуна с ужасом понял, что Мадара ругается с матерью.

- Я же не прошу тебя стирать вручную - но мог хотя бы сам до стиральной машины вещи донести! - донёсся до него голос Сакуры уже из коридора.

Затем дверь распахнулась, и Изуна увидел брата.

Тот зашёл в комнату, со всей силы швырнул рюкзак на пол и выругался - такими выражениями, которых его младший брат отродясь не слышал. Потом поднял голову и заметил, наконец, Изуну.

- А, маленький брат. - Мадара поднял руку в приветственном жесте, но вид у него при этом был такой, как будто он только сейчас вспомнил о его существовании вообще, и был крайне удивлён этим открытием.

Тот не успел ответить; вслед за старшим сыном в комнату зашёл Саске.

- Спустись и убери тот бардак, который ты устроил внизу, - приказал он спокойным голосом.

В глазах Мадары мелькнуло что-то нехорошее.

- Здравствуй, отец, - сказал он с вызовом. - Давно не виделись.

Саске не поддался на провокацию.

- Ты слышал, что я тебе сказал?

- Я только что вернулся! - взорвался Мадара. - Почему кто-нибудь другой не может убрать, он, например?!

Он ткнул указательным пальцем в брата, и тот вздрогнул.

«?Он? - это, что, я?» - запоздало дошло до Изуны, и он опустил голову, ошарашенный происходящим и более всего этим безличным обращением со стороны брата.

- Потому что свалил все грязные вещи на полу в кучу ты, и убирать будешь тоже ты, - пояснил Саске подчёркнуто терпеливым голосом.

- Ну хорошо, я уберу, - сдался Мадара. - Уберу! Потом. Дай мне поспать немного!

- Сейчас, - отрезал Саске безапелляционно.

Мадара сжал кулаки и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Саске посмотрел на младшего сына.

- Спи, - сказал он более мягко. - Рано ещё.

Изуна кивнул, однако не сдвинулся за последующие десять минут ни с места.

Мадара вернулся довольно быстро.

- Встретили, называется, - пробормотал он себе под нос. - Полгода дома не был.

«Семь месяцев, двадцать пять дней», - мысленно поправил его Изуна, но вслух ничего не произнёс.

- Я спать, - сказал брат, не глядя на него, и подошёл к своей кровати. - Устал, как собака, и всё это время мечтал о нормальной постели. Хоть что-то хорошее в этом доме.

Он скинул верхнюю одежду и рухнул в кровать, завернувшись в одеяло так, что наружу торчали только короткие непослушные пряди. Через пару минут его дыхание выровнялось, и Изуна опустился на подушку, уставившись пустым взглядом в потолок.

Думать о чём-то ему не хотелось.

Спать - тоже.

Однако он честно досчитал до девятьсот девяноста девяти, и только тогда сказал себе, что всё бесполезно и что он точно не заснёт.

…Проснулся он оттого, что с него стащили одеяло и самым бессовестным образом щекотали.

Изуна подскочил и, вырываясь, со всего размаху заехал локтём брату в скулу.

- Эй, полегче, - сказал Мадара, потирая щёку. - Не для того я еле вырвался живым из этого пекла, чтобы погибнуть дома от руки глупого младшего брата.

- Придурок, - проворчал Изуна и обнял его.



К полудню всё, казалось, совсем наладилось.

Отоспавшись, Мадара заявил, что голоден, как волк, и был явно приятно удивлён, спустившись вниз и обнаружив на столе обед.

- Я слышала, в Стране Молний очень красиво, - сказала Сакура, придвинув к нему чашку с рисом.

Мадара посмотрел на неё искоса.

Он никогда не рассказывал дома о миссиях и злился, когда его пытались расспрашивать, но на этот раз мать, вроде бы, подняла совершенно невинную тему.

- Красиво, - согласился он нехотя. - Вот только эта деревня, по-моему, специально устроена так, чтобы добравшись до неё, любой враг - или друг - падал с ног от недостатка воздуха. На такой высоте разве что горные козлы могут жить… А у них ещё и каждый дом на отдельной скале расположен. То есть, либо карабкайся по ней тысячу метров, либо поднимайся по круговой лестнице два часа.

Он фыркнул и уставился в свою тарелку, по-видимому, опасаясь, что и так сказал слишком много.

Изуна молчал, зная, что когда они останутся наедине, брат станет разговорчивее.

Он уже давно расправился со своей едой и теперь нетерпеливо ёрзал на месте. Удостоверившись, что утренняя ссора забыта, он всем сердцем желал одного - увидеть поскорее Хашираму и Тобираму, по которым скучал не меньше, чем по брату.

- Мам, - внезапно сказал Мадара и отложил палочки. - А сегодня отец тоже на работе? Я хочу с ним поговорить.

Изуна насторожился.

Все разговоры старшего брата с отцом неизменно кончались одним: отвратительным настроением первого.

- О чём? - спросил он тревожно.

Мадара окинул его долгим взглядом.

- Да так, - неопределённо ответил он. - Кое о каких взрослых вещах.

Изуна закатил глаза.

- На работе, - подтвердила Сакура. - Но ты можешь зайти к нему, если хочешь. Сегодня воскресенье, он наверняка там один, так что проблем не возникнет.

Изуна снова подумал: какая дурацкая система. Чтобы добиться личной встречи с начальником полицейского корпуса, необходимо было первоначально доложить о своих намерениях десятку охранников. Те прекрасно знали, что Изуна и Мадара - дети Саске, однако и их не пропускали без необходимых формальностей.

- Да, - тем не менее, сказал он поспешно. - Давай зайдём.

Мадара посмотрел на него как-то странно.

- Я один зайду.

Это неприятно кольнуло Изуну, но он предпочёл промолчать; в конце концов, главным сейчас было выйти уже на улицу: там они наверняка встретят братьев Узумаки.

«Ты слишком нетерпеливый», - говорила бабушка часто.

Может, и так, но как можно оставаться спокойным, зная, что они здесь, всего лишь за несколько километров? Последние минуты его долгого ожидания давались особенно тяжело; он не знал, куда девать руки и как справиться с тянущим ощущением в груди, подозрительно похожим на боль.

Наконец, они вышли; Изуна буквально слетел со ступенек.

- Ты вырос, - неожиданно сказал Мадара. - Выше стал. Глядишь, и меня догонишь.

Изуна оглянулся.

В любое другое время он бы порадовался этим словам, всё-таки, ему порядком надоело смотреть на них троих снизу вверх, однако сейчас было не до того.

- Пойдём, - он потянул брата за рукав.

- Да куда ты так торопишься? - удивился тот.

Изуна окинул его долгим выразительным взглядом.

Он, что, действительно не понимает?

- Ну ладно, - вздохнул Мадара. - Хотя, конечно, задолбали они меня за эти полгода…

Кажется, понял.

Они прошли через сад, расцветавший весенними красками, через запутанные улочки, пустынные и залитые солнцем, через улицы пошире, оживлённые и наполненные голосами. Обычно Изуна смотрел по сторонам, однако сейчас все картинки и звуки слились для него в единый поток разноцветного шума, сквозь который он слышал только настойчивое биение собственного сердца.

А когда они уже практически подошли к площади, он внезапно испугался.

- Подожди, - сказал он брату, замерев на месте.

- Что?

Изуна посмотрел вперёд. Прямо перед ним тень от высокой башни пересекала раскалённую мостовую, и он почему-то подумал, что перешагнув через неё, точно так же перешагнёт и через какую-то часть своей жизни.

Что-то произойдёт…

Что-то, чего он ждал все эти месяцы, оно уже близко, оно уже готово свершиться, и от этого слишком страшно.

Потому что назад дороги не будет.

Изуна сжал кулаки, отгоняя настойчивое желание обойти тень: это бы выглядело просто смешно. Да и чего он, в самом деле…

- Ну ты идёшь? - поторопил его Мадара.

Он кивнул и шагнул вперёд, однако сделал при этом себе уступку: оторвал взгляд от тени и посмотрел куда-то вверх. На мгновение его обдало холодом; весь окружающий мир с его цветами и звуками куда-то пропал, и осталось только яркое, слепящее глаза солнце в пустынно-голубом небе.

А потом он услышал знакомый голос.

- О, Учиха! Смотрю, ты не можешь прожить без меня и нескольких часов.

Тобирама.

- С удовольствием бы не видел твоей наглой морды парочку лет, - мрачно отозвался Мадара и легко ударил кулаком по его кулаку в знак приветствия.

Они вечно препирались, но Изуна прекрасно знал, что это не всерьёз. Тобираме нравилось подначивать Мадару, Мадаре - Хашираму, а тот, в свою очередь, периодически изводил их обоих надменным видом и высказываниями в стиле «я-лучше-знаю-и-вообще-я-сын-Хокаге-и-старше-вас-всех».

- Так чего же пришёл? - деланно изумился Тобирама.

- Потому что я хороший старший брат, - усмехнулся Мадара. - А кое-кому не терпелось тебя повидать.

Он отодвинулся, подтолкнув вперёд Изуну.

Светлые глаза Тобирамы чуть расширились.

- Ну и вымахал же ты, малыш! Пожалуй, теперь тебя так просто не поднимешь… Впрочем, надо попробовать.

В одну долю секунды он оказался у младшего Учихи за спиной, подхватил его под мышками, и, вздёрнув в воздух, подбросил вверх.

Изуна от неожиданности закричал, однако, сконцентрировав на автомате чакру, приземлился вполне благополучно и в отместку дёрнул Узумаки за светлый вихор.

Тот засмеялся и, наклонившись к нему, сказал негромко:

- Я по тебе скучал.

«Я тоже, - подумал Изуна. - По всем вам».

Вместе они прошли через площадь и свернули на новую улицу, где Тобирама вдруг остановился, картинно понюхав воздух.

- Оооо… - протянул он с мечтательным видом. - Я чувствую. Я чувствую ЭТО!

- Нет, - скривился Мадара.

Но остановить Тобираму было уже невозможно.

- РАМЕН! - заорал он так громко, что прохожие сочли безопасным обойти их за несколько метров. - Клянусь кулоном Хаширамы, я мечтал об этом упоительном, волшебном аромате неделями напролёт! Я засыпал, представляя себе фарфоровую чашку, наполненную бульоном…

- Мы жрали рамен каждый вечер, придурок, - напомнил Мадара.

Тобирама поднял вверх руку с вытянутым указательным пальцем, призывая всех к молчанию.

- Да, - согласился он и сделал выразительную паузу. - Но это был кумогакуревский рамен! А я говорю о конохском!

- По-моему, что один, что другой…

- Не спорь со мной! Только истинный Узумаки может распознать вкус настоящего рамена, - заявил Тобирама и, схватив братьев Учиха за руки, энергично потащил обоих в сторону Ичираку.

- Тоже мне, велика честь носить эту фамилию.

- …сказал прославленный наследник великого клана, состоящего из трёх человек. Кстати, в прошлый раз ты проспорил, так что сегодня платишь за меня. А я чертовски голоден…

- Иди к чёрту, Узумаки, у меня денег нет.

Изуна прикрыл глаза и улыбнулся, слушая их перепалку.

Нет, утренний инцидент ничего не значил; всё осталось по-прежнему. Они остались прежними, его братья.

Для того, чтобы почувствовать себя совсем счастливым, не хватало только одного…

Они устроились за столиком в закусочной, поздоровались с хозяином, сделали заказ.

Изуна беспокойно огляделся.

Тобирама вернулся с тремя чашками дымящейся лапши и, всячески изображая нетерпение, достал из одноразовой упаковки палочки.

- Три порции? - спросил Изуна.

Тобирама хлопнул себя по лбу.

- Ах ты ж чёрт! Точно, малыш Изу, ты прав! Я ведь собирался взять себе, как минимум, две. Всё равно платит твой братец…

Он ухмыльнулся, получив в ответ убийственный взгляд шарингана.

Изуна опустил глаза в тарелку, больше не прислушиваясь к их перепалке. Тянущее ощущение в груди вернулось, стало настойчивее, отчаяннее. Он попытался поесть и чуть не подавился, обнаружив, что не может проглотить ни куска. Надо спросить, стучало в голове, надо спросить - но он почему-то молчал.

- Я проспорил тебе только одну порцию рамена, а не целый обед!

- Ты проспорил мне целый обед, а ещё поход сам знаешь куда, Учиха. Не моя вина, что ты так напился, что теперь не можешь об этом вспомнить.

- Заткнись, идиот, здесь мой брат!

- А где Хаши?

Измучивший Изуну вопрос, наконец, сорвался у него с языка, однако облегчения он не почувствовал.

Тобирама и Мадара замолчали, как по команде. Потом переглянулись.

- Он…

- Сдаёт Хокаге отчёт о нашем пребывании в Стране Молний, - закончил Тобирама быстро. - А поскольку к отцу, как всегда, огромная очередь, то брат наверняка застрянет там до вечера. Увы…

Он развёл руками и слишком поспешно отвёл взгляд.

- А он не может сделать этого дома?

- Ну… наш отец требует соблюдения формальностей.

«Это наш отец требует соблюдения формальностей», - подумал Изуна.

Он сгорбился на скамейке и снова опустил взгляд в тарелку с нетронутым раменом.

Тобирама напротив него расправился со второй порцией и заказал себе новую, невзирая на отчаянное сопротивление Мадары, утверждавшего, что платить за неё он не станет.

- Так вот, о чём я говорил, когда ты, Учиха, бессовестно меня перебил? О, эта фарфоровая чашка, наполненная бульоном… Долгими ночами я представлял себе, как мои пальцы скользят по её гладкой поверхности и ласкают изгибы…

- Ты из какого романа эту оду свистнул, поэт? - ядовито спросил Мадара.

- Из той книжки, разумеется, - ухмыльнулся Тобирама.

- Из какой книжки? - спросил Изуна просто затем, чтобы что-то спросить и избавиться от жуткого ощущения, что он находится под водой, куда все фразы долетают с запозданием и как будто произнесённые на чужом языке.

- Сколько раз можно тебе повторять, идиот - не при моём младшем брате! - разозлился Мадара.

Повисло неловкое молчание.

А потом Тобирама сказал самое ужасное, что только было возможно:

- Да он всё равно ничего не понимает.

Изуна разжал под столом пальцы, и палочки упали на пол с тихим стуком.

Кажется, они почувствовали себя перед ним виноватым, потому что Тобирама тут же вызвался дойти до соседней палатки и купить всем по данго - на этот раз за свой счёт; Изуне он принёс сразу две порции.

- Как самому маленькому, - сообщил он, потрепав его по волосам.

Изуна проглотил эти слова - так же, как проглотил, не чувствуя вкуса, сладкий рисовый шарик через минуту.

Разговор дальше не клеился. Мадара и Тобирама сделали попытку обменяться очередными колкостями, однако смех у обоих получился искусственный, напряжённый.

Изуна жевал данго и смотрел на улицу, где проходили мимо закусочной торопившиеся по своим делам люди. В резиденции у Хокаге, Наруто-сана, стоял аквариум; рыбы в изумрудной воде плавали, поглядывая на посетителей, надо полагать, так же, как Изуна сейчас на прохожих - меланхолично, спокойно. Издалека.

- Ну, я пойду, - сказал он, наконец, и отложил недоеденный данго на тарелку. - На завтра много заданий.

По глазам брата он прочитал, что Мадара не поверил - ещё бы! Когда это Изуна думал о домашних заданиях? - однако кивнул и явно испытал облегчение.

Ичираку рамен в выходной день был набит битком, и добираться до выхода пришлось, перешагивая через чужие сумки, брошенные в проходах. Выйдя на воздух, Изуна обошёл закусочную кругом и прислонился к стене, проведя рукой по тёплой деревянной поверхности. Изнутри до него слабо донеслись знакомые голоса, и он понял, что Мадара и Тобирама снова ругаются. И смеются.

«Это неважно, - сказал он себе. - Утром тоже всё было плохо, а потом стало хорошо».

…Правда, ненадолго.

Вздохнув, Изуна медленно пошёл домой тем же путём, которым пришёл сюда - через площадь, затем по широкой улице, затем переулками, поднимаясь в гору, и, наконец, через террасу, любуясь открывшимся видом на деревню. В какой-то момент справа мелькнула знакомая фигура, и он остановился.

Нет, не может быть. Показалось.

Показалось?

Он развернулся и прошёл назад несколько метров.

Сердце колотилось в груди гулко и больно.

Ветер трепал тёмные волосы Узумаки Хаширамы, сидевшего на перилах и с задумчивым видом обозревавшего окрестности Конохи.

Изуна подошёл ближе, стараясь не выдать себя частым дыханием.

- Великолепный вид открывается отсюда, не правда ли? - спросил Хаширама, демонстративно раскинув руки. Потом повернул голову и искоса посмотрел на Учиху. - А, это ты.

В небе пронзительно закричали чайки.

- Я, - согласился Изуна и помолчал. - Упасть не боишься?

- Упасть? - Узумаки приподнял бровь. - Ты за кого меня принимаешь, Учиха?

«А ты меня? - мысленно спросил тот. - Это же я, я, Изуна, а не Мадара».

Он знал, что Хашираме нравилось бесить его старшего брата высокомерным отношением, однако при этом с самим Изуной он был неизменно приветлив и ласков. Он носил его на руках, он улыбался ему по-особенному, одними глазами - так что никто другой не понимал, что он веселится - и никогда не называл его грубоватым «Учиха».

- Уже разобрался… с отчётами? - спросил Изуна, мучительно подыскивая тему для разговора.

Первый раз в жизни он не знал, о чём заговорить со своим братом. Со старшим из своих братьев - тем, с которым даже многочасовое совместное молчание никогда не было ему в тягость.

- …отчётами?

Последовала пауза.

- Забудь, - сказал, наконец, Изуна, опустив голову. - Неважно.

Хаширама пожал плечами и отвернулся, с интересом разглядывая скалу напротив - как будто видел её первый раз в жизни.

Ветер трепал полы его плаща, расшитого алым узором и потому похожего на плащ Хокаге, которым он пока что не являлся, но которым когда-нибудь, несомненно, должен был стать. Как и тот, прежний, носивший его имя. Как и его отец.

- Через неделю выпускные экзамены, - вырвалось у Изуны почти против воли.

- В самом деле? - спросил Хаширама, не поворачивая к нему головы. - Я и забыл. Ну, плохо. У тебя же всегда было не очень с учёбой.

- Я шестой. С начала, не с конца.

- Вот как, - на этот раз Изуна снова удостоился взгляда равнодушных синих глаз. - С двадцать девятого на шестое, значит. Неплохой результат.

Он произнёс это тем же тоном, каким экзаменаторы обсуждают показатели незнакомых им учеников.

«Хаши, ты переигрываешь», - отчаянно хотелось сказать Изуне.

И, наверное, он бы это сказал, если бы не понимал с безнадёжной уверенностью, что на этот раз Хаширама не играет.

Раньше он бывал высокомерным, и насмешливым, и даже утончённо жестоким, но всё это было, чтобы позлить Мадару и посмешить остальных.

Теперь он был просто безразличным, и это было на самом деле.

Изуна слишком хорошо знал своего брата, чтобы не заблуждаться на этот счёт.

Нет, не брата… Узумаки Хашираму.

Но почему?!

Хаширама неожиданно спрыгнул с перил и очутился прямо напротив него. Высокий - гораздо выше, чем Изуна помнил - сильно загоревший под северным солнцем Страны Молний, и отпустивший волосы почти до пояса, он и внешне казался незнакомцем. Под плащом у него оказалась джоунинская униформа: синие штаны, сумка с оружием, повязанная на бедро, зелёная жилетка.

- Что ж, поздравляю. - Он положил Изуне руку на плечо и улыбнулся холодной, вежливой, отстранённой улыбкой.

- С чем? - спросил Изуна хрипло. - Я же сказал, экзамены через неделю. Не факт, что я их вообще сдам.

- Я в тебя верю.

Эти слова, произнесённые вкупе с равнодушным взглядом куда-то вдаль, сквозь него, казались издевательством. Изуна разрывался между двумя желаниями: уйти, не оглядываясь на этого незнакомого ему человека - или же вцепиться ему в плечи и трясти, допытываясь, что случилось.

В итоге он не сделал ничего.

Сзади раздались шаги, и он обернулся, окинув измученным взглядом светловолосую девушку в коротком тёмном платье, подпоясанном алой лентой. Она показалась ему странно знакомой, но лицо её расплывалось из-за слёз, подступивших к глазам, и Изуна так и не смог вспомнить, где её видел.

- Привет, - сказала блондинка, подойдя к Хашираме.

- Ты долго, - констатировал тот.

- К твоему отцу, как всегда, огромная очередь. Я думала, задержусь там до вечера, - пожаловалась она, и у Изуны закружилась голова от ощущения дежа-вю. - А это кто? Познакомишь?

- Младший брат Мадары.

- О, я так и подумала.

Девушка улыбнулась, и до Изуны запоздало дошло: «Они говорят обо мне». Мысль не вызвала в нём никаких эмоций, как будто была не его собственной, а произнесённой чьим-то чужим голосом в его голове, и он не пошевелился.

Она, тем временем, присела на корточки и подняла на него сияющие глаза.

- Вы очень похожи. Кстати, а ведь мы уже виделись, помнишь? - Изуна смотрел на неё пустым взглядом. - В тот день, когда мы отправлялись в Страну Молний. Ты же приходил провожать своего брата?

И тогда он вспомнил.



В тот день он приходил провожать их троих.

Было ветрено и ненастно. Настоящей зимы со снегом в Стране Огня не бывает, зима в Конохе - это прохладное лето с желтеющими и облетающими листьями, и однако это всё-таки зима.

Изуна особенно остро чувствовал это в то утро, и даже не потому, что слишком легко оделся и теперь дрожал в своей футболке под пронизывающим ледяным ветром, а потому что зима была во всём - в холодном, далёком солнце, в протяжном скрипе деревьев, в бледных красках цветов, не раскрывавших своих лепестков даже несмотря на давно наступивший рассвет.

Хотя, может быть, Изуна просто слишком тосковал из-за предстоявшего, и ему всё это только мерещилось.

Они с братом пришли к воротам первыми. Мадара держал его за руку, однако мысли его были далеко: в них он уже, наверное, видел себя в Стране Молний. Он с самого начала страстно хотел попасть в состав делегации, отправлявшейся в Кумогакуре, и Хокаге удовлетворил это желание вопреки недовольству Саске.

Частью души Изуна понимал стремление брата на полгода покинуть родной дом, однако всё равно не мог не задавать себе бесконечно вопрос:

«Ну почему? Почему именно они?»

- Не будь эгоистом, - сказала бабушка, когда он однажды не выдержал и произнёс этот вопрос вслух. - У твоего брата сейчас начинается особый период, когда всё становится по-другому. Молодость. Пусть он её запомнит.

Голос у неё был ворчливым, и, в то же время, почти мечтательным.

Изуне не хотелось быть эгоистом, и он старался не ныть при братьях, не показывать своей тоски, своей зависти, когда они в сто двадцать пятый раз обсуждали поездку и приготовления к ней. Они жалели его и старались не говорить об этом с утра до вечера, однако совсем не говорить не могли, как не могли и скрыть взволнованный блеск в глазах и радость предвкушения, сквозившую в каждом слове. Предвкушения, которого Изуна разделить не мог.

У них впереди была смена обстановки, приключения, новые знакомства, у него - скучные занятия в Академии, которых не скрашивало теперь даже ожидание встречи с братьями, и одноклассники, с которыми он не общался.

«Если бы только мне можно было отправиться с ними…»

Но он должен был оставаться в Конохе и готовиться к выпускным экзаменам.

Он слонялся по дому, не зная, куда себя деть, или же сидел в уголке, стараясь не прислушиваться к разговорам, однако заставить себя уйти и заняться чем-то своим не мог - слишком привык проводить всё свободное время вместе с братьями, и чем заняться в одиночестве, не представлял вообще.

Как ему провести без них больше семи месяцев, он предпочитал даже не думать.

Под конец Изуна настолько измучился, что уже почти хотел, чтобы они быстрее уехали. Однако в то утро, когда это должно было произойти, он проснулся задолго до будильника и понял, что отдаст, что угодно, лишь бы они остались ещё хоть на пару дней. Он лежал в постели, прикрыв глаза, и слушал, как Мадара осторожно, чтобы не разбудить брата, ходит по комнате и собирает то, что ещё не было собрано.

«Не уходи, - подумал он, какой-то безумной частью души надеясь, что брат услышит его мысли, и прекрасно понимая, что ничего не изменится, даже если он произнесёт эти слова вслух.

Потом был завтрак, который он не смог проглотить, холодный рассвет за окном и поход через спящую деревню к воротам.

Через несколько минут подошли братья Узумаки вместе с остальными чунинами и джоунинами, отправлявшимися в Кумогакуре, и Изуна был вынужден отпустить руку брата. Сквозь толпу он увидел, как Тобирама поприветствовал Мадару и, подмигнув ему, развязал рюкзак, показывая что-то, спрятанное на дне.

Митараши Анко прикрикнула на подростков, проявивших слишком бурное оживление, и объявила состав команд.

- Команда номер пятнадцать: Учиха Мадара, Узумаки Тобирама, Сайто Изуми. Хаширама, ты командир.

Сквозь толпу к братьям протиснулась высокая светловолосая девушка, и тотчас же принялась оживлённо болтать с Хаширамой.

Изуна окинул её неприязненным взглядом.

«Это я должен быть на её месте», - пронеслось у него в голове.

То, что имя Изуми по звучанию походило на его собственное, только усугубило ситуацию.

Он подошёл ближе к братьям, однако Хаширама в этот момент поднял руку.

- Через две минуты выходим. Напоминаю правила: никаких отклонений от траектории маршрута, никаких самовольных отлучек…

- Что-то быстро ты в роли командующего освоился, - фыркнул Мадара.

- …никакого алкоголя, - невозмутимо закончил Хаширама, пропустив ехидный комментарий мимо ушей, и выразительно посмотрел на брата.

- Да-да-да, конечно! - заверил тот с самым честным выражением лица, на которое был только способен, и поправил туго набитый рюкзак.

- Есть, командир, - улыбнулась Изуми и, подняв руку, приложила её ко лбу.

Изуна подумал, что ненавидит её.

Он опустил глаза, глядя, как ветер гонит по подмёрзшей земле буро-жёлтые листья, и обхватил себя руками. От холода у него зуб на зуб не попадал, и он серьёзно подозревал, что к вечеру разболеется.

Впрочем, какая разница…

Подняв голову, он обнаружил, что Хаширама смотрит в его сторону, и простился с ним печальным взглядом. Первоначально он хотел подойти к братьям Узумаки, с которыми не успел даже поздороваться, однако теперь, когда рядом с ними была эта новая девушка, он чувствовал, что ему там не место.

- Держи! - крикнул Хаширама и, достав из рюкзака свитер, кинул его Изуне.

Тот поймал его со смешанным чувством благодарности и усугубившейся тоски и отошёл от ворот, пропуская первые четвёрки, двинувшиеся в путь.

Братья прошли мимо него, разговаривая о чём-то своём, и именно тогда на него впервые обрушилось понимание, настолько же невероятное, насколько неотвратимое: с этого момента они сами по себе, он - сам по себе.

Потом он успел об этом забыть, успокоить себя. Взялся за учёбу, решив: закончит с хорошими результатами и будет ходить на миссии вместе с ними. Повесил на стену календарь, зачёркивая оставшиеся до их возвращения дни. Ждал, лелея в голове воспоминания и воображая, что всё будет так же, как прежде.

Но где-то в глубине души ведь знал, знал и чувствовал.



- Но почему?! - закричал он, подняв глаза на Хашираму и не рассчитывая, что тот поймёт, о чём речь. Просто не выдержал. - Почему?..

Изуми посмотрела на него недоумённо, однако Узумаки, кажется, понял. Он подошёл ближе, и на миг Изуна увидел в его взгляде прежнего Хашираму.

- Наверное, потому, что мы все выросли, а ты ещё нет, Изу. - Губы его тронула лёгкая улыбка. - Но в этом же нет ничего плохого.

Изуна отступил от него на шаг и дёрнул головой, не желая понимать и принимать эту невыносимо далекую от него философию.

«Уйди, - подумал он. - Уйди, пожалуйста».

Хаширама кивнул в ответ. Изуми, подхватившая его под локоть, смотрела на младшего Учиху сочувственно.

…А потом они ушли, и он остался один.

Изуна на автомате добрёл до дома, поднялся на второй этаж и опустился на пол, прислонившись головой к аккуратно застеленной кровати. Где-то с полчаса они сидел так, не шевелясь и глядя в потолок, а потом его внезапно охватила жажда деятельности.

«Надо сделать уборку», - подумал он и огляделся.

Оказалось, что убирать в комнате, в общем-то, нечего - всё и так было в порядке. Тогда Изуна деловито вытащил из письменного стола ящик, вывалил всё его содержимое на пол - и так и замер над кучей тетрадей, растеряв весь свой недолгий энтузиазм. Машинально он поднял одну из них, начал её перелистывать.

«21 января.

Хаширама дал мне поносить свой кулон, а Тобирама спрятал его и сказал, что я его потерял.

Очень на него злюсь».

Кажется, ему было лет шесть или семь. Тобирама тогда носился с идеей стать писателем, как некий Эро-сеннин, учитель его отца, и в один прекрасный день подарил ему и Мадаре по дневнику, наказав записывать там каждый вечер впечатления и переживания прошедшего дня.

«Я собираю материал для психологического романа! - заявил он. - Вы обязаны мне помочь!»

Изуна тогда никак не мог понять, что от него требуется, какие переживания?

- Ну, эмоции! - объяснял Тобирама. - Когда ты злишься, или грустишь.

Поэтому когда произошла история с кулоном, Изуна был почти рад и доволен собой: наконец-то он сможет сделать полноценную запись.

…Он пролистал страницы, исписанные старательным детским почерком, и остановился на чистом листе.

«Двадцать четвёртое марта, - подумал он. - Мой мир рухнул, и я не представляю, как жить дальше».

Рука сама собой потянулась к перу, и он аккуратно вывел: «24 марта».

Однако дальше написал другое: «Правило № 1. Сказать маме, чтобы она прекратила относиться ко мне, как к маленькому».

Захлопнув тетрадь, он положил её под подушку и спустился вниз.





Следующая глава


-На главную страницу- -В "Яойные фанфики"-

Три цвета: Пурпур. Кровь Дракона

Суббота, 08 Мая 2010 г. 10:12 + в цитатник
Это небо ненастоящее… Как и жизнь – подделка… Ради чего она продлена? Ради чего их наделили способностью страдать, радоваться и, главное, надеяться? Не проще ли было по-другому? Если они в любом случае, не более чем исполнители…

Небо, идеально-ровное, как выплеснувшаяся на холст лазурь, вдруг проходит рябью, темнеет, лопается как обожженная кожа, сквозь которую проступают, набухая, багряные капли. Мир течет, как оставленная под дождем картина.

Кровь заливает глаза. Ренджи пытается поднять руку, чтобы стереть эту пелену, но не может пошевелить пальцами.

Что если и эта кровь – ненастоящая? И человек, что стоит сейчас перед ним в ореоле розовой дымки – слишком идеальный для живого создания…

Простите, капитан. За мой робкий, неумелый, неудавшийся шаг против Вас…

Что я хотел доказать? Что я нечто большее, нежели чем яркая бабочка в Вашей коллекции?

Попытаться защитить то, что мне дорого? Даже если ради этого мне нужно было выступить против всех законов мира, заранее зная, что Вы – всегда – сильнее. Зная, что мне не дотянуться до Вас, не достучаться сквозь плотное стекло, которым Вы окружили себя, и из-за которого наблюдаете за всем миром, как за своей личной коллекцией – смотреть, но не трогать.

И даже сейчас. Не могу даже пошевелить пальцами, чтобы стереть с лица эту багровую завесу, из-за которой, проклятье, я не могу видеть Вашего лица, но знаю… что, как и всегда, оно бесстрастно-совершено, глаза изучают, не находя причин моего поступка.

Не сожалеете. Не сомневаетесь.

Я мог бы так подумать. Думал так прежде. Если бы… Если бы не…

Почему?! Даже сейчас, когда Вы почти уничтожили меня, не помедлив и секунды, я все равно хочу защищать Вас?

Откуда это странное ощущение крайней уязвимости, поразительной хрупкости, от которой сердце сжимается, по отношению к Вам?!

Сквозь багровые струйки крови, залившей глаза и рассыпавшихся волос, Ренджи видит свои подрагивающие от усилия, рассеченные тонкими лезвиями пальцы, черный край хакама, едва-едва шевелящийся на ветру, таби, перепачканные кровью и пылью.

Простите, капитан… За то, что снова, проклятье – снова!- не смог быть таким, какой бы Вас устроил.

Ладонь медленно раскрывается, повинуясь приказу разума, сквозь боль, преодолевая сопротивление обессилившего тела, тянется к краю хакама.

Выслушайте меня, хотя бы сейчас…

Я мог бы поверить в Вас такого… Но…

Черная ткань идет мелкой рябью – капитан разворачивается и, так и не произнеся ни слова, уходит. Раскрытые пальцы ловят воздух, истратив на это последнее, бесполезное движение все доступные телу возможности. Последний звук этого мира – мягкий, вкрадчивый, успокаивающий, словно шелест текущей воды… Звук Ваших удаляющихся шагов, капитан… И сквозь боль Ренджи мягко, успокоено улыбается, прежде чем, глаза закрываются и глухая чернота приходит на смену дикому, мучительному багрянцу.



Ренджи, возможно, был бы счастлив не просыпаться вовсе… Но и в этом он не волен распоряжаться собой. Был способен дышать, а значит, его нужно было собрать, восстановить, вернуть.

Лгу, на самом деле. Мне нравится жить. Просто… трусливо хотелось бы избежать последствий, наверное. Так глупо!

Как мальчишка, который разбил вазу и заметает осколки под ковер, надеясь, что строгий взгляд отца минует его на этот раз. И сам же наступает на эти стекла!

Не жалею. Просто не знаю, что меня ждет теперь, после пробуждения.

За окном идет дождь. Мелкий, косой дождь. Мир дымчато-серый, размытый, скучный.

Самое страшное, что рано или поздно придется выйти отсюда и встретить его. Признать – вновь – свое поражение. И не увидеть на фарфорово-бледном, бесстрастном лице даже тени торжества. Все так и должно было быть, не так ли?! По-другому, просто, не могло закончиться… И эта не-реакция унижает больше всего.

Он смотрит сквозь меня. Как на пришпиленную к планшету бабочку, досконально изученную, экзотическую, восхитительно-мертвую, а значит, неспособную причинять неудобства. И нисколько не спасает то, что он на всех так смотрит.

Мне казалось… Лишь раз…

Стоит признаться себе, что это Бьякуя вытащил, вытянул из засасывающей липкой мглы за руку своего лейтенанта, сам того не понимая. Каждый раз, когда, казалось, Ренджи увяз, не выбраться – он тянулся к единственной светлой точке в этом мазутно-черном пространстве – таящему в дымке, неестественно бледному, смертельно-уставшему лицу. Чтобы и там защитить его, закрыть от боли. Это все, для чего я существую?

Ты сам сделал так, привязал крепче, чем оковами, намертво, лишь раз показав другую свою ипостась. Этого оказалось достаточно. Чтобы я жил этим моментом. Надеждой на возможность его повторения.

Воскрешать в памяти лишь мгновение - не более одной минуты. Но ее оказалось достаточно, чтобы навсегда, оттиском на теле, сохранить теплое, ласковое ощущение гладкой, сладко пахнущей кожи, скольжение мягких прядей по щеке и шее, глубокое, тихое дыхание, вырывающееся сквозь тонкие бледные губы и смертельно-уставшие, умоляющие глаза… И вспоминать… Ни самые дикие оргии, ни бессонные, яркие, пьяные ночи, а лишь мимолетное прикосновение тонких, кажущихся такими слабыми пальцев к груди в вырезе косоде… И распаляться до дрожи, так, что тело отказывается подчиняться, до тянущей боли в животе – от одного только этого секундного соприкосновения тел…

Никогда не думал, что способен на такое…

Дождь не прекращается. Монотонный, затяжной дождь. В комнате, где лежит Ренджи, все холодное и равнодушное, размытое, бесформенное, как и за окном. Сколько прошло времени? А перед глазами снова одно…

Комната. Распахнутое окно, сквозь которое доносятся далекие крики тренирующихся синигами и чей-то смех. Стол, в край которого капитан вцепился побелевшими пальцами. Опущенная голова, волосы, полностью закрывшие лицо. И леденящая спину, даже сквозь одежду, стена, к которой Ренджи прижался лопатками, когда до него дошел смысл слов его капитана. «Кучики Рукия будет казнена». Когда онемение проходит, он и сам не знает, что делать дальше – то ли кинуться спасать подругу детства, то ли броситься к Бьякуе, успокоить, уверить, что это ошибка и все будет хорошо. И разрываемый этими двумя желаниями, Ренджи неуверенно, растеряно произносит:

-Не может быть.

И вздрагивает, когда в ответ на его слова капитан поднимает голову, проводит ладонью по волосам и, глядя на Ренджи в упор, спокойно, ровно говорит:

-Это правильное решение.

Сердце колотится часто-часто, оглушительно громко. Ренджи не может сдержаться, шагает вперед, вскидывает руку:

-О чем Вы?!

Но его порыв Бьякуя останавливает коротким жестом, словно отсекая возмущенного, громкого лейтенанта от своего неподвижного, четко структурированного мира.

-Преступивший Закон должен понести наказание, разве это не правильно?

И с этим не поспоришь. Но сердце сжавшееся, помнящее улыбающуюся Рукию, близкую Рукию, мечтающую о будущем Рукию - против такой логики! Оно против, вообще, любой логики!

-Вы могли бы что-нибудь сделать! – это ответ заходящегося болью сердца, не разума.

Губы капитана сходятся в тонкую упрямую линию. Он выходит из-за стола, на секунду останавливается, чтобы все же удостоить ответом лейтенанта. Отчитывает как шумного ребенка:

-Я не буду ничего делать! И не кажется ли Вам, что этот вопрос не относится к Вашим должностным обязанностям?

Идет к выходу, опустив глаза, так плавно, что, кажется, даже складки одежды не колышутся.

Только вот Ренджи не хочет знать слов «должностные обязанности». Он видит только обозначившиеся косточки скул, выступающие под тонкой кожей и сжатые побелевшие губы. И грубо, резко останавливает Бьякую, когда тот проходит мимо, обхватив запястье, дергает к себе. Робея от такой пугающей близости, прямого, немного удивленного взгляда светлых глаз, все же не отпускает, заканчивает:

-Это не Ваши слова… Ведь даже если бы Вы не любили её, то хотя бы вспомните, что обещали заботиться. Ответственность перед ней…Это для Вас что-то значит? Если не знаете как любить… Заботьтесь. Мы в этом нуждаемся.

И сами слова, и вырвавшееся откуда-то, это странное слово «мы» кажутся Ренджи такими неуместными и бесполезными, что он, краснея жаркой, душной волной, инстинктивно сжимает тонкое запястье капитана и вздрагивает, когда тонкие губы кривит горькая улыбка и во взгляде вдруг мелькает отчаянная, беспросветная тоска. И вместо злости Ренджи остается только щемящая, болезненная нежность.

В том, как он мягко притягивает к себе Бьякую, бережно прижимает к своей груди, сквозит желание защитить, закрыть от всего мира хрупкую, одинокую жизнь, рваным ритмом бьющуюся во все еще стиснутом запястье. Он забывает, кого держит в своих руках.

И поэтому, совсем не удивительно, что тонкое напряженное тело вдруг подается вперед, опираясь на сильного, неподвижного, надежного Ренджи, черноволосая голова ложится на грудь, обжигая голую кожу своей теплотой и гладкостью, щекоча шею мягкими прядками. Тонкие прохладные пальцы ложатся на лихорадочно горящую щеку мужчины, обводят очертания скулы, скользят на подбородок. Голой грудью Ренджи чувствует, как раскрываются губы, начинают двигаться, складываться в неразборчивые слова, смазанные соприкосновением с кожей и прерывистым дыханием: «Что… если и… я…» Вздох. Дрожание ресниц. Холод кейсекана.

Отталкивается обеими ладонями. Уходит, не обернувшись.

Самая ценная минута его жизни…

Я хотел стать Вашим идеальным инструментом. Которым бы Вы могли располагать, как захотите. Это было бы правильно.

Единственно возможный вариант. Для Вашего неподвижного, волшебного, недоступного мира – чудного, дивного сада, но существующего за высокой оградой, лишь для Вас одного. Для меня – все того же босоногого, вечно голодного мальчишки, которому больше всего хотелось влезть на это препятствие, и оттуда, с высоты взглянуть, онемев от восторга, на нереальную, застывшую красоту. Я никогда не мечтал войти в этот сад смело, через широко распахнутые ворота. Вор, украдкой крадущей частичку Вашей души. Я знаю свое место, капитан…

И все же… Мне все равно, кем Вы видите меня. Вором? Мертвой бабочкой в Вашей коллекции? Инструментом?

Я хочу быть подле Вас. Я – Ваш лейтенант.

Мне так действительно казалось…

Я хотел быть таким…

Но реальность так отличается от наших желаний.

Как бы ни было велико стремление быть – исполнительным, спокойным, рассудительным… Я переворачиваю все, слишком громко смеюсь, дерусь без повода, защищая такие ничтожные, странные понятия, как право чувствовать… право быть живым.

И раз за разом – зная наперед – буду бросать Вам вызов. Цепляться за ничтожно малую надежду…

Я не знаю, что ждет меня за пределами этой комнаты. Окно в серых разводах нескончаемого дождя, отражающее размытые, бесцветные контуры моей обители и алое пятно – мою непричесанную голову – вот и все, в чем заключен мой мир последнее время. Есть ли на самом деле что-то еще?

Капитан не приходил ни разу. Делая уступку растерзанной, свернувшейся вымокшим котенком душе, Ренджи уточняет: «ни разу, пока я был в сознании».

Днем, когда уже совсем смертельно-тяжело, невыносимо от заплаканного, потекшего мира, от ожидания, в котором лейтенант ни за что не признался бы, но от этого не менее терзающего, от того, что тело затекло так, что перестало уже ощущаться своим, дождь вдруг прекратился. Небо очистилось и посветлело до пронзительно-голубого цвета. Робкая, сияющая улыбка природы, такая долгожданная, вселяющая надежду.

А потом в коридоре послышались шаги, и дверь осторожно приоткрылась.

Тошнота подкатила к горлу.

Ренджи заставляет себя повернуть голову. Убеждая, что Кучики-тайчо никогда бы не вошел так робко – испуганно, и сам же с этим споря, заранее объясняя такую вероятность тем, что человек, испытывающий угрызения совести именно так бы и поступал… Угрызения совести? Это о ком? О Бьякуи?

Разочарование и облегчение одновременно – странная смесь. Тело откидывается назад, на подушки.

Ханатаро.

Он буквально просачивается через щель едва-едва приоткрытой двери. Робко, приветливо улыбается. Долго ходит кругами возле кровати, дрожащим голосом, тихо-тихо выдавая подготовленные фразы – пожелания скорого выздоровления, облегчения, что все так хорошо для Ренджи закончилось.

Потом, наконец, садится на краешек кровати. Да и не садится, а так, прислоняется боком и, опустив глаза, сообщает:

-Мне показалось, Вам важно знать это Ренджи - сан.

И начинает говорить… О Рукии и последних новостях.

Ренджи рад за Рукию. Насколько может сейчас «радоваться» его опустошенное, едва живое тело. Облегчение, определенно… Но в нем совершенно явственно чувствуется горький привкус злорадства – хоть на этот раз то, что он защищал, оказалось правильным. И тут же ледяной волной, накрывшей с головой. Что он-то тогда должен чувствовать?!

И усилием разума останавливает порыв откинуть одеяло, сорваться с места, найти капитана, закрыть от всех косых взглядов, от чужих ранящих слов, от которых он совсем не умеет защищаться – потому что перед ними бесполезна Сенбонзакура.

Я мог бы сказать ему: «Это не Ваша ошибка, капитан. Я могу понять Вас».

Но нужна ли Бьякуе защита от бесполезного лейтенанта?! Глупо думать так. Эта мысль останавливает.

-Ханатаро-кун… - пальцы теребят край одеяла, и Ренджи полностью сосредоточивается на этом монотонном, спасительном движении. – А… лейтенанта нового уже назначили?

Мальчишка хмурится, непонимающе смотрит.

-Куда? Ушли же только капитаны? Их еще не…

-В шестой? – почти выкрикивает, пока еще хватает сил на этот вопрос.

И лицо Ханатаро вдруг преображается, светлеет. Он улыбается мягко и понимающе. Осторожно касается дрожащего поцарапанного мизинца лежащего мужчины.

- Поправляйтесь, Ренджи-сан. Капитан шестого отряда ждет возвращения своего лейтенанта. Я так понимаю.

Легкое дуновение воздуха… Свежего, теплого… Едва ощутимый порыв. Там, в области сердца. Дрожание раскрывшихся крыльев мертвой уже, казалось, пурпурной бабочки. Так выглядит сосредоточение души?

-С ним тоже уже все в порядке…

Паника. Сердце замирает. Как он мог забыть! Только от того, что в его сознании Кучики Бьякуя неуязвим... Думать только о себе, погрязнуть в обидах…

-Не беспокойтесь об этом. Вам нужно отдохнуть. Он совсем рядом, в соседней…

Достаточно!

Ренджи откидывает одеяло, хватает сложенную одежду.

Это моя вина… Я снова… снова ничего не сделал. Думал только о себе! А должен был…

Пальцы дрожат, не слушаются. Быстрее. Быстрее… как будто минутное промедление может что-то решить!

Дверь. Коридор. Еще одна дверь. Все.

Облегчение.

Даже если Вы не хотите видеть меня! Даже если я Вам совсем не нужен… Буду сидеть здесь! С места не сдвинусь!

Как непривычно видеть его таким – наглухо запершимся в своем мире. Идеально-прямая спина, высокомерно вздернутый подбородок и взгляд невидящий, направленный сквозь предметы, куда-то вдаль, в окно. Дом, ощетинившийся закрытыми воротами.

Сколько времени проходит в тяжелом, гнетущем молчании, прежде чем он отводит глаза от затянутого облаками неба и поворачивает к лейтенанту голову?

И как странно слышать от Бьякуи эти слова: «Почему ты все еще здесь?»

Пугает не вопрос, а голос – пустой, безразличный.

Я скажу Вам, капитан… Отвечу на Ваш вопрос! На этот раз…

Как же сложно… Как трудно начать, вытолкнуть эти проклятые слова:

-Потому что я – Ваш лейтенант…

Ренджи вздрагивает от шума и от неожиданности, когда в окне появляется взъерошенная голова Ичиго. В этот момент он почти ненавидит этого наглеца – за то, что тот так бесцеремонно врывается, за тупые вопросы, и за это небрежное, фамильярное «Бьякуя» по отношению к его капитану. То, что Ренджи никогда не позволит себе. Не посмеет.

Он уже собирается высказать все, что думает по поводу рыжего мальчишки, когда его останавливает вдруг усталый, пустой взгляд – такой человечный… такой живой…

-Иди домой, Ренджи.

И привычно-холодно, глядя на свои худые, сложенные на одеяле руки, добавляет:

-Если ты уже здоров, можешь приступать к работе. Дел скопилось предостаточно. Не нужно сидеть подле меня. В этом я пока не нуждаюсь.



Казалось, ничего не изменилось. Дождь… Затяжной, мелкий дождь… Раздраженные голоса тренирующихся синигами за окном – что им дождь?! Смех отдыхающих под навесом у входа в корпус. Косые взгляды – к ним Ренджи подготовился заранее, их не могло не быть. «Посмотрите-посмотрите… Это тот, кто осмелился бросить вызов… Неудачник! Идиот!» Ничего страшного. Он привык.

Но как же Ему тогда?! Впервые проигравшему…

Где он? Ренджи боится этой встречи. Что, если все изменилось? Что если ему больше нет места даже у стены чудного сада?!

И не меньше боится не-встречи. Потому что сердце уже извелось. И хочется узнать быстрее… Мучительная надежда, вытягивающая все силы.

Поэтому Ренжи весь день мечется между стремлением подойти к своему капитану и спрятаться. Итогом непереносимо-длинного, нескончаемого дня стал лист, разрисованный паутинкой кандзи, складывающихся в имя, тысячу раз перечеркнутое, обведенное, выделенное. И ниже – жирными, расплывающимися линиями втравленное, словно автор стремился сохранить это имя навечно. Черно-белое поле… На которое Ренджи смотрит сосредоточенно, кусая губы.

-Что если каждый день теперь таким будет?

Надолго ли меня хватит…

-Тогда стоит сразу уйти? Сейчас, когда появятся новые капитаны, возможно, им потребуется лейтенант?

Кто возьмет собаку, которая кусает кормящую ее руку?

-Может кто-то другой сможет быть достойным Вас, капитан?

Ты выдержишь это?! Со стороны наблюдать…

Жалкий… жалкий… убьешь ведь любого… голыми руками растерзаешь… горло перегрызешь.

Если не ты, то никто…

-Ну, так скажи ему!

Пальцы яростно сминают лист бумаги, смазывая тушь втравленных букв…

Бесполезно…

Скажи, скажи ему, что ты попытаешься…

Ренджи роняет голову на скрещенные руки, зажмурившись, стиснув зубы, пытаясь закрыться от мыслей, разрывающих, настаивающих, требующих.

Рисунок татуировок на коже мужчины, словно черные подсыхающие линии туши на смятом листе… Тоже - столь много для него значащие, но вдруг кажущиеся наивным ребячеством, попыткой продемонстрировать иллюзорную силу.

Почему он еще не появился передо мной, не указал на то, как я жалок, одним лишь своим бесстрастным, все знающим наперед, высокомерным взглядом?!

Не потому ли, что понимает, он и сам ошибся…

Ледяная дрожь проходит по телу, вонзается сотней стальных игл. Ренджи вздрагивает, резко поднимает голову.

Но тогда же…

Защитить… Закрыть…

-Где Кучики-тайчо? – на ходу, задремавшему под монотонный шум синигами.

-Сегодня не было! – щурясь со сна, как можно бодрее отвечает мальчишка.

В груди, у сердца бабочка испуганно бьется, ей тесно и душно, и нет места для размаха огромных пурпурных крыльев. Как больно… Так, должно быть, болит душа?

Что если?! Что… если…

Весь это день… Бесполезный! Когда он думал только о себе! Снова! Снова…

Бабочка бьется о клетку ребер. Зная даже о том, что крылья слабые и хрупкие, и не смогут разбить преграду. Все равно продолжает, предпочитая погибнуть, но не сдаться.

Эта пурпурная бабочка – сердце. Почему он забыл, что оно у него такое и только таким может быть?!



Земля – сплошное месиво, засасывающее, замедляющее бег. К тому времени, когда Ренджи добирается до дома Кучики, он успевает промокнуть до нитки и испачкать таби. До того момента, как он скидывает обувь и, следуя за девушкой, входит в гостиную, это не кажется важным.

-Подождите здесь, - поклонившись, просит его провожатая и уходит, мягко задвинув за собой фусума.

Ренджи переминается с ноги на ногу, изо всех сил усмиряя порыв сбежать. Он чувствует себя жалким и чересчур неуклюжим в этом безмолвном, аккуратном мире. Ему нет здесь места! Нет, и не будет, ни при каких допущениях. И снова его неконтролируемый порыв защитить кажется таким неуместным.

Он снова забыл, кого хочет закрыть от боли…

Ренджи боится задеть что-то, опрокинуть вазу с ирисами в токономе, или перевернуть стол, поэтому отодвигается от этого хрупкого мира, словно законсервированного, сохраненного неизменным тысячу лет…

Через раздвинутые седзи открывается вид на веранду и умытый дождем сад. Размытый, зыбкий, как картина-набросок, созданный мягкими, длинными мазками розового, лилового и зеленого. Ренджи опускается на татами у самой линии, отделяющей комнату от веранды. Если нельзя войти сюда полноправным хозяином, то хотя бы взглянуть… тайком… пока не изгнали… Сердце сжимается от хрупкости и иллюзорности этого дивного мира. Запретного…

Не стоило закрывать глаза. Слишком явственно - сразу – трепещущий на ветру край хакама, к которому Ренджи тщетно тянется иссеченной в кровь рукой, невзирая на холодный, спокойный голос:

-Не дотянешься… до луны.



Мягкие волны реяцу предвосхищают появление капитана. Так отличается от привычной – держащей на расстоянии, предостерегающей. Что изменилось? Этот дом причина? Или что-то еще произошло?

Ренджи заставляет себя только подняться, уважительно склонить голову, не бросаться вперед.

Сердце бьется бешено-громко, словно вот-вот разорвется. Каждый раз… Сколько времени прошло с их первой встречи? И все же… Этот трепет, сорванное дыхание, словно закончился воздух в легких, в комнате, во всей вселенной… снова и снова.

Тихий звук отодвигаемых сёдзи и три бесшумных шага. Тишина.

Чуть приподнять голову, так, чтобы увидеть ступни и край домашней юката: белой, с бледно-лиловым размытым полукружьем фрагмента рисунка…

Еще три шага – к столу. Садится. И теперь Ренджи виден весь рисунок – грудь в вырезе юката и длинные, черные змейки прядей, лежащих на плечах.

Они мягкие… мягкие… И кожа… сияющая, так сладко пахнущая, гладкая…

Услужливо напоминает никак не желающая успокаиваться бабочка. Ренджи помнит. Ведь только это и важно… Минута из его никчемной жизни…

Осмеливается поднять глаза. Вздрагивает, встретившись с прямым взглядом. Все внутри сжимается от пустоты в прозрачно-голубых, усталых глазах.

Что Вам стоило принять поражение от этого рыжего мальчишки?! Пусть даже условное, с тысячей оговорок. Но ведь в битве это не учитывается? Там, как нигде – есть только черное и белое, победитель и проигравший…

-Садись, Ренджи.

-Да, капитан.

Мужчина вновь неуклюже опускается на татами, замечает короткий неодобрительный взгляд капитана на перепачканные землей таби и, покраснев, поджимает ноги, спрятав ступни в складках хакама.

От этого движения взгляд Бьякуи приобретает привычную холодность, словно он вновь со стороны наблюдает за тщательно рассортированной коллекцией, надежно упакованной в коробки за толстым стеклом.

-Я слушаю.

Об этом Ренджи не успел подумать. Что он должен сказать? «Вы не должны так страдать? Без поражений не бывает побед?» Чему он может научить это сидящее перед ним совершенство? Что он сам-то умеет?!

-Вас не было сегодня… Я подумал…

-Не знаешь, что в таких случаях делать? Растерял навык?

Ренджи вздрагивает. Хотя ничего другого и не мог услышать в ответ. Ничего не изменилось…

Воздух пахнет дождем. Сад плачет.

А Ваша душа это умеет, капитан?

-Мне казалось, я Вам нужен, Кучики-тайчо.

Какая разница теперь, не так ли? Пришел сказать, так говори.

Молчит, смотрит немного удивленно, склонив голову к плечу.

-Из чего ты сделал такие выводы?

Действительно… Ему кто-нибудь нужен?

Склоненная голова… Холодные пальцы, скользнувшие по щеке… Неразборчивый шепот…

Позвольте мне на себя взять Вашу боль, капитан… Я сильный. Я смогу. Вы и не знаете, как много я могу вынести. Вы – нет… Так позвольте…

-У Вас красивый сад, Кучики-тайчо.

Еще один взгляд – настороженный, не менее недоуменный.

-Тебе доступны такие понятия, как…

Бесит это высокомерие! Сейчас он начнет рассуждать о принципах и смысле вещей. И Ренджи, усмехнувшись, перебивает.

-Бросьте! Я всего лишь сказал, что Ваш сад красив. Это все. Ничего сверх этого!

Странная бабочка попала в Вашу коллекцию, да, капитан? Никак не хочет быть классифицированной!

Бьякуя вдруг поднимается и, преодолев пространство до раскрытых седзи, садится рядом с Ренджи. Мятная волна сладкого, свежего запаха окатывает с головой, и лейтенант замирает, скользя по этим нитям аромата бледной, белой кожи, складок одежды, волос; смешавшегося с запахом дождя и цветов из сада, и от этого во стократ усилившегося.

Достаточно, чтобы воскресить сильное, лихорадочное возбуждение той единственной, самой важной минуты. Дрожь проходит по телу, и Ренджи зябко обхватывает себя руками.

-Холодно? Стоит закрыть…

-Не надо! – резко вскрикивает лейтенант.

Еще мгновение, прошу Вас, позвольте мне законно любоваться Вашим садом… Голодный, босой мальчик во мне стоит сейчас, восхищенно раскрыв рот, и тянется, тщетно тянется коснуться пальцами влажного, выгнутого, хрупкого лепестка ириса. Пальцы грубые, не привыкли гладить и ласкать, но он очень хочет хоть как-то, неумело и неизящно выразить свой восторг, от которого сердце замирает…

-Так… отчего ты решил, что должен быть здесь? – негромко спрашивает Бьякуя.

Какой же он хрупкий, тонкий, уязвимый без слоев привычной одежды, без атрибутов своего аристократического сана. Ренджи сморит на острые плечи, вырисовывающиеся под тканью юката, на склоненную черноволосую голову, на шею, беззащитную и тонкую, белеющую сквозь нити волос. Горько усмехнувшись, замечает:

-Потому что я знаю о поражениях все… Это больно. Но они – то, что делает нас сильнее.

Из-за дождя даже закат кажется размытым, расплескавшимся по небу пурпуром, медленно стекающим за горизонт. Сгущающая темно-фиолетовая темнота, лаская, заботливо кутает сад, расползается в тишине, нарушаемой только умиротворенным далеким стуком содзу у пруда.

Бьякуя вновь поднимается – отчего ж ему так неспокойно? - выходит на веранду. Прозрачные капли срываются с крыши, разбиваются у босых ног, и капитан вдруг зябко поджимает пальцы, чтобы ледяная вода не попала на кожу.

-Думаешь, мне эта информация будет полезна? Чему ты можешь научить меня?

Это тот самый, мучительный вопрос, который Ренджи задавал себе тысячу раз. Он и для себя не нашел ответа, почему ж решил, что сможет сейчас ответить своему капитану?!

Поднимается вослед, тоже выходит на веранду. Здесь чуть легче дышать.

Он не знает, как сказать все, что хотел. И все же понимает, что если не сейчас… то никогда уже ничего не получится…

Пристально, сосредоточенно смотрит на деревянный пол веранды, на свои перепачканные таби, чувствуя себя как на экзамене, голодным мальчишкой-оборванцем, стоящем перед комиссией, но думающим только о том, что у него от голода живот сводит.

Ничего не изменилось! Все эти достижения, шаги вверх, попытки вскарабкаться – тщетно, тщетно… Суть не меняется.

Он снова стоит перед Бьякуей, робея, онемев, не находя правильных, красивых слов, не зная как построить свою фразу. Зажмурившись, тихо, почти не слышно начинает:

-Я… Знаю…

Ничего ты не знаешь!

Пурпурная бабочка лихорадочно бьется о ребра, слабея. Она погибнет, если не дать ей свободу. Давай же! Он вот-вот развернется и уйдет в комнату, отгораживаясь седзи от заплаканного, тонущего в пурпурной дымке заката, сада, окутанного сгущающимися сумерками.

-Я – Ваш лейтенант. Если Вы видите во мне только это… Мне достаточно быть Вашим инструментом, верным и надежным.

Бьякуя вскидывает взгляд, удивленно смотрит на Ренджи, тонкие пальцы нервно теребят кромку узорчатого оби.

-Это то, что я хотел бы Вам сказать. То, чем я хотел бы быть. Но… я…

Почему так трудно вырываются эти слова?

Мужчина инстинктивно кладет ладонь на горло, туда, где застыл жесткий, горячий ком, не выпускающий важное, жизненно необходимое…

Хрипло, сквозь силу, сдавленно… еще одна попытка:

-Я…не могу! Все равно буду хотеть большего!

Слова вдруг прорываются сквозь удерживающую их преграду, вырываются криком.

Разбить это стекло, из-за которого он рассматривает меня, упасть на его раскрытую ладонь, расправить пурпурные крылья… Я – живой, капитан!

-Это невозможно, - разворачивается, зябко поведя плечами, и уже на ходу продолжает, - Я говорил, кажется, что тебе не дотянуться…

Не надо! Достаточно! Слышать этого не хочу!

Как и в прошлый раз, Ренджи ловит Бьякую, крепко обхватив запястье, притягивает к себе. Продолжая удерживать, другую руку кладет на затылок и прижимает голову к своему плечу.

Сердцу больно от пронзившей его нежности, когда ладонь зарывается в мягкие длинные пряди, словно текущие под пальцами; когда, сквозь косоде, кожу обжигает судорожный вздох.

-Я поймаю её, капитан. Обещаю. Если это так важно для Вас, я достану эту чертову луну… - зажмурившись, шепчет Ренджи в голую, тонкую шею. Задыхаясь от непривычного, совершенно чуждого ему восторга и накатившего лихорадочного, мучительного возбуждения.

Слова вперемешку с легкими касаниями пересохшими, сомкнутыми губами. Голова кружится от медовых запахов цветов и кожи Бьякуи, таких ярких и сильных в свежем воздухе дождливых сумерек.

Земля уходит из-под ног от отсутствия сопротивления. От покорности, с которой капитан откидывает голову и закрывает глаза, Пьянея, Ренджи прижимает к себе уже совсем не бережно тонкое тело, вздрагивая от его хрупкости и тепла. Стонет сквозь сжатые зубы.

Кровь пульсирует, горит, воспламеняя и взметнувшуюся алыми языками костра реяцу. Как контролировать это? Усмирить огонь, грозящий спалить и пурпурные крылья испуганно бьющейся бабочки, и самого Ренджи. Он испуганно тянется вперед, к кажущейся такой прохладной коже капитана, накрывает тонкие, удивленно раскрывшиеся губы, делясь своим огнем, выплескивая его.

Глаза Бьякуи пораженно раскрываются, скулы покрываются едва заметным лихорадочным румянцем. И когда лейтенант, наконец, чуть отстраняется, чтобы вздохнуть пропитанного дождем воздуха, дрожащие пальцы инстинктивно накрывают порозовевшие губы.

Этот жест – такой живой и бессильный сводит с ума. Ренджи хрипло рычит, обхватывает ладонями лицо мужчины, притягивает и снова прикусывает, целует холодные губы, расцветающие под его прикосновениями алыми цветами. Если так он может вызвать робкую, слабую реакцию, значит, он зацелует Бьякую до умопомрачения. Пока тот не забудет обо всем. До боли. До крови. Как никто никогда не целовал его. Нахально обхватив это мучительно-манящее, прогнувшееся под напором Ренджи тело, трогая всюду, сминая шелк юката. Взахлеб.

Чтоб и не вспомнил о своем вечном страже и защитнике Сенбонзакуре, и мог бы только постанывать и отвечать, вжиматься бедрами в сильное тело.

Это Вам внове, капитан?!

Ренджи не может отстраниться, даже когда ладонь ложится ему на грудь, мягко, неуверенно, то ли отталкивая, то ли направляя внутрь комнаты. Ему хочется верить, что второе. Поэтому он, не отпуская то, что было раз завоевано, не давая Бьякуе прийти в себя, почти втаскивает его внутрь, на ходу дрожащими пальцами нетерпеливо дергая края оби.

Реяцу плещется, заполняя вмиг пространство комнаты, ложась пурпурными, беснующимися отсветами на рисовую бумагу фусума, обволакивает, стискивая прохладный, змеящийся почти у самого пола, строго контролируемый, но уже вот-вот готовый разлиться рекой ручек реяцу Кучики.

Более уверенный, с силой толчок в грудь. И Ренджи застывает, прикусив горящие губы.

Бесполезно?

Шаг назад. Грациозная белая фигура на фоне темного, безмолвного сада. Душа корчится, истекает кровью. И на этот раз – не сумел…

Но вдруг руки поднимаются, уверенно распутывают расшитый оби, роняют его на татами, и тут же впиваются в края юката, стискивая их на груди.

Ренджи сводит с ума, лишает способности трезво мыслить этот жест, полный одновременно и властной, аристократичной грации, и робкой человечной надежды. Гордая черноволосая голова поднята, светлые, как полуденное небо глаза глядят с вызовом и все же – совсем чуть-чуть – умоляя.

И поэтому, как бы ни хотелось мужчине быть нетерпеливым и жадным, он сумеет усмирить себя, успокоить бешено бьющееся сердце. Два шага до того, что он желал так долго. Два шага. Которые он, вдруг, никак не может заставить себя преодолеть.

Давай же… Давай…

Разбей это проклятое стекло, которое всегда было между вами. Будь для него единственно-живым… Просто…Будь. Для. Него.

Шаг. Намеренно короткий, пугающе резкий. Взгляд капитана впивается, предостерегая – дальше пути нет. Обожжешься. Сгоришь.

Нужно пройти до конца на этот раз. Никаких остановок на полпути больше.

Я - то, что есть. Все, что могу дать…

Шаг. Вплотную. Поднять руки, разжать нежно, палец за пальцем сведенные, вцепившиеся в ткань намертво кулаки Бьякуи. Поцеловать раскрытые ладони… Запястья, обвитые голубовато-нефритовыми дорожками вен… Он сопротивляется не руками. Взглядом убивает, обещает самые страшные наказания, если ослушаешься, не внемлешь предостережению.

Но это не страшно. К этому я привык, капитан…

Хмурится, зло сощурив глаза, в ответ на улыбку.

О, какое же ребячество, капитан…

После того, как мою кожу рассекла Ваша Сенбонзакура… После того, как я ловил одеревеневшими пальцами край ваших одежд… И умирал под звук Ваших удаляющихся шагов…

Шелк скользит под пальцами, словно тоже сопротивляясь прикосновениям Ренджи. Но мужчина уверенно, рывком разводит полы юката, сдвигает с плеч. И одежда водой льется по покорно-застывшему телу, жемчужно-белой пеной ложится у ног.

Дыхание перехватывает. Вожделенный. Восхитительно-близкий. Пусть отстраненный, пусть механически-кукольный. Это можно исправить. Заставить чувствовать. Научить.

Сколько бы времени на это не ушло… Оно не будет дольше ожидания первого прикосновения, которое привело его сюда, в эту комнату…

Ладони Ренджи скользят по коже, исследуя, жадно, бесстыдно, спускаясь все ниже. Он движется вслед за своими пальцами – скользит на татами, кладет руки на узкие бедра, притягивает безвольное тело к себе ближе. Судорожно вздыхает, когда в ответ на прикосновения его губ, Бьякуя вздрагивает и коротко, сдавленно стонет. Опускает влажные горячие ладони на плечи Ренджи – почти невесомо сначала, вдруг впиваясь, когда чужие губы смыкаются, начинают двигаться.

Будьте таким лишь для меня, капитан… Сбитым с толку, дрожащим, тихо стонущим сквозь закушенные губы…

Не отдам. Теперь, когда я знаю Вас таким. Горло перегрызу за Вас… Я по-другому не умею. Остался все тем же – диким, шипящим, неприрученным зверьком – раз и навсегда выбирающим себе хозяина.

Всхлипнув, Бьякуя оседает вниз, в кольцо подставленных рук. Скулы жарко алеют, и он прячет лицо на плече своего лейтенанта, позволяя беззастенчиво трогать себя, гладить и целовать.

Молча подчиняется, когда Ренджи кладет его на татами. Смотрит в потолок, не реагируя на бережные поцелуи, складывающиеся во влажную дорожку на внутренней стороне бедер. Вздрагивает всем телом от холода жестких, нетерпеливых пальцев. Выгибается, пытаясь инстинктивно отстраниться. Шипит, когда его властно стиснув, возвращают на место, удерживают. Испуганно жмурится, ожидая проникновения, морщится от тяжести тела Ренджи, придавившего его, слишком большого и столь непривычно - и неприлично- близкого. Закусывает губы, когда становится больно.

Нестерпимо больно. От чужого, хриплого, сбившегося дыхания, от выступившего липкого пота, на смуглой, расчерченной черными линиями татуировок коже, от костром посреди ночной мглы пылающей пурпурной реяцу, взметнувшейся за спиной Ренджи, подобно огромным, узорчатым крыльям и от головокружения, которое никак не удается перебороть.

Тело Бьякую не слушается. Своевольничает. Поддается навязанному ему ритму, дрожит, выгибаясь в сладкой судороге, беззастенчиво льнет к сильному, неконтролируемому сейчас синигами . Ладони скользят по стальным, рельефно очерченным мышцам спины, пальцы царапают предплечья, впиваются в рассыпавшиеся по плечам кроваво-алые пряди, резко дергают в ответ на болезненный, отдающийся во всем теле электрическим разрядом, толчок.

Только беззвучный вздох в густой тишине, когда Ренджи вдруг замирает, стиснув бедра, которые он все это время удерживал разведенными, и через несколько плавных, мягких движений, отодвигается, упершись руками по обе стороны от тела своего капитана, закрывает глаза, прижимается горячим, мокрым лбом к косточке на бедре Бьякуи.

И так же, в полном безмолвии, по тонкому, вытянувшемуся на татами телу проходит волна горячей дрожи, выплескиваясь на пальцы Ренджи, на вздрагивающий, сведенный живот.

Сбившееся дыхание постепенно выравнивается.

Что дальше?

Ренджи чувствует порыв Бьякуи подняться, уйти.

Не отпущу! Еще немного…

Садится, скрестив ноги, прижимает к своей груди, обхватив обеими руками, гибкое, теплое тело.

Как же хорошо. Какой громкой может быть тишина.

Так сидеть можно сколь угодно долго, а потом опрокинуть любовника на татами и снова, неторопливо, вдумчиво ласкать его, открывать как шкатулку с секретом… Но капитан поводит плечом, выпутываясь из переплетения рук и ног. И по выражению его лица, ледяному и отстраненному, понятно, что сейчас не стоит пытаться удержать. Слишком много для него. Он так остро, болезненно, наверное, ощущает обнаженной кожей чужие прикосновения. Те, с кем его капитан был прежде… Какими они были? Как он отвечал на их ласки?

А нужно ли это знать? Ренджи сможет стать единственным, на чьи прикосновения он будет отзываться, в отчет на чьи поцелуи он станет стонать и просить…

Накинув юката, Бьякуя подходит к сёдзи, напряженно-внимательно вглядываясь вглубь темного, безмолвного сада.

Лейтенанту хочется мечтать. Пока руки автоматически, привычно справляются с завязками на хакама и расправляют складки косоде, можно думать о том, как сладко стиснуть это тонкое тело, закрыть собой, сомкнуть огненные крылья своей души над ними, отрезая от всего мира…

Беззвучно-мягко ступая, полный животной, вкрадчивой грации, Ренджи подходит сзади к Бьякуе и упирается острым подбородком в его плечо.

Все изменилось, да? Для нас все по-другому теперь?

Капитан поворачивает голову и, кивнув в сторону огромной круглой луны, выплывающей из-за разорванных облаков, произносит:

-Она все еще там.

Ногти впиваются в плоть ладоней. Ветер студит тело, покрывшееся вмиг гусиной кожей. И вновь ощущается и мерзкий, затянувшийся дождь, и хрупкость этого дома, в который он, Ренджи ворвался, не спросив, ждут ли его…

Ну и пусть! Его нигде не ждут. Он привык к этому. И выбьет место в этом призрачном саду. Пусть и сражаться ему придется против всего мира.

-Я достану ее… - хрипло, тихо, уверено, как мантру.

Не надо ничего больше говорить, капитан.

Охватывает пальцами подбородок, поворачивает к себе лицо, целует самый краешек припухших губ, скользит языком, раскрывая, слизывая медовый вкус, задыхаясь от неуверенного ответа. Целовать. Почти не соприкасаясь успевшими вновь стать далекими друг другу телами. Не отрываясь. Чувствуя, что снова не хватает… воздуха. Глотнуть его, захлебываясь, отстранившись лишь на мгновение и снова… Нет! Раскрытая ладонь ложится на грудь, отталкивает.

-Кровь дракона…

-Что? – нахмурившись, переспрашивает Бьякуя, стискивая на груди края вновь разошедшейся юката.

-Совершенное противоядие. Если точно рассчитать пропорцию. Но если ошибиться, или пожадничать, то это лекарство становится идеальным ядом. У Ваших губ вкус крови дракона…

-И что же ты…

-Никогда не умел остановиться на золотой середине. Мне нужно всё.

-Мне нечего дать тебе.

-Это не…

-Тщетные усилия, Ренджи. Тебе кажется, мир переменился? Да вот только, нет. Все, как и прежде. И у каждого из нас свое место в этом неизменном мире – раз и навсегда предопределенное. Даже если бы я… - споткнувшись на этих словах, плотнее стискивает на горле юката, отворачивается.

-Кучики-тайчо…

-Для тебя задание. Отправляйся вместо Рукии присмотреть за этим мальчишкой.

Так проще, да, капитан, когда Вы не смотрите на меня?

Снова этот проклятый комок, который не позволяет ни слова произнести.

-Это все. Спокойной ночи.

Три беззвучных шага. Растекшаяся по полу, искрящаяся синяя реяцу, собирается в ручеек, льнет к босым ногам Бьякуи.

Еще раз попытаться. Удерживать. Снова и снова…

Хоть на этот раз сделай все правильно…

Капитан вздрагивает и пытается вырвать руку, но Ренджи лишь раскрывает его ладонь, бережно целует переплетение неглубоких линий в центре и произносит:

-Я хотел бы, чтобы Вы тоже ее видели.

Косой, недоумевающий взгляд.

-Бабочку, вспорхнувшую на Вашу ладонь. У нее слишком большие для замкнутых, тесных пространств крылья… Она может быть свободной только в Вашем прекрасном саду. Поэтому прошу Вас, капитан, сберегите ее до моего возвращения.

Сжать вздрогнувшие, тонкие пальцы в кулак, отдавая самое важное, доверяя.

Верю…

Больно в груди – не вздохнуть. Но я обещал, капитан, быть с Вами рядом.

Я – Ваш лейтенант…



Конец.

плаванье!!

Суббота, 08 Мая 2010 г. 09:15 + в цитатник
пожелайти мне удачи))
я на соривнование по плаванью иду))
плиз

Франсиско Хосе де Гойя

Суббота, 08 Мая 2010 г. 00:02 + в цитатник
Франсиско Хосе де Гойя-и-Лусьентес родился 30 марта 1746 года в Фуэндетодо-се, небольшой деревушке, затерявшейся среди арагонских скал на севере Испании. В семье мастера-позолотчика Хосе Гойи росло трое сыновей: Франсиско был младшим. Один его брат, Камилло, стал священником; второй, Томас, пошел по стопам отца. Образование братьям Гойя удалось получить весьма поверхностное, и потому Франсиско всю жизнь писал с ошибками. К концу 1750-х годов семья переехала в Сарагосу. Около 1759 года (то есть в возрасте 13 лет) Франсиско поступил в ученики к местному художнику Хосе Лу-сан-и-Мартинесу. Учение продлилось около трех лет. Большую часть времени Гойя копировал гравюры, что вряд ли могло ему помочь постигнуть азы живописи. Правда, свой первый официальный заказ Франсиско получил именно в эти годы — от местной приходской церкви. Это была рака для хранения мощей.
В 1763 году Гойя перебрался в Мадрид, где пытался поступить в Королевскую академию Сан-Фернандо. Потерпев неудачу, молодой художник не опустил руки и вскоре стал учеником придворного живописца Франсиско Бай-еу.
В 1773 году он женился на Хосефе Байеу. Это поспособствовало его утверждению в художественном мире того времени. Хосефа приходилась сестрой упомянутому Франсиско Байеу, пользовавшемуся немалым влиянием.
У Гойи и Хосефы родилось несколько детей, но все они, за исключением Хавьера (1784—1854), умерли в младенческом возрасте. Этот брак продолжался до самой смерти Хосефы, наступившей в 1812 году.
В 1780 году Гойю наконец-то приняли в Королевскую академию Сан-Фернандо.
Зимой 1792—93 годов безоблачной жизни преуспевающего художника пришел конец. Гойя отправился в Кадис навестить своего друга, Себастьяна Мартинеса. Там он перенес неожиданную и загадочную болезнь. Некоторые исследователи полагают, что причиной этой болезни могли стать сифилис или отравление ядом. Как бы то ни было, художника постиг паралич и частичная потеря зрения. Следующие несколько месяцев он провел на грани между жизнью и смертью.
В 1795 году, после смерти Байеу Гойя стал директором живописного отделения Королевской академии Сан-Фернандо.
Этот период отмечен обращением к более свободной технике рисунка и гравюры и серьезными занятиями офортом. Первая серия из 80 офортов, объединенных названием «Капричос», была опубликована в 1799 году и поразила всех острой социальной сатирой, соединением гротеска и реальности и новизной художественного языка. К религиозным работам Гойи этого периода относится оформление церкви Сан-Антонио де ла Флорида в Мадриде (1798), выполненное им всего за три месяца. В эти же годы художник создал целый ряд портретов. Среди них — портрет герцогини Альбы.
Последние годы своей жизни Гойя провел во Франции в Бордо, где и умер 16 апреля 1828 года, в возрасте 82 лет. Его прах был перевезен на родину и захоронен в мадридской церкви Сан-Антонио де ла Флорида. Той самой церкви, стены и потолок которой когда-то расписал художник

Я помню

Пятница, 07 Мая 2010 г. 23:56 + в цитатник
- Я помню... крылья.
Мерцает пламя свечи, далекое и размытое, и иногда Гарри кажется, что все наконец закончилось. А потом наваливается темнота, обволакивает его: удушающая, плотная темнота, словно живое существо, сидящее на груди.
Угловатая фигура, вся состоящая из резких линий и густых теней, выпрямляется в кресле; на коленях - небрежно брошенная книга.
- Поттер? Тебе нельзя разговаривать.
В голосе нет ничего потустороннего. Голос не лжет, не дрожит, он сухой, холодный и всегда неизменный. От этого голоса становится легче. Это не обрывок сна, не кошмар. Гарри уверен в этом - это единственная вещь, которую он знает наверняка. Раньше все было таким смутным, похожим на мелькающие перед глазами страницы книги. Темнота... свет... темнота... бледное лицо Рона... плачущая Гермиона... очень серьезный Дамблдор... Помфри вливает в рот что-то ужасно горькое... и так сильно болит горло, ноет грудь.
Он искал именно эту темную фигуру, и не мог найти.
- Я помню, - упрямо говорит Гарри. «Не затыкай мне рот. Это важно». - Я помню вас.
Его голос хриплый и очень слабый, и кажется, будто глотка набита осколками стекла. Хочется потрогать горло, проверить, все ли в порядке, но Гарри не может поднять руку - совсем ее не чувствует. Пугающее ощущение.
- Значит, амнезии у тебя нет. Уже хорошо. - На лицо падает слишком густая тень, и Гарри не может его видеть; он видит только руки: худые, с очень длинными пальцами, сплетенными над страницами старинной книги, и кончики пальцев в пятнах от зелий. А в спокойном голосе чувствуется слабая тень насмешки. - Обидно быть Мальчиком-Который-Убил-В... Вольдеморта и ничего не помнить об этом.
У Гарри сжимается горло; ему очень больно, и он тяжело дышит, пытаясь понять смысл сказанного. Человек в кресле шевелится, и тень на стене шевелится тоже - огромная тень странной формы.
«Крылья, - думает Гарри. - Крылья».
- Я убил его.
- Ну конечно.
На самом деле он отчетливо помнит только скрип песка на зубах, зарывшиеся в траву пальцы и стекающую по лицу кровь из шрама.
- А... остальные живы?
- Да.
Глаза закрываются сами, и Гарри снова оказывается в темноте. Он пытается сопротивляться, моргает, заставляет себя смотреть на крохотный огонек свечи.
- Почему... вы здесь?
- Кто-то ведь должен сидеть с тобой, - отвечает Снейп. - Я могу разбудить Помфри, если хочешь.
- Нет... - Гарри мотает головой по подушке, и это все, на что он способен.
- Ладно. - Голос кажется безразличным, и отсутствие в нем враждебности поражает. Снейп согласился, подумать только!
- Вы тоже... там были.
Гарри боится, что Снейп начнет отрицать, а сам он слишком измучен болью и усталостью, чтобы спорить со Снейпом. Но он же помнит это, правда ведь, помнит.
- Конечно, Поттер. Там были все члены Ордена.
- Нет.
Все было не так. Он падал. И небо, огромное звездное небо нависло над ним, а он не мог дышать, было так больно, и он знал, что умирает, что падает в это небо и уже не сможет вернуться.
- Вы вернули меня назад. Вы...
Крылья... темные крылья закрыли небо, остановили его падение, укутали его, и он почувствовал себя защищенным.
- Тише, Поттер. А то сделаешь себе больно.
Ему уже больно. Но это не та боль. Она не похожа на ту, которую он почувствовал, когда увидел перед собой обтянутое бесцветной кожей лицо Вольдеморта. Когда костлявые руки толкнули его в грудь, желая вырвать его сердце, сломать его кости.
Нет, нет... Он снова хрипит, задыхаясь от ужаса, пытаясь прогнать это воспоминание. Но оно не уходит, и его руки... они что, привязаны? Почему не получается их поднять?
- Хватит. Хватит.
Гарри не понимает, откуда эти слова... или это Снейп приказывает ему остановиться? А потом узнает собственный тихий и хриплый, умоляющий голос.
- Поттер, подожди.
Темная фигура поднимается с кресла, и длинные полы мантии с шорохом распрямляются. Гарри жалобно хватает ртом воздух, раздается металлический звук, а затем Снейп подходит к нему. Его глаза такие темные, что кажется, будто они втягивают в себя свет.
- Выпей.
Рукав черной мантии оказывается прямо перед лицом Гарри, загораживая свечу. Резкий запах трав и химикатов... он чувствовал этот запах, когда ощутил себя в безопасности. Холодный край чашки прижимается к его губам.
- Что это?
- Сонное зелье.
- Я не хочу спать.
«Я не хочу в темноту».
- Не дури.
В голосе появляется знакомое раздражение. Следующей фразой будет: «Мистер Поттер, наша новая знаменитость, боится выпить горькое лекарство».
Но он помнит. Он помнит это лицо, ужасно бледное, запачканное кровью; и темные глаза - не холодные, а безумные и отчаянные; и далекий голос, повторяющий:
- Ennervate! Ennervate!
Гарри не знал, кого Снейп пытается оживить, и ему было все равно, потому что боль, наконец-то, закончилась. Он только смотрел в одну точку и даже не мог моргнуть.
А потом палочка отлетела в сторону, и лицо Снейпа оказалось совсем близко, еще ближе, и в глазах был такой испуг и такая безумная решимость. Снейп прижался губами к его губам, раздвинул их, и с силой вдохнул в него теплый воздух. А потом давил на его грудь, что-то требуя от него - что-то, что Гарри не мог ему дать.
И еще:
- Дыши, Поттер! Дыши, черт бы тебя подрал!
Неожиданно боль вернулась, он заморгал и почувствовал, как болит его грудь при каждом вдохе. Он чувствовал тяжесть рук, давящих на его ребра, и острые колени Снейпа, упирающиеся в бок, и тепло его губ на своих губах.
- Вы поцеловали меня.
Рука, сжимающая чашку с зельем, вздрагивает, и по губам Гарри стекают несколько капель.
- Нет. - Голос звучит оскорбленно.
- Я помню поцелуй. И... и крылья.
Снейп на мгновение меняется в лице, уголок его рта дергается, но затем его взгляд становится по-прежнему спокойным.
- Ты всегда меня демонизировал, Поттер.
Гарри не знает, что возразить. Может быть, это правда. Может, Снейп и впрямь... демон. Или что-то в этом духе.
- Пей свое зелье.
- А если выпью... вы останетесь со мной?
- Не торгуйся. - Рука снова прижимает чашку к его губам.
- Останетесь?
- А ты чего хочешь?
- Чтобы вы остались.
- Хорошо.
Гарри открывает рот. Зелье горькое, как и следовало ожидать.
Снейп возвращается к креслу, садится, берет со стола книгу.
- А я думал, ты побоишься со мной оставаться, - говорит он с холодной иронией. - Ты знаешь, чем по ночам занимаются демоны?
Гарри видит перед собой обложку книги: заглавие старинными буквами и вытисненный рисунок - странное существо с раскрытыми кожистыми крыльями над распростертым на земле человеком.
Зелье начинает действовать. Ресницы тяжелеют, и все расплывается перед глазами.
- Ты не такой демон, - заплетающимся языком говорит Гарри. - Ты мой демон

Огонь

Пятница, 07 Мая 2010 г. 23:12 + в цитатник
Огонь, жизнь-смерть и память-
Все сложено в одно.
Слегка рукой касаясь
Прощаешься легко.
Рассветы и закаты,
Костер в ночной тиши.
И что же будет платой
За чистоту души?
Последний отблеск солнца
Умрет в его глазах.
Он здесь не остается-
Ему пора назад.
Столетьями, веками -
Ненужный смысл фраз.
И долгими годами -
Один. В который раз.

Знаешь, Йо....
Ты знаешь, я привык к сраженьям.
Я с трудом уже чувствую боль.
Может знаешь, каким же мгновеньям
Я обязан играть эту роль?
Ты же знаешь, я вечно не понят.
Но устал я непонятым быть.
Тает снег на раскрытой ладони,
С прошлым рвется тонкая нить.
Ты знаешь, огонь бывает холодным.
Да что холодным – просто ледяным.
Я не желаю быть побежденным,
Я хочу одного – победить.
Я забыл все стихи и все песни.
Я боюсь одного – проиграть.
Знаешь, Йо… Раз мы не вместе –
Ты не сможешь меня предать.

Пусть это сонное небо
Рассыпется радугой звезд.
Где был ты и там, где ты не был -
В преданиях прожитых грёз,
В моих предрассветных закатах,
И в самой близкой дали,
В вечно ноющих ранах,
В тайнах огня и воды,
Во всех моих пролитых слезах,
В моем смехе и счастье былом,
В бесшабашно бушующих грозах,
Без тебя моя жизнь была сном.
Ты же знаешь, ты все это знаешь.
Ты, так светло и грустно смеясь,
Ты опять в этой дымке растаешь,
Навсегда быть со мной поклянясь.
То, что есть между нами - не пропасть,
И не злость, не вражда и не боль.
...Не со мной - и меня душат слезы,
Как я жил без тебя?.. а с тобой?..
Кем с тобой для друг друга мы стали?
Я мечтаю проснуться - но рядом с тобой.
Мы же вместе быть обещали-
Под отмеченной жизнью Звездой.
Я помню - твой печальный взгляд
И теплоту каштановых волос...
В моей жизни один только раз
Небо осыпалось радугой звезд...

Вообще-то это песня.
Песня, которую сочинил Йо, когда был вынужден расстаться с братом. Сама песня, разумеется, посвящена именно брату.
"Я благодарен тебе за то, что ты есть. За то, что ты такой, какой ты есть".
Написано для фанфика "НО Я НЕ БУДУ".

Сочинила только что. Это не совсем то, что я привыкла сочинять, поэтому было сложно.
Стих, он... он как всегда.
Про Хао и о Хао.

"Еще одна тысяча лет"

В твоих глазах отразится рассвет.
Всегда быть с тобой?
Оттолкнешь или нет?
Вижу душу – насквозь,
Не пытайся закрыть.
Вновь тебе тяжело
Снова жить и судить.
Отвечать на удары
И испытывать муку.
Никто не ждет.
Вновь рыдания глухо
Раздаются во тьме
Из пространств и времен.
Ты опять оживешь.
Все страдания – сон.
Ты обязан быть строгим,
Неподкупным, жестоким.
Но тебе – все равно?
Снова быть одиноким-
Это плата и боль.
Боль – теперь на двоих.
Ты сейчас не умрешь,
Пока пульс не затих.
Ты опять будешь жить
И, как прежде – один.
Ты меня не сожжешь?
Этот мир опустел.
Без тебя и меня.
Без них и без нас.
Кому нужно нас знать?
Мы умрем не сейчас.
Спасем этот мир.
Восстановим надежду.
Посмотри на меня
Так открыто, как прежде.
Это наша судьба –
Вместе встретить рассвет.
Оживи еще раз
Вновь на тысячу лет…

Держи. Держи себя в руках
Сейчас. А дальше - будет поздно.
Ты выжег из всей жизни страх,
Тебе сейчас смеются звезды.
Тебе, кому покорно пламя,
Земля, и воздух, и вода.
Но тяжелее страха - память,
Она навек тебе дана.
Забыть? Нет, ты это не забудешь.
Последний миг - как в первый раз.
Ты приходишь. Уходишь. Уходишь...
Только слезы польются из глаз.
Я люблю. Я люблю тебя, слышишь?
Но молчанье еще не отказ.
Улыбнешься, окажешься ближе...
Все два мира сегодня для нас!
Ты - живое судьбы отраженье,
Из каких же пришел ты времен?
И скажи, на какие свершенья
Ты решишься? Все просто: влюблен.

Если вы - ну очень добрый,
Дружба, мир и все такое,
И у вас есть брат-близнец,
Лучше просто не смущаться,
Получается - вы Йо.

Если цель всей вашей жизни -
Напинать кому-то сильно,
Но каждый раз облом выходит,
Вас лишь можно пожалеть.
За девчонку принимают
И с друзьями вас знакомят,
Не пугайтесь, но вы - Лайсерг,
И вам, в сущности, не прет.

Если вам совсем дермово,
На башке вообще такое,
На что лучше не смотреть,
То выходит, что вы - Рио,
Герой, вобщем-то, хреновый,
Но кого-то очень прет.

Если глючит и колбасит,
Если вас сестра доводит,
А в башке - один сквозняк,
То посмейтесь, вы - Трей Гонщик,
Только вас друзья за пивом
Пинком мощным отошлют.

Если вы на всех кричите,
Заставляете мыть ванну,
Поливать цветы в горшках,
Остается вас поздравить,
Без сомнения, вы - Анна,
И за Йо вы присмотрите,
Вдруг до свадьбы убежит?

Если вы всех задолбали,
Испинали, искусали,
И совсем-совсем достали,
И с прической вашей хрень,
По всем пунктам, вы - Рен Тао,
Очень сильно огребете
От кого-то посильней.

Если вы всех их постарше,
Пальцем тыкать в вас не будем,
Вас опасно очень злить,
Вызывайте быстро духа,
И скорей лупите Рена,
Он и так уж всех затюкал,
Все вам быстро все простят.
Все подходит? Значит - Хао,
Самый клевый из шаманов,
Идеал девчонок всех.

Если вы от нервов пьете
Просто тоннами лекарства,
И компьютер свой вы пыткам
Подвергаете весь день,
Думать нечего - вы Морти,
И лишь с вами происходит
Много всяческой фигни.

Я буду видеть дождь
И прятаться под маску.
Под ней - меня не ждешь,
Жить можно без опаски.
Я буду продолжать играть
Найдя резон и правила,
Так тяжело понять -
За что же жизнь заставила
Меня с тобой играть?!
Ты как ребенок прямо:
Чуть только что не так-
И без конца отчаянье.
Не плачь, я не обижу.
Не плачь, ведь я сдержусь.
Я помогу подняться выше,
Только знай, что тобой я – горжусь

Хао Асакура.
Так резко дрогнула рука -
Тебя убить я больше не сумею.
Ты смотришь, будто сквозь века,
И душу взгляд твой тихо греет.
Какой ты странный! Кто ты? Что ты?
Какую боль несешь в себе?
Себе о мире взял заботы,
Но затерялся ты во тьме.
Ты вновь родился. В третий раз
Себе ты душу иссушаешь.
Так греет взгляд бездонных глаз,
Так много ты в себе скрываешь...




"Я - пламя, что уничтожит людей", - Хао Асакура.
Aniki
В твоих глазах читается Судьба,
В твоих глазах застыло наше время.
Приятно знать, что никогда
Не дрогнешь ты под грузом всех сомнений.
Что не отступишь перед болью,
Что позабудешь про свой страх...
Останься... Ведь еще не поздно.
Замри... Последним криком на губах.
Моим далеким отражением,
Моей несбывшейся мечтой,
Побудь моим ты вдохновеньем
И воплощенной красотой.
Побудь моим последним вздохом,
И покажи, как надо жить.
Ты жизнь мою горячим всплохом
Можешь забрать... Или забыть.
Побудь ты сном перед рассветом,
Последним бликом темноты.
И неразгаданным секретом,
Ты знаешь: я - ведь это ты...

Написано для фанфика "НО Я НЕ БУДУ" от лица Йо к Хао


Кто упрет - того убью!И я это серьезно!

слова из песни мой мир спасёт аниме

Пятница, 07 Мая 2010 г. 22:09 + в цитатник
Наконецто нашла текст гимна анимешьников:

Мама, я стал другим!

Однажды шёл я по улицам города Е,
Как вдруг услышал я странный и громкий гул.
Увидев круглую хоббичью дверь в стене,
Её зачем-то открыл я и вглубь шагнул.
Там были люди в пушистых кошачьих ушах,
Друг друга все обнимали, кричали "ня!".
Я ощутил за свой мозг настоящий страх,
И мне сказали, что я
В клубе "Белый Дракон"!

Мама, я стал другим!
Я в клубе "Хаккурю", мы чёртовы отаку!
Папа, вот мой ответ:
Мы с криком "ня!" идём в мозговую атаку!
Нравится вам или нет,
Но мир спасёт аниме!

Через неделю опять возвратился я,
С собою взяв сотню дисков для аниме.
Джейроку и парапаре посвятил себя,
И даже файтером вскоре я стать сумел.
Я разучил целый ворох забавных слов,
Мне рассказали всё-всё про хентай и яой,
Я встретил Рей Аянами в одном из снов,
И я уже не чужой
В клубе "Белый Дракон"!

Мама, я стал другим!
Я в клубе "Хаккурю", мы чёртовы отаку!
Папа, вот мой ответ:
Мы с криком "ня!" идём в мозговую атаку!
Нравится вам или нет,
Но мир спасёт аниме!

Аниме - это моя судьба,
"Хаккурю" - "Белый Дракон".
Аниме - с ночи и до утра,
И покой - нам не знаком.
Фестиваль - снова я шью костюм.
"Чиби-Фест" - "Азия-Бриз".
Фестиваль - хоть косплею я наобум,
Верю я - мне достанется приз.

Мама, я стал другим!
Я в клубе "Хаккурю", мы чёртовы отаку!
Папа, вот мой ответ:
Мы с криком "ня!" идём в мозговую атаку!

Мама, я стал другим!
Я в клубе "Хаккурю", мы чёртовы отаку!
Папа, вот мой ответ:
Мы с криком "ня!" идём в мозговую атаку!

Нравится вам или нет,
Мой мир спасёт аниме!
Мой мир спасёт аниме!
Мой мир спасёт аниме!
Аниме!

Метки:  


Процитировано 2 раз

Перед глазами Джинни все кружилось

Пятница, 07 Мая 2010 г. 22:05 + в цитатник
Перед глазами Джинни все кружилось, а внутренности буквально скрутило от боли после того, как ее несколько раз с силой ударили об стену. Рука безвольно повисла вдоль тела – кость была сломана в двух местах, но противник все никак не мог успокоиться. Чужие пальцы вцепились в волосы девушки, резко дернув за них, но из-за наложенных чар безмолвия она не могла даже закричать от охвативших ее боли и ужаса. Слезы потекли из глаз Джинни, когда противник ударил ее кулаком в лицо, ломая нос и разбивая в кровь губы.
Причиняя боль и нанося повреждения, нападавший работал с поражающей точностью. Волна злобы, исходившая от него, заставляла девушку цепенеть от ужаса. Противник швырнул ее на пол и принялся нещадно пинать. Резкая вспышка боли прошла по позвоночнику, словно какой-то из позвонков был выбит.
Выйдя из тени, нападавший присел около девушки, пристально смотря ей в лицо. Опухшими глазами Джинни уставилась на него. «Колин, за что?» – вопрос так и не был произнесен.
Парень наклонился и прошептал ей на ухо:
– Он мой. Не лезь к нему, если тебе дорога жизнь.
А затем он ушел, оставив ее лежать на холодном каменном полу. Исчез так же бесшумно, как и появился.
* * * * * * *
Он быстрым шагом направлялся к спальне мальчиков, игнорируя оклики сокурсников. Ощущение покалывания прокатилось по его телу, и парень нырнул за гобелен. «Время вышло». Волосы юноши постепенно светлели, пока не приняли пепельно-белый оттенок, а глаза вновь стали серыми. Конечности удлинились, вернувшись к своим грациозным пропорциям. Улыбнувшись, юноша поспешил к общежитию шестикурсников.
* * * * * * *
Гарри перекатился на спину. Его партнер опустился на кровать и бесшумно подполз к нему.
– Что тебя так задержало? – спросил Гарри, собственнически запуская пальцы в светлые волосы.
Драко ответил яростным поцелуем, всем телом вжимаясь в любовника.
– Мой, – загадочно прошептал он.
Конец первой части.
Убери от меня руки, Малфой. Ты не пугаешь меня… Я знаю, что это был ты, и могу сделать так, чтобы тебя исключили. Посмотрим, как отреагирует твой отец…»
Даже недели спустя эти насмешливые слова звенели в его ушах, ни на минуту не отпуская и сводя с ума, пока он не забывался сном. Но Малфой не спешил, выгадывая удобный момент. И однажды ночью ему повезло…
Многолетний опыт блужданий по Хогвартсу после комендантского часа не прошел даром. Идя вслед за другим учеником по темным коридорам, Драко знал, где спрятаться, чтобы остаться незамеченным. Вскоре они оказались в самой безлюдной части школы.
Малфой спокойно наблюдал, как мальчик остановился перед перилами, ожидая, когда лестница изменит направление. Скрежет камня о камень – и вот лестница уже начала приближаться к площадке. Глаза Драко сузились, тело напряглось. Перила отъехали в сторону – решающий момент настал…
Раздался испуганный крик, резко оборванный неприятно глухим стуком где-то внизу.
Малфой посмотрел куда-то поверх перил, на его лице застыла холодная жесткая улыбка.
Удовлетворенный деянием рук своих, он вновь слился с тенями. В конце концов, ему еще была назначена встреча.
*******
Кто-то сжал рукой его шею, прямо под подбородком, крепко удерживая, и Драко дернулся назад. Руки его инстинктивно взлетели вверх, цепляясь за невидимого противника. Ногти впились в кожу, и слизеринец издал полузадушенный вскрик, когда рука еще туже сжалась на его горле, перекрывая доступ воздуху. Он упирался, пытаясь зацепиться ногами за какой-нибудь выступ в каменных плитах, пока неизвестный тащил его в пустую комнату.
Гримаса боли исказила лицо Малфоя, когда его швырнули к стене. Дыхание перехватило – невидимые руки вцепились в воротник, заставляя подняться. Малфой отчаянно сопротивлялся, пытаясь отцепить чужие пальцы от своего горла. Ему удалось пнуть противника, но захват на шее не ослаб.
– Да будь ты проклят, – прошипел он сквозь зубы. – Хватит играть в эти игры. Покажись, ублюдок.
Неясное мерцание в полутемной комнате – и Драко оказался лицом к лицу со своим извечным соперником. Ярость, которой были наполнены зеленые глаза, на мгновение остудила его, заставив безмолвно замереть на месте. Но когда место оцепенения заняла злость, слизеринец снова принялся вырываться, однако его запястья оказались словно клещами зажаты. Гарри вывернул ему руку, заведя ее за спину, и Малфой не в силах был устоять на ногах.
– Ублюдок, – выплюнул Драко, руку ему пронзила острая боль, и он захрипел, когда Поттер прижал его к стене: – Отпусти меня.
– И не надейся, Малфой, – голос гриффиндорца был низким, в нем звучала явная угроза. – Я знаю, что ты сделал с Колином Криви.
– Поттер, – начал насмешливым, несмотря на боль, тоном Драко. – О чем ты, черт возьми, говоришь?
Хватка на его руке ослабла, и Малфоя швырнули спиной на пол. Неловко упав, он до крови ободрал кожу о грубые камни, и зашипел, когда локоть прострелила острая боль. Красное марево гнева застлало его глаза, и он попытался добраться до своей волшебной палочки, но прежде, чем ему удалось хотя бы пошевелиться, Гарри придавил его к полу.
Поттер смерил лежащего юношу лишенным и тени эмоций взглядом. И Драко внезапно ощутил страх. Он взбрыкнул, пытаясь спихнуть с себя гриффиндорца, но тот лишь усилил захват, все так же безмолвно изучая его. Казалось, воздух между ними заледенел.
– Ты столкнул Криви с лестницы. Это ведь был никакой не несчастный случай, да, Малфой?
Не обвинение. Утверждение.
Слизеринец в голос рассмеялся:
– Да неужели? Обвиняешь меня в его неуклюжести? Поттер, это просто оскорбительно.
Он стиснул зубы, пытаясь вывернуться:
– Слезь с меня, Поттер.
Гарри удерживал предплечьем подбородок Драко:
– Ты столкнул его в тот момент, когда лестница меняла направление.
Драко ответил хриплым, дребезжащим смехом:
– Докажи это, ты, ублю…
Острая боль вынудила его замолчать, оборвав фразу на середине. Рука взметнулась к его губам и отстранилась окровавленная. Гарри вытер костяшки пальцев. Его зеленые глаза все так же скучающе взирали на Малфоя.
– Ты без разрешения взял мою мантию-невидимку. Выследил его, а затем столкнул, – тихо излагал Гарри. – Я видел тебя, Малфой. Именно из-за этого ты опоздал той ночью.
Драко опустил глаза, не в силах выдержать пугающе пристальный взгляд Поттера. Во рту ощущался металлический привкус крови.
– Вендетта по-гриффиндорски, да? – выплюнул он. – Прославленный Гарри Поттер, защитник правосудия, – рассмеялся в открытую. – Почему бы нам не сделать все по правилам? По крайней мере, запри дверь, прежде чем начнешь вершить свое правосудие. Ведь, правда, будет ужасно, если кто-нибудь войдет и увидит, как всеобщий герой избивает другого ученика? Так что давай побережем твою репутацию, а, Поттер?
– С чего бы тебе беспокоиться о моей репутации, Малфой? – поинтересовался Гарри, его глаза опасно замерцали. – Но раз ты настаиваешь…
Он поднял руку и указал на дверь. Она захлопнулась с глухим стуком.
Что-то промелькнуло в сознании Драко, воспоминание рвалось наружу. Гарри творил беспалочковую магию в минуты страха или ярости. Грудь Малфоя поднялась и резко опустилась, когда он почувствовал, как рука гриффиндорца сомкнулась на его горле.
– Собираешься убить меня, Гарри? – прошептал он.
Поттер нагнулся ближе к нему, пристально смотря в глаза:
– Почему, Драко? Почему ты это сделал?
Голос его слегка подрагивал, но руку с горла слизеринца он убирать не собирался.
– Я видел тебя.
– Ты блефуешь, – прошипел Малфой. Хватка на его горле усилилась.
Гарри безрадостно улыбнулся: – А ты в курсе, что я также видел, как ты пробрался в больничное крыло и изменил Колину память?
Драко ответил яростным взглядом. Гарри внимательно смотрел Малфою в лицо, выжидая малейшей слабости. Он знал, что был прав – он следил за всем, что творил слизеринец, по Карте Мародеров. Драко никуда не делся с Карты, хоть и прикрывался мантией-невидимкой. А позже, явившись к нему в спальню, Малфой упорно прятал руки в карманах – очевидно, чтобы Гарри не мог заметить, как немилосердно они тряслись.
– Блеф, – повторил Драко, отводя взгляд. Холодный пот выступил на его лбу, когда он в очередной раз попытался сбросить с себя Гарри.
– Криви мог умереть. Ты хоть на секунду задумался об этом? – Гарри склонился к нему еще ближе, теперь их лица разделяли считанные дюймы.
Малфой снова засмеялся – хрипло и абсолютно безрадостно:
– В последний раз, когда я его видел, он был все еще жив…
Он резко умолк, когда его ударили по лицу, и поморщился от боли.
– Не волнуйся, Гарри, твой преданный маленький поклонник все еще рядом и готов целовать землю, по которой ты ходишь, – горько заметил Драко.
– Поклонник? О чем, черт возьми, ты говоришь? – Поттер спокойно продолжал смотреть на него.
– Ты меня слышал.
– Вздор.
Их взгляды встретились.
– Я видел, как он смотрел на тебя. И меня это раздражало, – Драко улыбнулся, однако в его улыбке не было и тени юмора.
– Что?
– Не притворяйся слепым. Ох, подожди, неужели этот проклятый шрам наконец-то лишил тебя остатков мозгов? – глумился Малфой.
Гарри вновь усилил хватку. Замешательство и гнев боролись в нем: – Дальше.
– Ты не только слепой, но еще и идиот, – насмешливо фыркнул Драко.
Вспышка понимания озарила лицо гриффиндорца, он выпрямился.
– Ты… ревнуешь? – Гарри недоверчиво посмотрел на лежащего слизеринца и убрал руки с его горла.
Драко неспешно растер шею.
– Не буду отрицать, – спокойно сказал он. – Но ты бы никогда не понял…
– А ты проверь, – с вызовом предложил Гарри, потянувшись к плечам блондина, сжимая их.
Внезапно все стихло.
Драко осторожно передвинулся и опустил глаза, он не мог больше выдерживать пристальный, проникновенный взгляд Гарри. Секунды тянулись одна за другой, а он все еще избегал смотреть в глаза гриффиндорцу. Гарри пододвинулся немного ближе, его лицо ничего не выражало, как, впрочем, было всегда, когда он пытался скрыть свои эмоции.
Затем наступило озарение. Он понял…
– Криви ведь был не первым, да? До него были еще и Забини, Джинни…
Глаза Драко закрылись сами собой.
– Я не притрагивался к Забини, – заявил он в итоге. – И ты это знаешь. Он сам влез в эту схватку. Жаль только, что облажался. Ему следовало более серьезно отнестись к противникам.
Гарри глухо рассмеялся:
– Драко, это же ты наверняка подначивал его. Такой хитрец, как ты, никогда не опустится до того, чтобы испачкаться самому. Только не тогда, когда можно переложить всю ответственность на плечи кого-то другого.
Слизеринец фыркнул.
Поттер выгнул бровь и спокойно заметил:
– Мне Забини до лампочки, и, скорее всего, он это заслужил. Но почему?
– Это дела Слизерина. Так что не суй туда свой нос.
– Нелепое оправдание. Держу пари, именно ты сломал Джинни руку, – Гарри мрачно посмотрел на него. – И что же ты сделал на тот раз? Воспользовался многосущным зельем и под чужой личиной напал на нее? – он пристально вглядывался в лицо слизеринца, пытаясь увидеть хоть что-то, что выдало бы его.
Драко отстранился в испуге.
– Докажи это, – несмотря на явное глумление в голосе, глаза блондина выдавали его беспокойство. Поттер и сам не понимал, насколько был близок к истине.
Внезапно Малфоя отпустили. Гарри встал и вытер руки о ткань брюк. Во взгляде его читалось неприкрытое презрение. Пауза. Затем тихое:
– Ты отвратителен мне.
Он развернулся и направился к выходу.
Лицо Драко исказилось от ярости. Вскочив, он преградил гриффиндорцу путь и со злостью толкнул его. К удивлению Малфоя, тот отступил.
– Да будь ты проклят, – прорычал Драко, чувствуя, как волна гнева накрывает его. – Не смей убегать от меня!
И, забыв о магии, он кинулся на Поттера. Все, что он знал в тот момент, – только желание причинить как можно больше боли Гарри. Его не волновало, что боль могла быть взаимной. Драко замахнулся и удовлетворенно улыбнулся, когда кулак достиг цели, врезавшись в челюсть Поттера, и они вместе повалились на пол.
Он цеплялся за Гарри, пытаясь побольнее ударить всюду, куда только мог дотянуться. Чужая рука сжала горло, и Драко взвизгнул от боли, когда гриффиндорец с силой ударился лбом о его нос. Кровь потекла по лицу. От боли и злости у слизеринца все поплыло перед глазами. Он бросился на Поттера, но тот успел вывернуться. Малфой захрипел, когда Гарри схватил его за воротник и швырнул на низенький столик.
Нечто серебряное вспыхнуло на свету, и, прежде чем Драко понял, что это было, лезвие перочинного ножа мелькнуло около его уха, буквально в нескольких дюймах от головы. Лезвие задрожало, загнанное в плиту стола.
Малфой замер, глаза его широко распахнулись.
– Драко, не зли меня, – очень спокойно проговорил Поттер. Он холодно посмотрел на Малфоя, затем без какого-либо предупреждения вскочил на стол, устраиваясь на Драко сверху. Рука его сомкнулась на рукоятке ножа: – Я не хочу поранить тебя.
– Чертов лжец. Признайся, ты ведь хочешь этого.
– Я не доставлю тебе такого удовольствия.
Хотя гриффиндорец и не производил такого впечатления, он был очень быстр. И, прежде чем Драко смог что-то сострить в ответ, схватил Малфоя за руки и сжал их над его головой. Снова сверкнуло лезвие, и Драко зажмурился. Внезапно ему стало очень страшно.
Снова глухой стук от взаимодействия дерева с металлом – и Гарри сел прямо. Малфой попытался поднять руки, но не смог пошевелить ими. Вывернув шею, он, к своему ужасу, увидел, что лезвие ножа проходит в аккурат между его запястий. Поттер пригвоздил его рукава к столу. Ругаясь, Драко принялся неистово вырываться.
Гарри нависал над ним. Выражение его лица было крайне разочарованным.
– Драко, у тебя последний шанс, – отчеканил он, смотря в упор.
Пот струился по лбу слизеринца, попадая в глаза и тем самым мешая нормально видеть. Грудь безостановочно вздымалась и опадала, и он изо всех сил старался сохранить самообладание. Отвернувшись, Малфой уставился в стену.
Осознав, что Драко отвечать не собирается, Гарри продолжил с горечью в голосе:
– Назови мне хотя бы одну причину, по которой я не могу отправить тебя к Дамблдору.
Драко закусил нижнюю губу, как он делал всегда в те моменты, когда нервничал или был взволнован. Повисла гнетущая тишина. Единственным, что слышал Малфой, был бешеный стук его собственного сердца. Усилием воли юноша заставил себя расслабиться.
Теперь он остро чувствовал вес Гарри на своих ногах и руки Гарри, упирающиеся в стол по обе стороны от его головы. Сделав глубокий вздох, Драко произнес охрипшим голосом:
– Забини узнал… Он угрожал, что расскажет моему отцу о…
И затих, почувствовав внезапную неуверенность. Рискнул поднять взгляд на Гарри и почти мгновенно вновь опустил глаза.
– О нас.
Гарри судорожно вздохнул. Холодные мурашки пробежались вниз по его шее. Он схватил Драко за плечо, заставляя продолжать.
– Гарри, ты когда-нибудь задумывался о последствиях? – голос слизеринца звучал мягко, чуть ли не нежно.
Гарри покачал головой прежде, чем успел остановить себя.
– Мне казалось, что нет, – категорично заявил Драко. Он посмотрел на гриффиндорца. Глаза их встретились. – Отец нашел бы повод выставить тебя из школы, и кто защитил бы тебя тогда за стенами Хогвартса? Не пройдет и недели, как ты будешь мертв. Нет, позволь мне закончить…
Гарри замолчал, так ничего и не сказав.
– … Темный Лорд следит за тобой, и Пожиратели убьют тебя, только увидев. Ты действительно настолько глуп, что тебе так не терпится умереть? – Малфой посмотрел на него со смесью боли и огорчения во взгляде. Затем очень мягко продолжил: – Как бы я жил без тебя?
От этих совершенно неожиданных слов глаза Гарри изумленно расширились. Несколько раз он просто открывал и закрывал рот, но так ничего и не произнес. Словно потерял дар речи. Пальцами он судорожно вцепился в плечо Малфоя, словно это был последний якорь, удерживающий его на грани действительности. Драко горько улыбнулся, глаза его влажно мерцали в тусклом свете.
– Гарри, как бы я жил без тебя? – повторил он. После чего зажмурился и отвернулся, не желая, чтобы тот видел его таким, сломленным. Только не это. Зажмурившись, слизеринец пытался справиться с застилающими глаза горькими слезами. И ощущал при этом, как острая толика боли поселилась внутри него.
И, в конце концов, Гарри поверил. Он чувствовал себя абсолютно опустошенным и измученным, его гнев иссяк, уступив место стремительно разраставшемуся беспокойству. Драко перестал бороться, лицо его приняло странное выражение. Неожиданно он показался хрупким и уязвимым.
Отключившись от внешнего мира, Драко закрыл свое сознание. «Будь что будет, – решил он. – Но я хочу выяснить все раз и навсегда».
А затем к его лицу медленно и нежно прикоснулась рука Гарри. А затем – обосновалась на подбородке, согревая кожу.
– То, что ты сделал, неправильно.
– Я знаю, – наконец, ответил Драко, голос его звучал неясно и встревоженно.
– Тогда зачем? Почему ты не рассказал мне? – спросил Гарри.
– Не знаю.
– Что, если еще кто-то знает о том, что ты натворил? – Поттер крепко сжал подбородок Малфоя, заставляя того смотреть ему в глаза. Но теперь в голосе его звучало отчаяние. – Ты хотя бы на минуту задумывался об этом?
Драко опустил взгляд, что-то мучительно сжалось в его груди. Он встряхнул головой и уткнулся лицом в руку, не желая больше смотреть на Гарри. Он чувствовал, как невидимые когти раздирают его сердце, и вот-вот готов был сломаться под гнетом раскаяния. Ему стоило бы разделять разум и чувства. Слепая ревность заставила его совершить то, за что Гарри теперь ненавидит его, и он целиком и полностью заслуживает этого.
А затем голос Гарри мягко позвал его по имени, возвращая в реальность:
– Драко, я не хочу делать тебе больно. Ты слишком дорог мне.
Гарри дотянулся до ножа, выдернул его и спрятал где-то в складках одежды. После чего соскользнул со стола и повернулся спиной к Драко. Провел рукой по волосам – на ладони осталась кровь. Его лоб кровоточил в том месте, куда ударил Драко. Болело, казалось, все тело, однако настоящая агония царила в самом сердце. Гарри прикрыл глаза и попробовал успокоить ту боль, что подобно кислоте разъедала нутро.
Горячие слезы подступили к глазам. И прежде, чем он смог остановить их, сморгнуть, хлынули из глаз, мешая видеть, закапали на ботинки. И что бы он ни делал, как бы ни пытался остановить их, сжимая кулаки и болезненно впиваясь ногтями в ладони, все было тщетно.
Драко, казалось, бесконечно долго лежал, уставившись в потолок. Он ждал звука шагов – ждал, когда Гарри уйдет. Не только из комнаты, но и из его жизни. Минуты проходили в абсолютной тишине. Малфой сел и только тогда увидел, что Гарри, замерев подобно статуе, стоит на расстоянии нескольких метров от него. Поттер не поднимал головы, руки его безвольно свисали по бокам, а плечи были опущены в унынии.
Раскаяние сокрушило Драко. Было невыносимо видеть Гарри в таком состоянии. Драко обнял себя за плечи, словно тем самым пытался оградить свое сердце от дальнейшей боли.
– Мне жаль, – голос дрогнул. Одинокая слеза скатилась по щеке, и он сжал лицо ладонями, пытаясь не дать пролиться слезам. То, чего он боялся больше всего на свете, должно было случиться именно сейчас. Гарри уйдет, унесет с собой все его надежды и счастье, оставляя на месте Драко опустошенную и мертвую оболочку.
– Мне жаль, – срывающимся голосом повторил слизеринец.
Он закрыл лицо руками, не в силах остановить страдальческий вой, угрожающий разорвать грудь. Тело сотрясалось от слез. Образы проносились перед его мысленным взором: полный ужаса крик Криви, когда тот проваливался в пустоту; страх в глазах Джинни, когда он ломал ей руку; кровь, смешивающаяся с водой, когда он снова и снова мыл руки, пытаясь стереть с них физическое доказательство своего деяния… Гарри, обнимающий его, нашептывающий всякие нежности и счастливо улыбающийся, когда они сплетались в объятиях, словно защищая друг друга.
Затем Гарри оказался около него, мягко развел его руки в стороны и без какого-либо предупреждения яростно обнял. Почти парализованный от облегчения, Драко подавил рыдание. Подняв руки, он несмело обнял Гарри, уткнувшись лицом ему в грудь. Пожалуй, впервые в жизни Малфой дал волю эмоциям.
Гриффиндорец крепко прижимал его к груди, давая успокоиться, шептал ему на ухо что-то утешающее, поглаживая по волосам. Драко вцепился в Поттера, не желая отпускать – хотя слезами уже довел себя до полного опустошения.
Наконец, он отстранился. Глаза болели, нос опух – выглядел он, должно быть, не лучшим образом. Не смея поднять глаза на Гарри, Драко уставился в пол. Тогда Поттер встал перед ним на колени, заглядывая в лицо. Он убрал челку со лба Драко, изучая того в мягком свете. Взгляды встретились.
Заметив дорожки слез на щеках Гарри, Драко отшатнулся, но Поттер мягко потянул его к себе. Драко скользнул на пол и придвинулся ближе к Гарри, их колени соприкоснулись. Стремительным движением Поттер притянул Драко за руки к себе, и тот переместился к нему на колени, устраиваясь в его объятиях.
– Я причинил тебе боль? – прошептал Гарри, не отрывая пристального взгляда от слизеринца. Кистью руки он нежно очертил линию рта Драко, и тот, подавшись вперед, коснулся губами его ладони.
Драко кивнул в ответ. Больше никаких игр. Достаточно их уже было.
– Да… но я это заслужил.
Гарри посмотрел на него, после чего спокойно произнес:
– Прости меня.
Драко несогласно встряхнул головой.
– Нет, это я должен просить у тебя прощения, – и приложил палец к губам гриффиндорца, заглушая его протест. – Я никогда не должен был сомневаться в тебе и позволять ревности и недоверию ослепить меня. Но я это сделал, – пауза, а затем мягкое: – Я сожалею.
Малфой опустил глаза, чувствуя, что готов снова разрыдаться.
– Драко… – Гарри крепко обнял его и, переплетя их пальцы, нежно поцеловал.
Малфой высвободил пальцы, обеими руками сжимая руки Гарри. Медленно провел по костяшкам, а затем наклонился и прижался губами к тыльной стороне ладоней любимого.
Время остановилось… во всяком случае, именно так и казалось.
Прошла, наверно, вечность, прежде чем Малфой придвинулся ближе и они соприкоснулись лбами. В этот момент Драко мог видеть только глаза любимого. Он опустил руки, проведя ими по бокам Гарри, задерживаясь на бедрах. В его взгляде сменяли друг друга надежда и страх.
Придвинувшись еще ближе, Драко для проверки слегка коснулся губами губ Поттера и что-то пробормотал, однако до Гарри донеслось только:
– Я хочу…
По тому, насколько напряжены были плечи Драко и как сильно билось его сердце, Гарри понял, что тот все еще боится.
Он отстранился, взяв в ладони лицо Малфоя, и с нежностью посмотрел на него. Поцеловав брови слизеринца, Гарри погладил его по волосам, заправляя за ухо выбившийся локон. Напряженность покинула Драко, он расслабился в руках Поттера, который, прикрыв глаза, удерживал его бережно.
Собственнически.
– Любимый, – произнес Гарри так легко, словно называл по имени, а не просто обращался.
Драко отступил пораженный.
– Если ты упадешь, то я упаду вместе с тобой. Я не позволю тебе в одиночку подвергать себя опасности, не разделив с тобой этот риск, – абсолютно серьезным тоном заявил Поттер.
Глаза Малфоя распахнулись в удивлении, язык не слушался его, и все, что он смог сделать, – так это лишь кивнуть. Гарри поцеловал его, неспешно, постепенно углубляя поцелуй. Драко вернул поцелуй, их языки сплелись, заигрывая друг с другом. Оторвавшись от Малфоя, Гарри задержал на нем взгляд – не изучающий и подавляющий – но открытый, вселяющий веру.
– Пойдем, – произнес он, наконец, неохотно выпуская Драко из объятий.
Драко кивнул и соскользнул с его коленей. Гарри поднялся и подал ему руку. Притянув Малфоя к себе, он отвел челку с его лба и целомудренно поцеловал в уголок губ. Драко, наконец, улыбнулся и взял его за руку.
Вместе они покинули комнату. Не поднимая глаз, с яростным биением сердец и с мыслями о том, что им еще предстоит пройти.
Но теперь они принадлежали друг другу.
И этого было достаточно.
Конец 2 части.
________________________________________
"...Так кто ж ты, наконец?
- Я- часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо".
/Гете "Фауст"/




Saiana
Дата: Среда,



«Если ты упадешь, то я упаду вместе с тобой. Я не позволю тебе в одиночку подвергать себя опасности».
Практически в полной тишине они быстро передвигались по коридорам, удаляясь от центральной части замка. Где-то часы пробили час – время после полуночи. Гарри ускорил темп, и Драко поспешил за ним.
Несколькими уровнями выше самой нижней части замка они остановились перед каменной стеной. Коснувшись ее волшебной палочкой, Гарри нараспев прочитал открывающее заклинание. В стене появился дверной проем. Драко открыл дверь, и, как только они переступили порог, Гарри запечатал ее другим заклятьем.
Лунный свет лился сквозь окна. Комнатка была маленькой и почти пустой, за исключением стола из черного дерева, на котором аккуратной стопкой лежало несколько книг, пары стульев и кушетки. Драко прислонился к стене, наблюдая, как Гарри зажигает небольшие подвесные лампочки, которые постепенно озарили комнату бледным, но постоянным светом.
Они нередко встречались в этой комнате, чтобы просто поговорить об обычных, повседневных вещах, иногда вместе делали домашнее задание или играли в настольные маггловские игры, купленные Гарри (которые Драко находил просто очаровательными и почти волшебными в их заурядности). Иногда они ограничивались лишь чтением, наслаждаясь тишиной в обществе друг друга. Эта комната стала их прибежищем вдали от тех, кто никогда не смог бы даже понять их дружбы, не говоря уже о физической близости.
Драко рухнул на кушетку и, вытянувшись на ней, закрыл глаза. Гарри же беспрестанно вышагивал по комнате. Минут пять спустя Малфой чуть приподнялся на локте и поинтересовался у возлюбленного, что так его беспокоило.
Гарри покачал головой, ничего не ответив; внезапно он почувствовал себя очень утомленным. Память о событиях предыдущей ночи подобно скальпелю ранила его – глубоко и жестоко. Подойдя к окну, он прислонился к стене. Ему так хотелось отдохнуть, дать покой телу и разуму, унять не поддающиеся контролю эмоции. Обняв себя руками за плечи, Гарри отчаянно пытался очистить память, стереть из нее ту боль и горе, что причинил партнеру.
Всю свою жизнь он мечтал о чем-то, что не нуждается в защите. Только так можно было уберечься от постоянной угрозы со стороны Темного Лорда. И жив он оставался только потому, что ни перед кем не имел обязательств.
Но все изменилось.
Их тяга друг к другу, взаимный интерес, смешанный с ненавистью, – это было неизбежно. Каждый исподволь восхищался силой другого, и со временем рядом друг с другом они обрели истинную свободу. Для Гарри Драко стал своего рода маяком, тем человеком, к которому он всегда возвращался. Он принял Малфоя как есть, со всеми его недостатками. Но в Драко по мере развития их отношений росло желание охранять «свое» любой ценой, бросавшее вызов здравому смыслу. Он стал практически одержим стремлением защищать Гарри, владеть им и держать в безопасности. Независимо от того, была эта угроза реальной или мнимой, он не желал терять Поттера. Неустойчивость собственного положения кидала его в крайности, несвойственные вменяемому человеку. Но Гарри все же простил его, снова раскрыв для него свои объятия.
Драко ощущал угрызения совести, но продолжал с надеждой смотреть на Гарри и, наконец, спросил:
– Ты действительно это имел в виду?
– Что именно?
– То, что сказал вчера вечером.
Поттер повернулся и посмотрел на партнера:
– Драко, я много чего сказал вчера. Мы оба много всего наговорили.
Открыв окно, он устремил свой взор на горы, видневшиеся вдали. Повисла неловкая пауза. Гарри сжал пальцами переносицу и закрыл глаза. Мягкая поступь нарушила тишину, и он понял, что Малфой теперь стоит рядом.
Драко опустил голову на его плечо, и, когда заговорил, голос его звучал настолько тихо, что Гарри пришлось внимательно вслушиваться в слова.
– Ты сказал, что если я упаду, то ты упадешь вместе со мной, – пауза, затем еще тише: – Ты правда это имел в виду?
Гарри медленно повернулся лицом к Малфою, в глазах которого застыли вопрос и невысказанная мольба. Приподняв руку, он легко сжал плечо Драко. Взгляды их встретились, и долгое время они просто смотрели в глаза друг другу, не в силах ничего произнести. Кивнув, Гарри отпустил Драко и присел на подоконник, ища что-то в карманах.
Драко скрестил руки на груди и прислонился к оконной створке, задумчиво наблюдая за партнером. Тот достал из кармана маленький мешочек и принялся скручивать несколько сигарет. Драко, словно завороженный, наблюдал, как ловко работают пальцы Гарри. А когда тот провел языком по папиросной бумаге и умело запечатал ее, Малфой и вовсе сузил глаза. Прикурив сигареты, Гарри протянул одну Драко. Малфой взял предложенную ему сигарету и сел рядом.
Так они и сидели в тишине, наблюдая за клубящимися в воздухе завитками дыма. Драко сделал глубокий вдох, и дым попал ему в глаза. Поттер потянул его к себе за плечо, и Малфой повиновался, поворачиваясь и устраиваясь между колен Гарри, а затем откинулся спиной на его грудь. Рука партнера скользнула вокруг его торса, приобнимая. Бросив взгляд на Поттера, Малфой заметил, что на губах того застыла легкая улыбка. Прохладные пальцы прошлись вдоль линии плеча, погладили шею и запутались в волосах. Захват усилился, и, заставив Драко повернуть голову, Гарри придвинулся ближе, накрывая его губы своими. Под настойчивым напором губы слизеринца разомкнулись, а веки затрепетали, отзываясь на выдох партнера. Дым обжег гортань и наполнил собою легкие. От этой пьянящей смеси и ласкающих движений языка Гарри у Драко закружилась голова. А когда его обняли, он и вовсе уронил руку на колено гриффиндорца. Гарри оборвал поцелуй и сквозь тонкую завесу дыма пристально посмотрел на Малфоя.
– Почему ты сомневаешься во мне? – мягко спросил он.
Сделав последнюю затяжку, Драко небрежно выкинул окурок в окно. Потом наклонился к любовнику и, мягко касаясь его губ своими, выдохнул, ощущая горький вкус табака на языке. Гарри отвернулся, запрокинул голову и выпустил изо рта кольцо дыма.
– Я должен знать.
Малфой отстранился, сделав попытку подняться, но его остановили, схватив за запястье.
– Драко, – пауза, затем нежно: – Ты же знаешь, что очень дорог мне.
Малфой опустил взгляд, но ничего не сказал. Слегка изменив положение, он склонил голову на плечо Гарри, обнял его и уткнулся лицом в шею, вдыхая знакомый запах.
– Хм. И все?
Гарри привлек его в свои объятия, чуть приподняв подбородок над его головой:
– Драко, я сказал то, что думал. Ты же знаешь.
Он запустил пальцы в волосы Малфоя, перебирая белокурые локоны. Рука, обнимавшая его, напряглась, а горячее дыхание опалило кожу. Гарри выкинул окурок и положил левую руку на спину блондина:
– И да, я имел в виду именно то, что сказал.
– А именно?.. – не унимался Драко, снова желая услышать те слова, и, припав ухом к груди Поттера, про себя улыбнулся, ощутив учащенное сердцебиение.
Гарри немного отстранился, чтобы иметь возможность заглянуть в глаза Малфоя. Он мысленно колебался, утопая в потемневших серых глазах, которые казались сейчас просто бездонными, и чувствуя одновременно и жар, и холод оттого, что Драко прижимался щекой к его щеке.
– Что именно, Гарри? – настойчиво повторил Малфой, дыхание которого, касаясь его кожи, вызывало мурашки. Драко был так близко… так дразняще близко.
Гарри приподнял бровь, и губы его изогнулись в удивленной улыбке. Он развернулся лицом к Малфою, собственнически притянул к себе, так, что губы их практически соприкоснулись.
– Если ты упадешь, то я упаду вместе с тобой. И разделю с тобой любую опасность, не оставлю одного, – Поттер мимолетно коснулся губами губ Малфоя, после чего сразу отстранился.
Взгляды их встретились. Драко нужно было его подтверждение. Гарри понимал это, но не мог выразиться словами. По крайней мере, полностью. Он не мог объяснить Драко, но обязан был продемонстрировать.
Взяв Малфоя за левую ладонь, Гарри прижал к ней свою, словно сравнивая длину пальцев. Он переплел их пальцы и поднес к своему лицу, поцеловав тыльную сторону ладони Драко; кожа под его губами казалась обжигающе горячей. А затем соскочил с подоконника, и, протянув руку, снова привлек Малфоя в свои объятия, и, обхватив ладонями лицо слизеринца, медленно поцеловал его. «Больше никаких слов», – поклялся он себе.
Драко прижался к нему, жарко, словно утопающий в поисках глотка воздуха, целуя в ответ. Пальцы Малфоя блуждали под его рубашкой, и Гарри с удивлением понял, что руки Драко уже подобрались к поясу брюк. В мгновение ока он стиснул запястья партнера, останавливая его.
– Что ты делаешь?
Драко кинул на него взгляд из-под челки. Мучимый острым желанием обладать стоящим перед ним человеком, он кокетливо склонил голову на бок. И, высвободив запястья, принялся ловко расстегивать рубашку Поттера.
– Ну же, Гарри. Скажи мне, что я должен делать? – и, поскольку тот ничего не ответил, стянул рубашку с его плеч. Шелест падающей на пол ткани рокотом отозвался в его ушах.
Разделавшись с рубашкой Поттера, Малфой подтолкнул его к кушетке.
Поймав напряженный взгляд Драко, Гарри улыбнулся. Волна непередаваемых ощущений прокатилась по телу, он чувствовал себя едва ли не парализованным эмоциями, той обжигающей страстью, что читалась в потемневших серых глазах. Невероятной смесью из жажды, желания и любви.
– Гарри, я хочу тебя, – голос Малфоя звенел от переполнявших его еле сдерживаемых эмоций, – я нуждаюсь в тебе прямо сейчас.
Долгое время Поттер просто смотрел на него, после чего чувственная улыбка неспешно расцвела на его губах.
– Знаю, – ответил он, и голос его упал до шепота. – Знаю…
*******
Пока они лежали в полумраке и тишине, казалось, что их тела просто излучают жар. Кожа, горячая и гладкая, поблескивала капельками пота, и Драко дрожал, постепенно приходя в себя. Перевернувшись, он положил голову на грудь Гарри, который лениво запустил пальцы в его волосы и, нежно поглаживая, медленно провел рукой до затылка. Драко крепко сжал его в объятиях, ступнями обхватив смуглые икры и вырисовывая кончиками пальцев круги на коже любовника.
Спустя какое-то время Малфой вздохнул и медленно открыл глаза. И поднял взгляд, отчего ему пришлось бороться с желанием утонуть в глазах своего партнера; вместо этого он просто еще раз вздохнул и снова сомкнул веки. Гарри вскользь взглянул на него, и мимолетная улыбка изогнула его губы, когда он увидел прикрытые глаза любовника. Зарывшись пятерней в волосы Драко, он смотрел, как белокурые пряди перетекают сквозь его пальцы.
– Хм. Ты не спишь, – поддразнил он его. Драко что-то сонно пробормотал и потерся носом о его грудь. Гарри лениво погладил Малфоя по спине, вырисовывая бессвязные узоры на молочно-белой коже. Драко слегка хмыкнул, чувствуя себя совершенно насытившимся – как морально, так и физически. Все, чего ему сейчас хотелось, – подобно домашнему животному замереть, свернувшись калачиком рядом с Гарри, наслаждаясь полным пониманием того, что любимый простил его. Он чувствовал себя удовлетворенным, расслабленным и защищенным.
Посмеиваясь, Гарри поцеловал его в макушку:
– Ты все еще сомневаешься во мне?
Малфой медленно сел и лениво потянулся, его партнер тоже изменил свое положение и сел рядом с ним. Драко нежно улыбнулся, скрестив свои пальцы с пальцами Гарри. Были ли какие-то сомнения? Мотнув головой, он опустил взгляд.
– Иди ко мне, – позвал Гарри, обнимая его со спины. Малфой откинулся на грудь любовника и вздохнул, когда губы того прошлись по его виску. – Драко, ты очень дорог мне. Пойми. И никогда не забывай об этом.
Малфой слегка напрягся, пораженный той жесткой убеждающей силой, которую Поттер вложил в свой взгляд. Он почувствовал, как мурашки озноба пробежали по спине. И молча кивнул.
– Бессмысленно, – резко выдавил Поттер и устремил свой взор в потолок.
– Что именно? – изогнув бровь, поинтересовался крайне удивленный этой короткой вспышкой Драко.
Гарри поднял руку и запустил пятерню в волосы, резко откидывая их назад.
– Эта война, – презрительно фыркнул он. – Когда я узнал, что я волшебник, во мне зародилась такая надежда… Я думал, что, наконец-то, смогу освободиться от своих родственников, которые столько лет унижали меня, относились ко мне, как к чему-то грязному. Они так часто говорили мне, какой я ненормальный, что я и сам начал уже верить в это, – Гарри выдавил горькую улыбку. Драко обеспокоенно взглянул на него. – Я думал, что здесь, в школе, среди таких же ненормальных, как и я, буду счастлив. И что ты думаешь?.. Стало еще хуже. Какой-то маньяк все время пытается убить меня. Сначала я боролся, считая, что это единственный правильный путь. Спасти своих друзей и свершить правосудие… Но знаешь что?..
Драко отрицательно покачал головой, содрогнувшись от полного холодной ненависти взгляда Гарри.
– Ни черта я больше не сделаю. Я хочу вернуть свое право на жизнь… не будучи каким-то там Спасителем волшебного мира. Я уже достаточно проходил в пешках, – хватка Поттера на плече Драко усилилась, став болезненной. – Ты понимаешь, как это глупо – воевать из-за чего-то настолько тривиального, как бессмертие? Понимаешь?.. – Малфой промолчал, и Гарри продолжил горько: – Неужели они не остановятся, даже на миг не задумаются, что потом, когда магический мир утонет в крови, будет уже все равно, кто победил? Сколько людей еще должны умереть? И кто может сказать, какая из сторон правильная?
– Гарри… – Драко сжал руку любовника, желая вырвать его из потока размышлений. Поттер задумчиво улыбнулся и коснулся его щеки.
– К тому времени, когда Волдеморт возродился, меня уже одолевали серьезные сомнения в том, что я делаю и чего от меня ждут, – он помолчал, а потом спокойно продолжил: – Я узнавал тебя… и во мне все более укоренялась мысль, что эту глупость надо прекратить. Я решил, что буду бороться только за себя и выживу, независимо от того, каким окажется итог этой войны. Мне совершенно все равно. Разве ты не видишь? Ни одна из сторон меня не волнует, – он затих, погруженный в свои мысли.
Драко вопросительно наклонил голову.
– Я выживу, ты тоже. Драко, я не хочу никого защищать. Не хочу испытывать боль потери, осознавая, что не смог кого-то уберечь. Мне нужен тот, кто будет бороться за себя сам… кто-то, кто не умрет за меня, – долгое время Гарри просто смотрел на любовника. – Драко, ты даешь мне все это. Ты не возносишь меня на пьедестал, как какого-то героя, выставляя на всеобщее обозрение. Ты удерживаешь меня на земле… поэтому ты бесконечно дорог мне.
«Так же, как и ты мне», – беззвучно, одними губами произнес Драко и часто заморгал, стараясь сдержать горячие слезы. Ему совершенно не удавалось сфокусировать взгляд, и он понятия не имел, как нужно реагировать. Он вздрогнул, вызвав улыбку Поттера.
– Извини, если надоел тебе, – прошептал Гарри, во взгляде которого затаилась неуверенность.
Драко покачал головой и положил руки на его предплечья:
– Никогда так даже не думай. Я понял и не забуду.
Гарри аккуратно высвободился, провел ладонью по руке Драко и слегка сжал локоть. Затем притянул Малфоя ближе к себе, свободной рукой прикоснувшись к его щеке. Драко вздохнул и перебрался на колени к Гарри, медленно поглаживая его грудь. Поттер в ответ неспешно провел руками по бокам Драко. Он молчал, пока Малфой устраивался поудобнее, прижимаясь к нему своей горячей и гладкой кожей.
– Хм… – Гарри обвил рукой шею Драко, вовлекая того в поцелуй. Руки тихо постанывающего слизеринца на его плечах слегка напряглись. – Драко, я доверяю тебе. Всем своим существом. Ты для меня дороже всего на свете, – шептал Гарри, поцелуями спускаясь все ниже по телу любимого.
Глаза Малфоя широко распахнулись, когда его обняли еще крепче, и он почувствовал, насколько сильно возбужден был его партнер.
Гарри отстранился на мгновение, желая насладиться зрелищем полуоткрытых губ, взъерошенных волос и мерцающих глаз Драко, от вида которых его охватила волна возбуждения. Склонив голову блондина набок, Поттер неспешно прочертил пальцами линии от его подбородка до висков. Малфой мягко нажал на плечи Гарри, в то время как тот прижался губами к впадинке на его шее, помечая. Драко мягко простонал, поскольку пальцы любовника, блуждая по его коже, разжигали небольшие огоньки желания по всему его телу.
– Гарри… – прошептал он, затаив дыхание, когда тот сжал его бедра, мягко побуждая раздвинуть их. Легкая улыбка заиграла на губах Поттера, заметившего, как застенчиво покраснел Малфой. Нервы Драко были напряжены до предела, а кожа стала просто необычайно чувствительной.
– Подожди, – Драко встал на колени. Одну руку успокаивающе положив на грудь Гарри, другой он пытался нащупать среди подушек тюбик с любрикантом, который они забросили туда ранее. Поттер, не отрываясь, наблюдал, как Малфой, найдя искомую вещь, выдавил любрикант на пальцы и, развернувшись к нему, тщательно нанес смазку на его член. А затем Драко слегка кивнул, давая молчаливое согласие. На место стеснения пришла страсть.
Драко откинул голову назад, пронзительно вскрикивая, когда любимый, наконец, толкнулся в него. По опыту прошлого Малфой уже знал, какое удовольствие доставит ему Гарри, поэтому тело его ответило сразу же. Гарри нагнулся к нему и оборвал стоны поцелуем. А затем резко вошел в него, и Драко, не отдавая себе отчета, с силой вонзил ногти в грудь Гарри, оставляя красные отметины на его коже, выгнул спину и зажмурился; протяжный стон сорвался с его губ.
– Драко… – рвано выдохнул Гарри в его шею. Он впился пальцами в ягодицы Драко и пылко целовал каждую частичку его тела, до которой только мог дотянуться. Малфой удобнее устроился на нем, пот стекал по его лбу, а на ресницах блестели слезы. Он вцепился в Гарри и, выгнувшись дугой, прижал его голову к своей груди. Поттер издал нервный смешок и резко притянул Драко к себе: движения их слившихся тел распалили его. Подняв руку, он грубо запустил ее в спутанные волосы любовника, посылая острые искорки боли по его телу. Драко закусил губу, впиваясь ногтями в спину Гарри. И усмехнулся про себя, когда тот зашипел от боли, однако вся его веселость пропала и он едва не задохнулся, когда Поттер внезапно набросился на него, запечатав рот страстным поцелуем. Непередаваемые ощущения переполняли Драко, и он с трудом мог дышать.
Он задрожал и потерся о любовника, нависшего над ним. Он не мог сдержать рвущиеся из горла бессвязные звуки, закрыл глаза, а руками схватился за собственные волосы. Драко сконцентрировался на том, чтобы доставить удовольствие любовнику, и, в конечном счете, был вознагражден гортанным стоном. Он замер, прислушиваясь к искоркам удовольствия, которые разгорались на его коже и вспыхивали под прикрытыми веками. Медленное оцепенение спустилось вниз по шее, продвигаясь к позвоночнику. Он весь горел, нервные окончания буквально раскалились до предела, и, сильно задрожав, Драко пронзительно закричал. Почувствовал, как сократились мышцы, и вздрогнул, когда тело пронзила судорога, мгновенно сменившаяся облегчением.
Руки Гарри обхватили его, сжимая в собственнических объятиях, ногти любовника снова и снова впивались в спину.
Резко распахнув глаза, Драко столкнулся взглядом с затуманенными зелеными глазами. Он так и замер на полувздохе, когда темная, почти жуткая улыбка искривила губы Гарри. Но резко зашипел, когда Поттер извернулся и положил его на постель. Улыбка Гарри, упивающегося видом взъерошенных, контрастирующих с черными простынями волос Драко, его ресниц, на которых мерцали капельки слез, распухших и покрасневших от его пылких поцелуев губ, стала шире. Он нетерпеливо толкнулся в Драко, в то время как тот обхватил его бедра своими длинными, изящными ногами. Сжав Малфоя в объятиях, Гарри приблизил губы к его уху.
– Мой, – без тени сомнения констатировал он.
Драко кивнул, закрывая глаза, и голос его упал до шепота:
– Твой.
Конец цикла.

Видео-запись: спаньчь боб

Пятница, 07 Мая 2010 г. 15:57 + в цитатник
Просмотреть видео
162 просмотров

спаньч боб

Метки:  

Аудио-запись: ООО______ОООО

Пятница, 07 Мая 2010 г. 15:38 + в цитатник
Файл удален из-за ошибки в конвертации Кровавий ангел

Метки:  

Дневник -Курасаги_Ичего-

Пятница, 07 Мая 2010 г. 15:33 + в цитатник
Я ооооооооооооооочень люблю аниме )) посмотрел около 1000000 аниме))хд)

приписк: Хочу себе хорошую мамю)))
 (150x149, 12Kb)


Поиск сообщений в -Мученик_Саша-
Страницы: [1] Календарь