Как и все живые, Степан Иванович Полушкин относился к мертвым с боязнью и недоверием. Поэтому, когда в его жизни произошло некое явление, он вздрогнул, и не один раз. Тем не менее, проснувшись, - явление случилось во сне Степана Ивановича – он подробно все записал. И стал думать, что с этим делать.
Времени у него было много. Два года назад Полушкин попал на заводе под сокращение. С тех пор нигде не работал, жил на пенсию матери-старушки, много думал, пил, писал стихи. Может быть, поэтому свое ночное видение он изложил терцинами, о чем, впрочем, сам Степан Иванович не догадывался.
«Земную жизнь пройдя до половины,
Я очутился в сумрачном лесу,
И там увидел крупный след волчины.
Хотел бежать, но вышел пес ко мне.
То был не волк – объевшийся Барбоска.
Он крупный телом, бешеный вполне.
Хотел прогнать собаку я долой,
Но вот идет мужик, обличьем мне знакомый.
Так то ж Михалыч – мастер мой родной!
«Ты мой учитель, друг мой незабвенный;
Лишь ты один так ловко научил
Мешать «Столичную» с напитком пенным
И бдительность супруги усыплять.
Постой, так ты же помер от запоя».
«Да, помер я от водки так сказать», -
Михалыч отвечал, сияя взором,
«Ты должен выбрать новую дорогу,
Иначе тоже сгинешь ты с позором».
«Не дай пропасть!» «Пойдем со мной Степан».
И мы пошли, на милость уповая,
И глядя, как лохи, по сторонам.
Там вздохи, плач и исступленный крик
Во тьме беззвездной были так велики,
Что поначалу я в слезах поник.
И я, с главою, ужасом стесненной:
«Чей это крик? — едва спросить посмел. —
Какой толпы, страданьем побежденной?»
«Чиновники, мздоимцы, лиходеи,
Работники, конечно, ЖКХ,
Дорожники и прочие злодеи,
Неправые здесь судьи, депутаты
Томятся после смерти в адской топке -
Гаишники, другие супостаты…»
Всю жизнь грешивший, этот жалкий люд
Бежал нагим, кусаемый слепнями
И осами, роившимися тут.
Кровь, между слез, с их лиц текла
И мерзостные скопища червей
Ее глотали тут же под ногами.
«Учитель, - я взмолился. – Пощади!
А пьяниц нет здесь?»
«Степка, погоди!»
Ну, в общем, хватит. Степан Полушкин написал такую поэму, что если дочитать до конца, можно умом тронуться. Как он сам не тронулся, все это записывая, непонятно. Хотя его умственное состояние, тоже под вопросом. Сам Полушкин явно ошалел от своего творчества, и уже вторую неделю раздумывал над чудными этими строками. А когда материна пенсия закончилась, а с ней и водка, он взял сей труд и пошел в редакцию газеты.
Газета выходила раз в неделю, редактору было скучно, поэтому он принимал кого попало. Когда Полушкин вошел в кабинет, там уже сидел чернявый вертлявый картавый господин и внимательно слушал все, о чем говорил редактор. А тот, прочитав несколько полушкинских листов, отложил рукопись в сторону и вежливо произнес:
- Вынужден вас огорчить, все вами изложенное, уже описано в 14 веке Данте Алигьери в произведении «Божественная комедия».
Имя Данте Полушкин слышал впервые. И не то, чтобы он огорчился наличием конкурента, но как-то неприятно резанул его этот факт. Собрав свои листочки, собрался он уходить, когда картавый господин цапанул его за рукав.
- Пзвольте, пзвольте, - он выхватил у Полушкина листы, шустро бегая по ним глазами. – Я погупаю у гас поэму.
- М-м-м, - Полушкин обалдел.
- Пгачу 50 тысяч.
Полушкин тут же прикинул, сколько водки можно купить на эти деньги.
- Тогько надо встагить конгретные игена. Вот там, где бегут нагие, кугаемые сгепнями, замегинить, что бежит Тигофей Горбунков. Кгасиво бугет, как дугаете Агександр Сергеевич?
Александр Сергеевич (так звали редактора) только пожал плечами.
А картавый, которого тоже пора представить, итак, картавый кандидат в мэры Петр Дрищенко продолжал развивать свои мысли:
- И фамигию вам надо пагенять. Втогую и тгетью буковги убгать бы. Кгасиво бугет, как дугаете Агександр Сергеевич?
Редактор, уставший от Дрищенко, осаждавшего его кабинет в надежде пропихнуть халявную рекламу, снова пожал плечами.
Так Степан Иванович стал Пушкиным, а его произведение с поправками Дрищенко увидело свет в форме брошюры, отпечатанной на дешевой газетной бумаге и раскиданной по почтовым ящикам горожан. Теперь Степан мог наслаждаться, видя свой труд в самых неожиданных и ожидаемых местах – в мусорках, подъездах, на лавочках, но иногда и в более приличных – в колясках младенцев, в руках их нянек, отпугивающих комаров, и даже на головах дачников, окучивающих свои наделы. Такая слава не снилась и конкуренту Алигьери, и теперешнему однофамильцу Степана Ивановича Пушкину. Но не успел Степан вполне насладиться успехом, как тот же Тимофей Горбунков обратился с иском в суд, требуя восстановить его доброе имя и опровергнуть тот эпизод, где он бежит в чем мама родила, подвергаемый атакам вредных насекомых. Вслед за ним подтянулись и другие противники Дрищенко в предвыборной гонке за мэрское кресло. Все были сильно оскорблены неприглядностью изображения их персон в произведении Степана.
Короче, для Пушкина, на суде выступавшего под фамилией Полушкин, все закончилось тюрьмой. Вот вам, батенька и свобода слова, - скажете вы. Но свобода здесь не при чем и слово тоже. Полушкина посадили за хулиганство. На суд он явился пьяный, кинулся душить своего адвоката, а потом попытался выцарапать глаза судье.
В тюрьме Полушкин имел много свободного времени, совсем не пил, часто думал и ничего не писал. Бумагу ему не давали. И слава богу. На свободу он однозначно вышел с чистой совестью. И с мертвецами больше не связывался. А Пушкин, Алигьери и Михалыч, долго ворочавшиеся в гробах, приняли, наконец, свое обычное положение и успокоились.
