26 января 1908 года родился Стефан Граппелли, виртуоз, джазовый скрипач

 

Стефа́н Граппелли́ (фр. Stéphane Grappelli; 26 января 1908, Париж — 1 декабря 1997) — французский джазовый скрипач, основавший вместе с гитаристом Джанго Рейнхардтом Quintette du Hot Club de France — один из первых чисто струнных джазовых коллективов.

Стефан Граппелли родился в г. Париже у родителей итальянского происхождения. После смерти матери и мобилизации отца на Первую мировую войну воспитывался в приюте.

Читать далее...

Муцио Клементи: ко дню рождения композитора

Муцио Клементи

Muzio Clementi

День рождения:23.01.1752 года
Место рождения: Рим, Италия
Он родился в Италии , но провел большую часть своей жизни в Англии .

Клементи более всего известен как автор ряда фортепианных сонат и коллекцией сочинений для фортепиано под названием 'Gradus ad Parnassum'. Энтузиасты 19-го столетия называли Клементи 'Отцом современной фортепианной техники' и 'романтической фортепианной виртуозности', отмечая, однако при этом, что при всей технической виртуозности его произведениям порой не хватает искренности и эмоциональности.

Муцио Филиппо Винченцо Франческо Саверио Клементи (Muzio Filippo Vincenzo Francesco Saverio Clementi) родился 23 января 1752 года в Риме (Rome). Он был старшим из семи детей Николо Клементи (Nicolo Clementi), уважаемого серебряных дел мастера, и его жены Магдалены (Magdalena Kaiser). Николо довольно рано распознал у старшего сына талант к музыке и организовал ему частные уроки у своего родственника, Антонио Барони (Antonio Baroni), капельмейстера собора Святого Петра (St. Peter's Basilica). В возрасте семи лет Клементи начал заниматься с органистом, затем стал брать уроки вокала, а несколькими годами позже брал уроки контрапункта. К 13 годам мальчик уже был автором оратории 'Martitiode' gloriosi Santi Giuliano' и мессы. Когда ему исполнилось 14, он получил место органиста в приходе Сан-Лоренцо-ин-Дамазо (San Lorenzo in Damaso), где его когда-то крестили.

Читать далее...

Боккерини и его команда

Боккерини и его команда

Борис Хомичев

«Такого явления еще не знал наш музыкальный мир… То, что эти четверо молодых парней извлекают из своих струн, просто фантастика!... Не знаю, чему больше удивляться, дивному ли исполнению виртуозов, или новой изысканной фактуре оригинальных произведений автора… При этом столько благородной простоты, никакой искусственности и подражательства» — такую запись можно прочитать в музыкальных хрониках 60-х годов… XVIII века.

Луиджи Боккерини (1743–1805)

В 1862 году 19-летний виолончелист и композитор, кумир городской публики Луиджи Боккерини и его закадычный друг, скрипач-виртуоз Филиппе Манфреди пригласили знакомого альтиста и еще одного скрипача (впоследствии знаменитых Камбини и Нардини), чтобы исполнить новые квартеты, сочиненные Луиджи. Так началось «турне» этой четверки по городам Италии, растянувшееся на несколько лет. И везде — а порой они выступали прямо на городских площадях — их ждал успех. В 1868 году уже вдвоем Боккерини и Манфреди с виолончелью и скрипкой под мышкой прокатились по Европе до самого Парижа. После триумфа на лучших парижских сценах Боккерини превратился в живую легенду как непревзойденный виртуоз и композитор.

Читать далее...

Как быстро делаются обычные вещи)))

Интересное видео как можно делать простые вещи о которых мы часто даже не подозреваем. Ну, скажем, как быстро почистить яйцо!

Георгий Иванов - О расстреле Гумилева



Георгий Иванов "О свитском поезде Троцкого, расстреле Гумилева"


******

В списке расстрелянных по таганцевскому делу под именем Гумилева сказано:

– Поэт, член коллегии Всемирной Литературы, участвовал в боевой организации, сочинял прокламации, призывавшие к свержению сов. власти.

Прокламации? Во множественном числе? Не знаю. Но одну прокламацию я помню.

Зимой к Гумилеву пришел какой-то молодой офицер с чьей-то рекомендацией и предложил принять участие в заговоре. Кажется, прокламация была серьезная. Кажется, этот молодой офицер лично провокатором не был. Был жертвой провокации. Гумилев предложение принял. Еще бы не принять. Всю жизнь он только и занимался тем, что изобретал опасности. То ездил в Африку охотиться на львов, то шел на войну добровольцем, зарабатывать «полный бант», то из благополучной Англии, где его застал большевицкий переворот, ехал, хотя и имел полную возможность остаться, в советский Петербург, чтобы посмотреть собственными глазами, какие такие большевики. Еще бы он не принял предложения вступить в заговор.

Он уговаривал и меня вступить в свою «команду». – Ты ничем не рискуешь, твое имя будет известно одному мне.
Я, действительно, ничем не рисковал. Я в команду не вступил, но о некоторых ее участниках догадывался. Все они, естественно, были очень напуганы после ареста Гумилева. Но испуг их был напрасным. Никто из них не был арестован, все благополучно здравствуют: имена их были известны только ему одному.

Кстати, когда арестовали Таганцева и пошли слухи, что раскрыт большой заговор, я Гумилева спросил: не та ли это организация, к которой он имел касательство. Он улыбнулся. – Почем же я знаю? Я только винтик в большом механизме. Мое дело держать мое колесико. Больше мне ничего неизвестно.

– Но если это вдруг твое начальство арестовано, ведь могут схватить и тебя.

– Невозможно, – покачал он головой. – Мое имя знают только два человека, которым я верю, как самому себе.

Через месяц Гумилев был расстрелян.


И вот о прокламации. Однажды Гумилев прочел мне прокламацию, лично им написанную. Это было в кронштадтские дни. Прокламация призывала рабочих поддержать восставших матросов, говорилось в ней что-то о «Гришке Распутине» и «Гришке Зиновьеве». Написана она была довольно витиевато, но Гумилев находил, что это как раз язык, «доступный рабочим массам». Я поспорил с ним немного, потом спросил: «Как же ты так свою рукопись отдаешь? Хоть бы на машинке переписал. Ведь мало ли куда она может попасть».

– Не беспокойся, размножат на ротаторе, а рукопись вернут мне. У нас это дело хорошо поставлено.

Месяца через два, придя к Гумилеву, я застал его кабинет весь разрытым. Бумаги навалены на полу, книги вынуты из шкафов. Он в этих грудах рукописей и книг искал чего-то. – Помнишь ту прокламацию? Рукопись мне вернули. Сунул куда-то, куда – не помню. И вот не могу найти. Пустяк, конечно, но досадно. И куда я мог ее деть?

Он порылся еще, потом махнул рукой, улыбнулся. – Черт с ней! Если придут с обыском, вряд ли найдут в этом хламе. Раньше все мои черновики придется перечитать. Терпения не хватит.

«Терпения, по-видимому, хватило. «Сочинял прокламации, призывавшие к свержению советской власти»…

Нашли, значит. Или, может быть, один из тех двух, о которых Гумилев говорил: «верю, как самому себе». И где теперь этот проклятый клочок бумаги, который в марте 1921 года держал я в руках, споря с Гумилевым о том, доступно или недоступно «рабочим массам» его содержание.

*

Я прожил пять лет в большевицком Петербурге мирным советским обывателем. В заговорах не участвовал, прокламаций не сочинял, но вот и со мной был однажды похожий на этот случай. И неизвестно, что бы со мной стало, если бы…

В 1918 году в домовых комитетах все жильцы между собой перезнакомились. Домовые комитеты были тогда еще буржуазными. Это после они стали комитетами бедноты.

И вот в доме, где я жил, председателем был некий Д. – студент, правый эсер, человек очень обходительный, приятный. Сидя вместе на ночных дежурствах, мы подружились немного. И вот, когда он собрался уезжать на Дон, и попросил разрешения поставить на моей квартире «корзиночку с книгами», естественно, я согласился.

«Корзиночка» оказалась двумя большими корзинами, тяжелыми, перевязанными веревками. Места у меня в квартире было уже не так много, но что же было делать. Тем более, что Д. уже уехал, спорить было не с кем.

Корзины втиснули куда-то, и я о них забыл. Вспомнил я о них в день убийства Урицкого.

Урицкого убил Каннегиссер, мой близкий друг. В сообщениях об убийстве назван он был правым эсером. Весьма возможно, что и ко мне, как к другу Каннегиссера, придут с обыском. У меня ничего «такого» нет. Но на кухне у меня найдут две корзины с книгами, принадлежащими другому эсеру Д. какие это книги – я не знаю. И нет ли там, кроме книг, каких-нибудь писем, документов? Корзины были заперты. Мы долго рассуждали – вскрывать их или не вскрывать. Решили все-таки вскрыть. Было уже довольно поздно.

В одной корзине, действительно, были книги, но в другой…

Она была вся набита одной и той же листовкой, сотнями экземпляров ее. Вероятно, это было целое нелегальное издание, которое вовремя не было распространено: «Товарищи, все против захватчиков власти! Грудью за Учредительное собрание!»

Поздно. Час или два ночи. Если придут с обыском, то придут скоро. В квартире центральное отопление. Плита модернизованная, бумаги «не берет». Только в одной комнате камин, поставленный для живописности. Как в нем сожжешь всю эту груду? Сколько часов на это понадобится? И не лучше ли оставить корзины как есть? И если найдут, как есть, рассказать, откуда они, чем быть застигнутым «за работой»?..

Мы все-таки стали жечь. Жгли до утра и, конечно, сожгли не больше трети. С обыском ко мне не пришли: в записной книжке Каннегиссера не было моего адреса. Он и так его отлично помнил. Те, чьи адреса в ней оказались, были арестованы той же ночью. Кто просидел три месяца, кто пять. А ведь ни у кого из них не нашли решительно ничего, даже пустяка какого-нибудь, не то, что корзин с эсеровскими прокламациями.

Георгий Иванов


* * *

Я люблю безнадежный покой,
В октябре — хризантемы в цвету,
Огоньки за туманной рекой,
Догоревшей зари нищету...

Тишину безымянных могил,
Все банальности «Песен без слов»,
То, что Анненский жадно любил,
То, чего не терпел Гумилев.


***

Ликование вечной, блаженной весны.
Упоительные соловьиные трели
И магический блеск средиземной луны
Головокружительно мне надоели.

Даже больше того. И совсем я не здесь,
Не на юге, а в северной царской столице.
Там остался я жить. Настоящий. Я - весь.
Эмигрантская быль мне всего только снится -
И Берлин, и Париж, и постылая Ницца.

...Зимний день. Петербург. С Гумилёвым вдвоём,
Вдоль замёрзшей Невы, как по берегу Леты,
Мы спокойно, классически просто идём,
Как попарно когда-то ходили поэты.


***************************************

Варлам Шаламов


ЖАР-ПТИЦА

Ты — витанье в небе черном,
Бормотанье по ночам,
Ты — соперничество горным
Разговорчивым ключам.

Ты — полет стрелы каленой,
Откровенной сказки дар
И внезапно заземленный
Ослепительный удар.

Чтоб в его мгновенном свете
Открывались те черты,
Что держала жизнь в секрете
Под прикрытьем темноты.


АВВАКУМ В ПУСТОЗЕРСКЕ

Не в бревнах, а в ребрах
Церковь моя.
В усмешке недоброй
Лицо бытия.

Сложеньем двуперстным
Поднялся мой крест,
Горя в Пустозерске,
Блистая окрест.

Я всюду прославлен,
Везде заклеймен,
Легендою давней
В сердцах утвержден.

Сердит и безумен
Я был, говорят,
Страдал-де и умер
За старый обряд.

Нелепостей этот
Людской приговор:
В нем истины нету
И слышен укор.

Ведь суть не в обрядах,
Не в этом — вражда.
Для Божьего взгляда
Обряд — ерунда.

Нам рушили веру
В дела старины,
Без чести, без меры,
Без всякой вины.

Что в детстве любили,
Что славили мы,
Внезапно разбили
Служители тьмы.

В святительском платье,
В больших клобуках,
С холодным распятьем
В холодных руках

Нас гнали на плаху,
Тащили в тюрьму,
Покорствуя страху
В душе своему.
Читать далее...