Памятник.

Поставим памятник
в конце длинной городской улицы
или в центре широкой городской площади,
памятник,
который впишется в любой ансамбль,
потому что он будет
немного конструктивен и очень реалистичен.
Поставим памятник,
который никому не помешает.

У подножия пьедестала
мы разобьем клумбу,
а если позволят отцы города, --
небольшой сквер,
и наши дети
будут жмуриться на толстое
оранжевое солнце,
принимая фигуру на пьедестале
за признанного мыслителя,
композитора
или генерала.

У подножия пьедестала -- ручаюсь --
каждое утро будут появляться
цветы.
Поставим памятник,
который никому не помешает.
Даже шоферы
будут любоваться его величественным силуэтом.
В сквере
будут устраиваться свидания.
Поставим памятник,
мимо которого мы будем спешить на работу,
около которого
будут фотографироваться иностранцы.
Ночью мы подсветим его снизу прожекторами.

Поставим памятник лжи.

Если ты потерял все, чем дорожил, и встал по ту сторону закона; если обезьяна ведет с тобой философские разговоры, а маньяк-начальник отрезает тебе ухо – не отчаивайся. Это твой путь к просветлению. Сядь на берегу моря, выпей виски и расслабься. Когда жизнь катится в пропасть, подтолкни ее. Когда реальность выворачивается наизнанку, пошли ее к черту.

Вы правы, граница между идеей и предметом может быть весьма расплывчатой, но давайте не будем расстегивать эту пару штанов. Галилей поступал мудро, сбрасывая с высоты не идеи, а предметы, и устроителям конференции тоже было бы лучше ограничиться сферой материальных объектов. В нормальном диапазоне восприятия поведение предметов вполне предсказуемо. Исключая вероятность того, что в плохих руках практически любой предмет, включая эту книгу, способен превратиться в главный вещдок по делу об убийстве, а также не принимая во внимание более интересный вариант, согласно которому каждый объект может жить своей тайной жизнью, мы можем с уверенностью сказать, что предметы (они же объекты) в нашем привычном понимании довольно стабильны, тогда как для идей характерны изменчивость и непостоянство. Риск неправильного истолкования идей не просто существует, идеи прямо-таки напрашиваются на это сами. Чем лучше идея, тем капризнее она себя ведет. Вот поэтому только самые прекрасные теории становятся догмами, в результате чего свежая, актуальная, полезная для человечества идея превращается в нечто заскорузлое и смертельно опасное. Между прочим, трансформация идей в догмы не менее опасна, чем превращение водорода в гелий, урана – в свинец, целомудрия – в развращенность, причем процесс почти так же неостановим.

Проблема возникает на вторичном уровне, и связана она не с автором или разработчиком идеи, а с теми, кого эта идея привлекла, кто принял ее, кто цепляется за нее, пока не обломает все ногти, и кто лишен фантазии, гибкости мышления, представления о сути идеи и, что страшнее всего, не обладает чувством юмора, чтобы сохранить ее первоначальный дух. Идеи создаются учителями, догмы – их последователями, а Будду, как всегда, убивают посреди дороги.

Существует один очень неприятный и, к сожалению, крайне распространенный недуг под названием «суженное поле зрения». За все беды, приносимые этим заболеванием, его стоило бы поставить первым номером в черном списке ВОЗ. Суженное поле зрения, или попросту зашоренность, – это болезнь, при которой восприятие ограничено невежеством и искажено корыстными интересами. Возбудитель инфекции – оптический грибок, который начинает интенсивно размножаться, если мозг менее активен, чем это. Осложнения болезни проявляются в виде склонности к политике. Когда хорошую идею пропускают через фильтры и компрессоры стандартной зашоренности, идея не только теряет в весе и ценности, но и приобретает иную, догматическую конфигурацию, то есть встает с ног на голову и производит эффект, совершенно противоположный задуманному.

Вот так идеи любви, высказанные Иисусом, превратились в пагубные клише христианства. Именно поэтому закончились крахом практически все революции в истории: угнетенные, захватив власть, мгновенно становятся угнетателями и используют тоталитаристскую тактику якобы для «защиты революции». По той же причине меньшинство, ратующее за искоренение предрассудков, делается нетерпимым, меньшинство, выступающее за мир, – воинствующим, требующее равенства – ханжеским, а призывающее к свободе – враждебным ко всему остальному миру (обратите внимание, первый признак подавления собственных желаний – повышенная нервозность).

Ладно, ладно, давай не о смысле жизни; больше вообще ни о чём таком.
Лучше вот о том, как в подвальном баре со стробоскопом под потолком пахнет липкой самбукой и табаком.
В пятницу народу всегда битком,
и красивые, пьяные, и не мы выбегают курить - он в ботинках, она на цыпочках, босиком.
У неё в руке босоножка со сломанным каблуком,
Он хохочет так, что едва не давится кадыком.

Чёрт с ним, с мироустройством - всё это бессилие и гнилье.
Расскажи мне о том, как красивые и не мы приезжают на юг, снимают себе жилье,
Как старухи передают ему миски с фруктами для неё,
И какое таксисты - бессовестное жульё,
И как тётка снимает у них во дворе с верёвки свое негнущееся белье,
деревянное от крахмала.
Как немного им нужно, счастье моё,
как мало.

Расскажи мне о том, как постигший важное – одинок,
Как у загорелых улыбки белые, как чеснок,
И про то, как первая сигарета сбивает с ног,
Если её выкурить натощак.
Говори со мной о простых вещах:

Как пропитывают влюблённых густым мерцающим веществом,
И как старики хотят продышать себе пятачок в одиночестве,
Как в заиндевевшем стекле автобуса
протереть его рукавом,
Говоря о мёртвом, как о живом

Как красивые и не мы в первый раз целуют друг друга в мочки, несмелы, робки,
Как они подпевают радио, стоя в пробке,
Как несут хоронить кота в обувной коробке,
Как холодную куклу, в тряпке,
Как на юге у них звонит, а они не снимают трубки,
Чтобы не говорить, тяжело дыша: «Мама, всё в порядке!»;
Как они называют будущих сыновей всякими идиотскими именами -
Слишком чудесные и простые,
чтоб оказаться нами

Расскажи мне, мой свет, как она забирается прямо в туфлях к нему в кровать
и читает «Терезу батисту, уставшую воевать»,
и закатывает глаза, чтоб не зареветь;
И как люди любят себя по-всякому убивать,
чтобы не мертветь

Расскажи мне о том, как он носит очки без диоптрий, чтобы казаться старше,
Чтобы нравиться билетёрше,
вахтёрше,
папиной секретарше;
Но, когда садится обедать с друзьями и предаётся сплетням,
Он снимает их, становясь почти Семнадцатилетним

Расскажи мне о том, как летние фейерверки над морем вспыхивают, потрескивая,
Почему та одна фотография, где вы вместе, всегда нерезкая,
Как одна смс делается эпиграфом
долгих лет унижения; Как от злости челюсти стискиваются так, словно ты алмазы в мелкую пыль дробишь ими,
Почему мы всегда чудовищно переигрываем,
Когда нужно казаться всем остальным счастливыми,
Разлюбившими

Почему у всех, кто указывает нам место, пальцы вечно в слюне и сале,
Почему с нами говорят на любые темы,
кроме самых насущных тем,
Почему никакая боль всё равно не оправдывается тем,
Как мы точно о ней когда-нибудь написали

Расскажи мне, как те, кому нечего сообщить, любят вечеринки, где много прессы -
Все эти актрисы,
метрессы,
праздные мудотрясы
жаловаться на стрессы,
решать вопросы,
наблюдать за тем, как твои кумиры обращаются в человеческую труху.
Расскажи мне, как на духу,
почему к красивым когда-то нам приросла презрительная гримаса,
Почему мы куски бессонного злого мяса
или лучше о тех, у мыса

Вот они - сидят у самого моря в обнимку,
ладони у них в песке,
и они решают, кому идти руки мыть и спускаться вниз,
просить ножик у рыбаков, чтоб порезать дыню и ананас
Даже пахнут они - гвоздика или анис -
совершенно не нами,
значительно лучше нас.

Мне показалось, я слышу стук, посмотрел на часы - было всего лишь час тридцать дня, господи боже мой, я влез в старый халат (я всегда спал нагишом, пижамы мне казались нелепыми) и открыл одно из разбитых боковых окошек у двери.
- Ну что еще? - спросил я. Это был Безумец Джимми.
- Ты что, спал?
- Да, а ты?
- Нет, я стучал.
- Заходи.
Он приехал на велосипеде. И имел на голове новую панаму.
- Нравится моя новая панама? Тебе не кажется, что я просто красавец?
- Нет.
Он уселся на мою кушетку и принялся смотреться в высокое зеркало позади моего кресла, то так, то сяк дергая свою шляпу. Он принес два бумажных пакета. В одном была непременная бутылка портвейна. Другой он опорожнил на низкий
столик - ножи, вилки, ложки; маленькие куклы - за коими последовала металлическая птичка (бледно-голубая, со сломанным клювом и облупившейся краской) и прочие, не менее разнообразные виды хлама. Этим дерьмом - сплошь краденым - он торговал в разных хипповых и торчковых лавчонках на бульварах Сансет и Голливуд - то есть в бедняцких кварталах этих бульваров, где жил и я, где жили мы все. Точнее, мы жили поблизости - в полуразрушенных дворах, гаражах, на чердаках, а то и ночевали на полу у временных друзей.
Между тем Безумец Джимми считал себя художником, а я считал, что его картины никуда не годятся, и ему об этом сказал. К тому же он сказал, что и мои картины никуда не годятся. Не исключено, что правы были мы оба.
Но дело в том, что Безумец Джимми был и впрямь какой-то заебанный. Его глаза, уши и нос сплошь состояли из недостатков. В обоих ушных отверстиях какая-то сера; слизистая оболочка носа слегка воспалена. Безумец Джимми точно знал что надо красть для продажи в этих лавчонках. Воришка из него вышел насколько превосходный, настолько же и мелкий. Но его дыхательная система: верхняя граница как правого, так и левого легкого - какие-то хрипы и гиперемия. Когда он не курил сигарету, он скручивал косяк или присасывался к своей бутылке вина. Систола на диастолу у него составляли 112 на 78, что давало сердечное давление в размере 34. С женщинами он был хорош, но содержание гемоглобина у него было очень низкое; кажется, 73, нет - 72 процента. Как и все мы, выпивая, он не закусывал, а выпить любил.
Безумец Джимми непрестанно возился перед зеркалом с панамой, издавая отрывистые благоговейные звуки. Он улыбался самому себе. Зубы его сплошь состояли из недостатков, а слизистые оболочки рта и гортани были воспалены.
Потом он отхлебнул вина из-под своей идиотской шляпы, а это заставило меня пойти и взять два пива для себя.
Когда я вернулся, он сказал:
- Ты дал мне новое имя - теперь я не "Сумасшедший Джимми", а "Безумец Джимми". Я думаю, ты прав - "Безумец Джимми" намного лучше.
- Но ты ведь и вправду сумасшедший, - сказал я ему.
- Откуда у тебя на правой руке эти две большие дыры? - спросил Безумец Джимми. - Похоже, все мясо сгорело. Даже кости почти видны.
- Я был под мухой, лежал в постели и пытался читать "Кенгуру" Д.Г.Лоуренса. Рука у меня запуталась в шнуре, я дернул, и прямо на руку свалился светильник. Пока я эту по-ебень отдирал, лампочка меня едва заживо не сожгла. Это была стоваттная лампа "Дженерал Электрик".
- А к своему доктору ты ходил?
- Мой доктор плевать на меня хотел. Я только и делаю, что сижу у него, ставлю себе диагноз, назначаю лечение, а потом выхожу и расплачиваюсь с сестрой. Он меня просто бесит. Знай себе стоит и рассказывает о том, как служил в нацистской армии. Его, видишь ли, взяли в плен французы, а пленных нацистов они возили в лагерь в товарных вагонах, вот гражданское население и поливало ни в чем неповинных бедолаг бензином, забрасывало вонючими химическими гранатами и использованными презервативами с муравьиным ядом. Осточертели мне его россказни...
- Смотри! - воскликнул Безумец Джимми, показывая на столик.
- Смотри, какое столовое серебро! Настоящая старина!
Он протянул мне ложку.
- Слушай, - сказал он, - твой халат обязательно должен так распахиваться?
Я швырнул ложку на столик.
- В чем дело? Ты что, никогда мужского члена не видел?
- А яица ?! они у тебя такие большие и волосатые! Жуть!
Я не стал запахивать халат. Не люблю, когда мне приказывают.
Опять он уселся и принялся теребить свою панаму. Ох уж эта его идиотская панама и его учащенная пульсация над точкой Макбёрни (аппендиксом). К тому же прощупывается мягкая нижняя граница печени. В селезенке сплошь недостатки. Воплощение недостатков и учащенной пульсации. Учащенно пульсирует даже треклятый желчный пузырь.
- Слушай, можно от тебя позванить? - спросил Безумец Джимми?
- Звонок местный?
- Местный.
- Смотри у меня. А то прошлой ночью я едва четверых не прикончил. По всему городу за ними в машине гонялся. Наконец они подъехали к тротуару. Я остановился сзади и заглушил мотор. А у них двигатель ты и работал, только до меня это не дошло. Когда я вышел, они поехали. Весьма огорчительно.
- Они что, звонили от тебя в другой город?
- Нет. Я их и знать не знал. Дело было совсем в другом.
- У меня разговор по местной линии.
- Тогда звони, мать твою.
Я прикончил первое пиво и с размаху зашвырнул пустую бутылку в большой деревянный ящик (размером с гроб), стоявший посреди комнаты. Хотя домовладелец выдавал мне два помойных ведра в неделю, вместить туда весь мусор можно было, лишь разбив все бутылки. Я был единственным в округе обладателем двух помойных ведер, но ведь, как говорится, в своем деле каждый талантлив.
Одна неувязочка: я всегда любил ходить босиком, а часть стекла от битых бутылок все-таки летела на ковер, и осколки впивались мне в ноги. Это моего доброго доктора тоже бесило - каждую неделю приходилось выковыривать эту гадость, пока в приемной какая-нибудь милая старая дама помирала от рака, - вот я и научился самолично вырезать большие осколки, а тем, что помельче, предоставлял полную свободу действий.
Конечно, если ты не слишком навеселе, ты чувствуешь, как они впиваются, и тут же их достаешь. Это лучший вариант. Тот час же выдергиваешь осколок, кровь бьет тонкой струйкой, как сперма, и ты чувствуешь, как в тебе начинает просыпаться герой - то есть во мне.
Безумец Джимми держал в руке телефонную трубку и с удивлением ее разглядывал.
- Она не отвечает.
- Тогда положи трубку, засранец!
- А телефон звонит себе и звонит.
- Последний раз говорю, положи трубку! Он положил.
- Вчера ночью одна бабенка у меня на физиономии сидела. Двенадцать часов. Когда я из-под ее задницы выглянул, уже солнце вставало. Старина, у меня такое чувство, будто язык пополам разорван, такое чувство, будто язык раздвоен.
- Вот было бы классно!
- Ага. Я мог бы обрабатывать сразу две мохнатки.
- Вот именно. И Казанова бы в гробу обосрался.
Он возился со своей панамой. Что до прямой кишки, то у него обнаружились некоторые симптомы геморроидальной ткани. Очень плотный ректальный сфинктер. Панамский Малыш. Простата несколько увеличена и мягкая на ощупь.
Потом бедный разъебай встрепенулся и вновь набрал тот же номер.
Он возился со своей панамой.
- Звонит себе и звонит, - сказал он.
Так он и сидел, вслушиваясь в гудки, скелетно-мышечная система напрочь заёбана - я имею в виду дерьмовую осанку (кифоз). Не исключена аномалия на уровне пятого позвонка (нижняя часть позвоночного столба).
Он возился со своей панамой.
- Звонит себе и звонит.
Я подошел и положил трубку.
Потом я вскрикнул:
- А, черт!
- В чем дело, старина?
- Стекло! Всюду стекло на этом ебучем полу!
Я стоял на одной ноге и выковыривал из другой стекло.
На сей раз стеклышко было со вкусом. Оно задело фурункулы.
Тут же хлынула кровь.
Я добрался до кресла, взял старую, заляпанную красную
тряпку, которой обычно вытирал кисти, и перевязал ею свою
кровоточащую пятку.
- Тряпка-то грязная, - сказал Безумец Джимми.
- Мозги у тебя грязные, - сказал я.
- Прошу тебя, запахни халат!
- Смотри, - сказал я. - Видишь?
- Вижу, вижу. Потому и прошу тебя его запахнуть.
- Ну ладно, черт с тобой.
Весьма неохотно я набросил халат на свои гениталии. По ночам гениталии может выставлять напоказ любой. В два часа дня пополудни для этого требовалась некоторая наглость.
- Слушай, - сказал Безумец Джимми, - тебе известно, что на днях в Уэствуд-вилледже ты обоссал полицейскую машину?
- А они-то где были?
- Ярдах в пятидесяти оттуда, о чем-то там договаривались.
- А может, дрочили друг другу?
- Может быть. Но этого тебе показалось мало. Тебе понадобилось вернуться и нассать на машину еще раз.
Бедняга Джимми. И впрямь заёбанный. Первый, пятый и шестой (шейные) смещены.
К тому же наблюдалось ослабление правого пахового кольца.
А он еще был недоволен тем, что я обоссал полицейскую машину.
- Ну ладно, Джимми, по-твоему, ты выше всякого там дерьма, да? Со своим мешочком краденых безделушек. Так вот, я должен тебе кое-что сказать!
- Что? - спросил он, глядя в зеркало и вновь теребя панаму. Потом он присосался к своей бутылке вина.
- Тебя разыскивает суд! Может, ты и не помнишь, но ты сломал Мэри ребро, а через пару дней вернулся и вмазал ей по физиономии.
- Меня разыскивает СУД? СУД? Э, нет, старина, ты же не хочешь сказать, что меня и вправду разыскивает СУД?
Я швырнул вторую бутылку в стоявший посреди комнаты огромный деревянный ящик.
- Да, мой мальчик, ты совсем спятил, тебе нужна помощь. А Мэри подала на тебя в суд за изнасилование и оскорбление действием...
- Что такое "оскорбление действием"?
Я засеменил за двумя новыми бутылками пива, вернулся.
- Слушай, засранец, ты прекрасно знаешь, что такое "оскорбление действием"! Ты же не всю жизнь катался на велосипеде!
Я посмотрел на него. Кожа у него была немного суховата и утратила природную эластичность. К тому же я знал, что на левой ягодице (в центре) у него небольшая опухоль.
- Но я не могу понять, при чем тут СУД! Что за чертовщина?! Да, мы немного повздорили. Вот я и уехал к Джорджу в пустыню. Мы тридцать дней пили портвейн. Когда я вернулся, она принялась на меня ОРАТЬ! Видел бы ты ее! Ничего плохого я не хотел. Просто надавал ей по толстой заднице да по сиськам...
- Она боится тебя, Джимми. Ты больной человек. Я тебя хорошо изучил. Сам знаешь, когда я не дрочу и не валяюсь в отрубе, я читаю книги, самые разные книги. Ты умалишенный, друг мой.
- Но мы так с ней дружили! Она даже хотела поебаться с тобой, но с тобой она ебаться не стала бы, потому что любила меня. Так она мне сказала.
- Но, Джимми, когда это было! Ты не представляешь себе, как все меняется. Мэри - превосходная женщина. Она...
- Ради Бога! Запахни халат! ПОЖАЛУЙСТА!
- Ого! Извини.
Бедняга Джимми. Его генитальная система - сосуды левого канала, да и отчасти правого, напоминают некий шрам или спайку. Вероятно, результат какой-то старой патологии.
- Я позвоню Анне, - сказал он. - Анна - лучшая подруга Мэри. Она должна знать. Зачем Мэри понадобилось подавать на меня в суд?
- Тогда звони, мать твою.
Джимми поправил перед зеркалом панаму, потом набрал номер.
- Анна? Джимми. Что? Нет, этого не может быть! Хэнк мне только что рассказал. Слушай, я в эти игры не играю. Что? Нет, ребро я ей не сломал! Я только надавал ей по толстой заднице и по сиськам. Ты хочешь сказать, она действительно идет в суд? Ну а я не пойду. Я уезжаю в Джером, Аризона. Снял жилье. Двести двадцать пять в месяц. Я только что нажил двенадцать тысяч долларов на продаже большого участка земли... Да заткнись ты, черт тебя подери, опять ты про этот СУД! Знаешь, что я сейчас сделаю? Я прямо СЕЙЧАС пойду к Мэри! Я поцелую ее и изжую ей все губы! Я один за другим съем все волоски на ее лобке! Плевать я хотел на суд! Я запихну ей в жопу, под мылки, промеж сисек, в рот, в...
Джимми взглянул на меня.
- Положила трубку.
- Джимми, - сказал я, - тебе надо промыть уши. У тебя обнаруживаются явные симптомы эмфиземы. Начни делать зарядку и бросай курить. Тебе необходимо лечить позвоночник. У тебя ослаблено паховое кольцо, поэтому старайся не поднимать тяжести и не напрягаться при стуле...
- Что за бред?
- Опухоль у тебя на ягодице напоминает веррукулез.
- Что это за веррукулез?
- Бородавка, мать твою.
- Сам ты бородавка, мать твою.
- Да, - сказал я, - где ты взял велосипед?
- У Артура. У Артура полно дряни. Пойдем к Артуру, курнем дряни.
- Не люблю я Артура. Он весь такой тонкий, обидчивый. Некоторые тонкие, обидчивые люди мне нравятся. Артур к ним не относится.
- На будущей неделе он едет на шесть месяцев в Мексику.
- Многие из этих тонких, обидчивых типов вечно куда-нибудь едут. А что на этот раз? Субсидия?
- Да, субсидия. Но рисовать он не умеет.
- Знаю. Зато он лепит статуи, - сказал я.
- Не нравятся мне его статуи, - сказал Панамский Малыш.
- Слушай, Джимми, Артур мне может не нравится, но его статуи мне были очень близки.
- Но это же сплошь старье... дерьмо греческое... тетки с большими сиськами и толстыми жопами, в ниспадающих одеждах. Борцы, хватающие друг друга за члены и бороды. Что в этом хорошего, черт подери?
Итак, читатель, забудем на минутку о Безумце Джимми и займемся Артуром - что особого труда не составит, - я имею в виду еще и манеру, в которой пишу: я не могу перескакивать с темы на тему, а вы можете скакать за мной, и все это не будет иметь никакого значения, сами увидите.
Так вот, секрет Артура состоял в том, что он лепил их слишком большими. Просто величественными. Весь этот ебучий цемент. Самые маленькие его мужчины и женщины маячили над вами на высоте восьми футов в солнечном или лунном свете, а то и в смоге - в зависимости от того, когда вы приходили.
Как-то ночью я пытался попасть к нему с черного хода, а кругом были все эти цементные люди, все эти огромные цементные люди стояли себе во дворе. Некоторые ростом футов двенадцать, а то и четырнадцать. Громадные груди, мохнатки, яйца, болты - по всему участку. Как раз перед этим я дослушал "Любовный напиток" Доницетти. Это не помогло. Все равно я казался себе кем-то вроде пигмея в аду. Я принялся орать: "Артур, Артур, помоги!" Но он тащился под травкой или чем-то еще, а может, это я тащился. Как бы то ни было, меня охватывает адский ужас.
Ну что ж, во мне шесть футов и 232 фунта, поэтому я попросту выполняю блокировку против самого здоровенного сукина сына.
Я напал на него сзади, когда он меня не видел. И он рухнул лицом вниз, я не шучу - он УПАЛ! Это слышал весь город.
Потом, просто из любопытства, я его перевернул, и, само собой, отломал ему болт и яйцо, а другое яйцо аккуратно раскололось пополам; отвалился еще кусок носа и почти полбороды.
Я чувствовал себя убийцей.
Потом Артур вышел и сказал: "Хэнк, рад тебя видеть!"
А я сказал: "Извини за шум, Apт, но я наткнулся там на одного из твоих маленьких любимчиков, а у разъебая заплетались ноги, он рухнул и развалился на части".
А он сказал: "Ничего страшного".
Короче, я вошел, и мы всю ночь курили дрянь. А следующее, что я помню, - это встало солнце, и я еду в своей машине - часов в девять утра, - причем ехал я, не обращая внимания ни на стоп-сигналы, ни на красный свет. Обошлось без происшествий. Мне даже удалось поставить машину в полутора кварталах от дома, где я жил.
Но, добравшись до своей двери, я обнаружил в кармане тот самый цементный член. Треклятая штуковина была не меньше двух футов длины. Я спустился вниз и сунул ее в почтовый ящик домовладелице, но при этом большая часть осталась торчать наружу - непреклонная и бессмертная, увенчанная громадной залупой елда ждала, как поступит с ней почтальон.
Ну ладно, вернемся к Безумцу Джимми.
- Но я серьезно, - сказал Безумец Джимми. - Я что, действительно нужен в СУДЕ? В СУДЕ?
- Слушай, Джимми, тебе действительно нужна помощь. Я отвезу тебя в Паттон или в Камарилло.
- Ах, надоела мне зга шокотерапия... Бррррр!!! Бррррр!!!
Безумец Джимми всем телом задергался в кресле, вновь проходя курс лечения.
Потом он поправил перед зеркалом свою новую панаму,
улыбнулся, встал и опять подошел к телефону.
Он набрал номер, посмотрел на меня и сказал:
- Звонит себе и звонит.
Он просто положил трубку и набрал номер еще раз.
Все они приходят ко мне. Даже доктор мой мне звонит. "Христос был величайшим психоаналитиком, величайшей личность - утверждал, что он Сын Божий. Вышвырнул из храма менял. Конечно, это было Его ошибкой. Его таки схватили за жопу. Даже ноги сдвинуть попросили, чтобы гвоздь сэкономить. Какое дерьмо".
Все они приходят ко мне. Есть один малый по фамилии то ли Ренч, то ли Рейн - нечто в этом роде, - так он всегда приходит со спальным мешком и грустной историей. Он кочует между Беркли и Нью-Орлеаном. Туда и обратно. Раз в два месяца. И еще он сочиняет скверные, старомодные рондо. Каждый раз, как он приезжает (или, как у них принято говорить, "вламываться"), я попадаю на пятерку и (или) пару зелененьких, если не считать того, что он выпьет и съест. Я не против, но эти люди должны понять, что мне тоже нелегко оставаться в живых.
Вот вам, короче, Безумец Джимми и вот вам, короче, я.
Или вот вам Макси. Макси намерен перекрыть все канализационные трубы в Лос-Анджелесе, дабы способствовать Делу Народа. Ну что ж, следует признать, это чертовски благородный жест. Но, Макси, дружище, говорю я, сообщи мне, когда ты намерен перекрыть все сточные трубы. Я всей душой за Народ. Мы же старые друзья. Неделей раньше я уеду из города.
Макси никак не может понять одного: Дела и Говно - разные вещи. Морите меня голодом, но не перекрывайте путь моему говну, не отключайте говнопровод. Помню, как-то раз мой домовладелец уехал из города, решив провести чудесный двухнедельный отпуск на Гавайях. Прекрасно!
На другой день после его отъезда у меня засорился туалет. Поскольку я очень боялся говна, я завел собственную личную пробивалку. Я пробивал, пробивал, но ничего не вышло.
Тогда я обзвонил своих собственных личных друзей, а я из тех, у кого личных друзей не так уж много, и даже если они есть, то у них нет туалетов, не говоря уж, о телефоне... чаще всего у них вообще ничего нет.
Короче, я позвонил одному-двоим из тех, кто имел туалет. Они были очень любезны.
- Конечно, Хэнк, в любое время можешь посрать у меня.
Их приглашениями я не воспользовался. Возможно, дело былo в том, как они это сказали. Короче, домовладелец мой отправился любоваться гавайскими танцовщиками, а эти ебучие какашки кружили себе по поверхности воды и смотрели на меня.
И вот каждый вечер мне приходилось срать, а потом вылавливать из воды говно, заворачивать его в вощеную бумагу, засовывать в бумажный пакет, садиться в машину и ездить по городу, подыскивая место, куда бы его выбросить.
Чаще всего, поставив машину с работающим двигателем посреди дороги, я попросту швырял треклятые какашки через стену, любую стену. Я старался действовать непредвзято, однако самым тихим местом мне показался один дом престарелых, и, если не ошибаюсь, я по меньшей мере трижды одаривал их своим коричневым мешочком с говном.
А иногда я предпочитал, не останавливаясь, попросту открывать окошко и швырять говно на дорогу, как другие, допустим, стряхивают пепел или выбрасывают парочку сигарных окурков.
Если уж говорить о говне, то запора я всегда боялся куда больше, чем рака. (К Безумцу Джимми мы еще вернемся. Слушайте, я же говорил, что пишу в такой манере). Стоит мне один день не посрать, и я уже никуда не могу пойти, ничего не в состоянии делать - когда это случается, меня охватывает такое отчаяние, что с целью прочистить организм и вновь заставить его работать я пытаюсь отсосать собственный хуй. Если вы когда-нибудь пытались отсосать собственный хуй, вам должно быть знакомо чудовищное напряжение в спине, шейных позвонках, в каждой мышце, во всем. Вы поглаживаете член, пока он не достигнет максимального размера, потом в прямом смысле складываетесь вдвое, точно вас вздернули на дыбу, при этом ноги вы забрасываете за голову и обхватываете ими прутья кроватной спинки, задний проход бьется, как подыхающий на морозе воробушек, все подтянуто к вашему огромному пивному животу, все мышечные ткани разорваны в хлам, но б о л ь н о делается оттого, что не хватает вам не фута-другого - вам не хватает одной восьмой дюйма, - кончик вашего языка так близок к кончику вашего хуя, но с тем же успехом он мог бы быть удален на целую вечность или на сорок миль. Бог, или кто там, черти его раздери, знал, что Он делал, когда нас лепил.
Но вернемся к душевнобольным.
Джимми только и делал, что без конца набирал один и тот же номер - с часу тридцати до шести, когда я не выдержал. Нет, когда я не выдержал, было шесть тридцать. Да и какая разница? Короче, после семьсот сорок девятого звонка я, наплевав на распахнувшийся халат, подошел к Безумцу Джимми, вырвал у него из рук трубку и сказал:
- Хватит.
Я слушал сто вторую симфонию Гайдна. Пива мне вполне хватило бы до утра. А Безумец Джимми начинал мне надоедать. Он был невеждой. Назойливой мухой. Крокодильим хвостом. Дерьмом собачьим на сене.
Он посмотрел на меня.
- Суд? По-твоему, она хочет притащить меня в суд? Нет, и не верю в те игры, в которые играют люди...
Пошлятина. И сера в ушах.
Тогда я зевнул и позвонил Иззи Стайнеру, его лучшему другу, который сбагрил его мне. Иззи Стайнер считал себя писателем. Я сказал, что он писать не умеет. Он сказал, что я писать не умею. Не исключено, что один из нас был прав. Или не прав. Вам судить.
Иззи был упитанным молодым евреем, весившим фунтов шесть при росте в пять футов пять дюймов на цыпочках - толстые руки, толстые запястья, подергивающаяся голова на бычьей шее; крошечные глазки и очень неприятный рот - всего лишь маленькое отверстие в голове, свистом прославлявшее Иззи Стайнера и непрерывно поглощавшее пищу: куриные крылышки, папки, индейки, длинные батоны хлеба, паучий помет - все что угодно, все, что лежало неподвижно достаточно долго, чтобы он успел заграбастать.
- Стайнер?
- Э-э?
- Стайнер?
- Ням...
Он готовился стать раввином, но становиться раввином ему не хотелось. Хотелось ему лишь есть и делаться толще и толще. Отлучись вы на минутку поссать, вернувшись, вы зашли бы свой холодильник пустым, а он стоял бы себе и, бросал на вас жадные, виноватые взгляды, подъедал последниекрошки. Лишь одно спасало от полного разгрома при появлении Иззи: он не ест сырого мяса - недожаренное он любит, даже очень, но сырого не ест.
- Слушай, доедай свой кусок. Мне надо тебе кое-что сказать.
Я слушал, как он жует. Звук бал такой, точно в соломе еблась дюжина кроликов.
- Послушай, старина. У меня Безумец Джимми. Это твой приятель. Он приехал на велосипеде. Приходи сюда. Скорей. Мое дело предупредить. Он твой друг. Ты его единственный друг. Лучше приходи скорей. Убери его отсюда, убери его прочь с глаз моих. Еще немного, и я за себя не ручаюсь.
Я положил трубку.
- Ты звонил Иззи? - спросил Джимми.
- Ага. Он твой единственный друг.
- О Господи! - сказал Безумец Джимми, после чего он принялся запихивать в мешок свои ложки с побрякушками и деревянными куклами, а потом рванул к своему велосипеду и спрятал все это в багажник.
Бедняга Иззи уже был в пути. Танк. Маленькое воздушно-ротовое отверстие, всасывающее небо. Заёбан он был, главным образом, на Хемингуэе, Фолкнере и второстепенной смеси Мейлера с Малером.
И вот внезапно возник Иззи. Он никогда не входил. Казалось, он попросту плавно влетает в дверь. Я хочу сказать, что он приносился на маленьких воздушных подушках - голодный и почти, черт возьми, неукротимый.
И тут он узрел Безумца Джимми и его бутылку вина.
- Мне нужны деньги, Джимми! Встань! Иззи вывернул карманы Джимми и порвал их, но ничего не нашел.
- Ты чего, старина? - спросил Безумец Джимми.
- Когда мы прошлый раз подрались, Джимми, ты порвал мне рубашку, старина. Ты порвал мне брюки. Ты должен мне пять долларов за брюки и три доллара за рубашку.
- Отьебись, старина, не рвал я твоей ебучей рубашки.
- Заткнись, Джимми, предупреждаю тебя!
Иззи помчался к велосипеду и принялся рыться в мешке, который висел на багажнике. Он вернулся с бумажным пакетом. Вывалил его содержимое на столик.
Ложки, ножи, вилки, резиновые куклы... резные деревянные фигурки...
- Эта дрянь ни черта не стоит!
Иззи опять умчался к велосипеду и еще немного покопался в бумажных пакетах.
Безумец Джимми подошел к столику и принялся запихивать свой хлам обратно в пакет.
- Одно серебро стоит двадцать зелененьких! Видишь, какой он засранец?
- Ага.
В этот момент примчался Иззи.
- Джимми, на велосипеде у тебя нет ни черта! Ты должен мне восемь зелененьких, Джимми. Слушай, когда в прошлый раз я набил тебе морду, ты порвал мне одежду!
- Ёб твою мать!
Джимми еще раз поправил перед зеркалом свою новую панаму.
- Посмотри на меня! Смотри, какой я красавец!
- Ага, вижу, - сказал Иззи, после чего подошел к Джимми, взял панаму и порвал ее, проделав с одной стороны полей большую дыру. Потом он сделал узкую прореху с другой стороны и вновь водрузил панаму на голову Джимми. Джимми уже не смотрелся красавцем.
- Дай мне липкую ленту, - сказал Джимми. - Мне надо починить шляпу.
Иззи походил, отыскал липкую ленту, запихнул ее ошметки в дыру, потом целую кучу ленты извел на прореху, но почти ничего не заклеил, а длинный кусок повис через край, болтаясь перед самым носом у Джимми.
- Зачем я нужен в суде? Я в игры не играю! Что за чертовщина!
- Ну ладно, Джимми, - сказал Иззи, - я отвезу тебя в Паттон. Ты больной человек! Тебе нужна помощь! Ты должен мне восемь долларов, ты сломал Мэри ребро, ты ударил ее в лицо... ты болен, болен, болен!
- Ёб твою мать! - Безумец Джимми встал и попытался с размаху ударить Иззи, но промазал и рухнул на пол. Иззи приподнял его и начал делать ему "ласточку".
- Не надо, Иззи, - сказал я, - ты его в клочья изрежешь. На полу слишком много стекла.
Иззи бросил его на кушетку. Безумец Джимми выбежал, прихватив свой бумажный пакет, впихнув его в багажник, а потом принялся ныть.
- Иззи, ты украл у меня бутылку вина! У меня в бумажном мешке была еще одна бутылка! Ты украл ее, сволочь! Ну отдай, она обошлась мне в пятьдесят четыре цента. У меня было шестьдесят центов, когда я ее покупал. Теперь у меня только шесть.
- Слушай, Джимми, зачем Иззи твоя бутылка вина? Кстати, что это у тебя под боком? На кушетке?
Джимми взял бутылку. Он заглянул в горлышко.
- Нет, это другая. Есть еще одна, ее Иззи взял.
- Слушай, Джимми, Иззи вина не пьет. Ему не нужна твоя бутылка. Садись-ка ты на велосипед и кати отсюда ко всем чертям вместе со своим воображаемым шестицентовиком.
- Мне ты тоже надоел, Джимми, - сказал Иззи.
- Вали отсюда. Ты свое получил.
Джимми стоял перед зеркалом, поправляя то, что осталось от панамы. Потом он вышел, сел на Артуров велосипед и укатил в лунном свете. Он пробыл у меня много часов. Уже наступила ночь.
- Совсем спятил, бедолага, - сказал я, глядя, как он
крутит педали. - Жаль мне его.
- Мне тоже, - сказал Иззи.
Потом он нагнулся и достал из-под куста бутылку вина. Мы вошли в дом.
- Пойду принесу пару стаканов, - сказал я. Я вернулся, мы сели и принялись за вино.
- Пробовал когда-нибудь отсосать собственный болт? - спросил я Иззи.
- Вернусь домой и попробую.
- Не думаю, что это возможно, - сказал я.
-Я тебе сообщу.
- Я не дотягиваю примерно на одну восьмую дюйма.Обидно.
Мы допили вино, а потом пошли к Шейки, где выпили крепкого темного пива и посмотрели бои прежних времен - мы видели, как Голландец нокаутировал Луиса; видели третий бой Зейла и Роки Джи; бой Брэддока с Баером; Демпси с Фирпо, - мы видели всех, а потом нам показали какой-то старый фильмец с Лорелом и Харди... там еще была сцена, где эти ублюдки передрались из-за одеял в купе пульмановского вагона. Только я один и смеялся. Народ на меня уставился. А я знай себе колол орешки и хохотал до упаду. Потом начал смеяться Иззи. Потом все принялись хохотать над тем, как они дерутся из-за одеял в пульмановском вагоне. Я позабыл о Безумце Джимми и впервые за много часов почувствовал себя человеком. Жить стало легче - оказывается, надо было лишь выбросить все из головы. И иметь немного денег. Пускай другие сражаются на войне, пускай садятся в тюрьму.
Мы с Иззи закрыли заведение и разошлись по домам.
Я разделся, привел себя в возбуждение, зацепился пальцами ног за прутья кровати и свернулся колесом. Все осталось по-прежнему - не хватало одной восьмой дюйма. Ну конечно, полного счастья не бывает. Я улегся поудобнее, взял "Войну и мир" Толстого, раскрыл на середине и принялся читать. Ничего не изменилось. Книжонка так и осталась премерзкой.

OCR, Spellchecker: OLEG aka GREENPIG
Чарлз Буковски " СТОИТ ЛИ ИЗБИРАТЬ СЕБЕ КАРЬЕРУ ПИСАТЕЛЯ?", из сборника рассказов " Истории обыкновеннного безумия ".

Бар. Ну конечно. Окно выходило на летное поле. Мы сидели у стойки, но бармен нас замечать не желал. В аэропортах все бармены снобы, решил я, как некогда снобами были проводники в поездах. Я намекнул Гарсону, что, вместо того, чтобы орать на бармена, чего он (бармен) и добивался, неплохо бы сесть за столик. Мы сели за столик.
Кругом разодетые воры, с довольным и глуповатым видом потягивающие выпивку, негромко переговаривающиеся, ждущие своего рейса. Мы с Гарсоном сидели и разглядывали официанток.
- Черт подери, - сказал Гарсон, - смотри, платьица-то у них так укорочены, что видны трусики.
- Гм-гм, - сказал я.
Потом мы принялись обсуждать их с критических позиций. У одной не было жопы. У другой были слишком тонкие ножки. К тому же обе были явными дурами, но важничали, как последние суки. Подошла та, что без жопы. Я велел Гарсону сделать его заказ, а потом попросил виски с водой. Она сходила за выпивкой и вернулась. Спиртное было не дороже, чем в обычном баре, но мне пришлось отвалить ей щедрые чаевые за разглядывание трусиков - так близко они маячили перед глазами.
- Боишься? - спросил Гарсон.
- Да, - сказал я. - Но чего?
- Все-таки летишь первый раз.
- Я думал, что испугаюсь. Но теперь, глядя на этих...
- я махнул рукой в направлении других столиков,
- ...теперь мне все равно...
- А как насчет публичных чтений?
- Публичные чтения я не люблю. Дурацкое занятие. Точно траншею копаешь. Лишь бы выжить.
- По крайней мере ты делаешь то, что тебе нравится.
- Нет, - сказал я, - делаю то, что нравится тебе.
- Ну ладно, по крайней мере люди оценят то, что ты делаешь.
- Надеюсь. Я бы очень не хотел, чтобы меня линчевали за чтение сонета.
Я поставил свою дорожную сумку себе между ног, порылся в ней и вновь наполнил стакан. Выпив, я заказал себе и Гарсону еще по порции.
Насчет той, что без жопы и в кружевных трусиках: мне стало интересно, носит ли она под кружевными еще одни трусики. Мы допили. Я отдал Гарсону пятерку или десятку за такси и поднялся в самолет. Не успел я сесть на свое последнее место в последнем ряду, как самолет покатил вперед. Едва не опоздал.
Казалось, самолет никак не может оторваться от земли. Рядом со мной, у окна, сидела бабуля. Вид у нее был невозмутимый, даже скучающий. Наверняка летала не меньше четырех-пяти раз в неделю - заведовала сетью борделей. Мне не удалось как следует затянуть привязной ремень, но поскольку никто из пассажиров на ремни не пожаловался, я решил, пускай себе болтается. Было бы не так стыдно вылетать из кресла, как просить стюардессу затянуть мне ремень.
Мы уже были в воздухе, а я так и не закричал. Полет проходил спокойнее, чем поездка на поезде. Никакой тряски. Тоска зеленая. Казалось, мы летим со скоростью тридцать миль в час, ни горы, ни облака и не думали уноситься вспять. Две стюардессы сновали туда-сюда и улыбались, улыбались. Одна из них оказалась весьма ничего, только вены на шее у нее были толстые, как веревки. Очень скверно. У другой стюардессы не было жопы.
Мы поели, а потом появились напитки. Один доллар. Выпить захотели не все. Чудилы дерьмовые. И тут у меня затеплилась надежда на то, что у самолета отвалится крыло, и тогда я увижу, какие на самом деле лица у стюардесс. Я знал, что та, с веревками, наверняка примется очень громко орать. А та, что без жопы - трудно было представить. Я схватил бы ту, что с веревками, и изнасиловал ее на пути к смерти. В спешке. Оцепенев, наконец, в обоюдной эякуляции перед самым ударом о землю.
Мы не разбились. Я выпил второй из положенных мне стаканов, после чего увел еще один из-под самого носа у бабули. Она не шевельнулась. Зато меня передернуло. Полный стакан. Залпом. Без воды.
Потом мы приземлились. Сиэтл...
Я всех пропустил вперед. Мне пришлось это сделать. Теперь я не мог выбраться из своего привязного ремня.
Я позвал девицу с толстыми венами на шее.
- Стюардесса! Стюардесса!
Она вернулась.
- Извините, но... как бы мне... расстегнуть эту треклятую штуковину?
Она ни до ремня не дотронулась, ни ко мне не приблизилась.
-Переверните его, сэр.
-Да?
- Теперь отожмите эту скобочку сзади...
Она удалилась. Я отжал скобочку. Безрезультатно. Я давил на нее и давил. О Господи!.. наконец она подалась.
Я схватил свою сумку для авиапутешествий и попытался вести себя нормально.
Она улыбнулась мне у трапа.
- Всего хорошего, сэр, будем рады видеть вас снова!
Я пошел по взлетно-посадочной полосе. Там стоял паренек с длинными светлыми волосами.
- Мистер Чинаски? - спросил он.
- Да. Это вы, Белфорд?
- Я вглядывался в лица... - сказал он.
- Все нормально, - сказал я, - хорошо бы отсюда выбраться.
- До начала публичных чтений еще несколько часов.
- Отлично, - сказал я.
Весь аэропорт перекопали. До автостоянки можно было добраться только на автобусе. Ждать разрешалось. В ожидании автобуса собралась большая толпа. Белфорд направился туда.
- Подождите! Подождите! - крикнул я. - Я не могу стоять вместе со всеми этими гнусными типами!
- Но они не знают, кто вы такой, мистер Чинаски.
- Так-то оно так. Зато я знаю, кто они такие. Лучше здесь постоим. Кстати, не хотите немного выпить?
- Нет, спасибо, мистер Чинаски.
- Слушайте, Белфорд, зовите меня Генри.
- Я тоже Генри, - сказал он.
- Ах да, а я и забыл...
Мы остановились, и я выпил.
- Генри, автобус идет!
- Отлично, Генри!
Мы бросились к автобусу.
Впоследствии мы решили, что я - "Хэнк", а он - "Генри".
В руке у него была бумажка с адресом. Домик одного из друзей. Там мы с ним могли перевести дух перед выступлением. Друга не было дома. Чтения начинались только в девять вечера. Но домик Генри почему-то так и не нашел. Места там были чудесные. Нет, правда, места были чудесные. Сосны, сосны, озера и сосны. Свежий воздух. Никаких машин. Мне стало тоскливо. Красоты на меня не действовали. Я решил, что не такой уж я славный малый. Вот она, жизнь, такая, какой ей надлежит быть, а мне кажется, будто я угодил в тюрьму.
Белфорд остановился у бара. Мы вошли. Бары я ненавидел. Я написал слишком много стихов и рассказов о барах. Белфорд думал, что делает мне одолжение.
В барах можно многое почерпнуть, но потом от них нельзя отвязаться. Они возникают на каждом шагу. Посетители баров похожи на посетителей грошовых лавчонок: они убивают время и все остальное.
Я вошел вслед за Генри. За одним из столиков сидели его знакомые. Смотрите-ка, вот профессор того-то. А вот профессор еще чего-то. А это такой, а это сякой. Целое застолье. Несколько женщин. Женщины почему-то были похожи на маргарин. Все сидели и большими кружками пили зеленую отраву в виде пива.
Передо мной поставили кружку с зеленым пивом.
Я поднял ее, затаил дыхание и сделал глоток.
- Мне всегда нравились ваши произведения, - сказал один из профессоров. - Вы напоминаете мне...
- Извините меня, - сказал я. - Я сейчас вернусь...
Я рванул в сортир. Разумеется, там была жуткая вонь. Милое, причудливое заведеньице.
Бары... на каждом шагу!
У меня не было времени открывать дверь кабинки. Пришлось воспользоваться писсуаром. Рядом со мной стоял местный дурачок. "Мэр" города. В своей красной шапочке. Шут гороховый. Дерьмо.
Я проблевался и окинул его самым похабным взглядом, на какой только был способен, после чего он вышел.
Потом вышел я и уселся перед своим зеленым пивом.
- Вечером вы читаете в .......? - спросил меня кто-то.
Я не ответил.
- Мы все придем.
- Не исключено, что я тоже приду, - сказал я.
У меня не было выхода. Деньги по их чеку я уже получил и истратил. Еще выступление, еще денек, и я мог оттуда линять.
Все, чего я хотел, - это вновь очутиться в своей комнате в Лос-Анджелесе, задернуть все шторы и попивать "Коулд Тёрки", закусывая сваренными вкрутую яйцами и дожидаясь, когда по радио передадут что-нибудь из Малера...
Девять часов... Белфорд привел меня в зал. Там стояли круглые столики, за которыми сидели люди. Там была сцена.
- Хотите, чтобы я вас представил? - спросил Белфорд.
- Нет, - сказал я.
Я отыскал ступеньки, которые вели на сцену. Там были столик и кресло. Я поставил на столик дорожную сумку и принялся извлекать оттуда свои пожитки.
- Я Чинаски, - объявил я, - а это - пара трусов, вот носки, вот рубашка, вот пинта виски, а вот и несколько сборников стихов.
Виски и стихи я оставил на столике. Я содрал с бутылки целлофан и выпил.
- Вопросы есть?
Они молчали.
- Ну что ж, тогда начнем.
Сначала я прочел им кое-что из старых вещей. С каждым глотком стихи становились лучше - для меня. Ты или иначе, студенты вели себя хорошо. Они попросили лишь об одном - чтобы не было никакого вранья. Я решил, что это справедливо.
Я продержался первые тридцать минут, попросил десятиминутный перерыв, спустился, прихватив бутылку, со сцены и подсел за столик к Белфорду и четырем или пяти другим студентам. Подошла девчушка с одной из моих книжек. Бога ради, крошка, подумал я, я оставлю автограф на всем, что у тебя имеется.
- Мистер Чинаски?
- Он самый, - сказал я, взмахнув рукой гения. Я спросил, как ее зовут. Потом что-то написал. Нарисовал парня, голышом гоняющегося за голой бабой. Поставил дату.
- Большое спасибо, мистер Чинаски.
И это все, на что они способны? Сплошь дерьмо собачье.
Я вырвал свою бутылку изо рта у какого-то типа.
- Слушай, мать твою, ты уже второй раз к ней присасываешься.
А мне еще полчаса там потеть. Не смей больше трогать бутылку!
Я уселся на стол, отхлебнул глоток и опять сел на место.
- Стоит ли избирать себе карьеру писателя? - спросил меня один из юных студентов.
- Ты что, хочешь всех насмешить? - сказал я.
- Нет, я серьезно. Вы бы посоветовали человеку стать профессиональным писателем?
- Не ты выбираешь писательское ремесло, а оно тебя.
После этих слов он от меня отстал. Я выпил еще и вновь поднялся на сцену. Любимые вещи я всегда оставлял напоследок. В колледже я читал впервые, но предварительно, в качестве разминки, я два вечера подряд выступал по пьяни в одном лос-анджелесском книжном магазине. Лучшее надо оставлять напоследок. Так всегда поступают дети. Я дочитал до конца и закрыл книжки.
Аплодисменты меня удивили. Бурные и продолжительные. Я был сбит с толку. Стихи были не настолько хороши. Они аплодировали по какому-то другому поводу. Наверное, по поводу того, что я, наконец, закончил.
Один из профессоров устроил у себя вечеринку. Профессор этот был очень похож на Хемингуэя. Конечно, Хемингуэй умер. Но и профессор едва ли был жив. Он бесконечно рассуждал о литературе и писательском ремесле - обо всех этих гнусных ебучих вещах. Куда бы я ни пошел, он плелся за мной. Он сопровождал меня повсюду, кроме уборной. Стоило мне обернуться, и он был тут как тут...
- А, Хемингуэй! Я думал, ты умер.
- Вы знаете, что Фолкнер тоже был пьяницей?
- Ага.
- А что вы думаете о Джеймсе Джонсе?
Старик был явно болен: он прочно зациклился.
Я разыскал Белфорда.
- Слушай, малыш, холодильник пуст. Хемингуэй ни черта не припас.
Я дал ему двадцатку.
- Слушай, ты знаешь кого-нибудь, кто мог бы сходить
хотя бы за пивом?
- Кое-кого знаю.
- Отлично. И пару сигар.
- Каких?
- Любых. Дешевых. По десять или пятнадцать центов. Заранее благодарен.
Там было человек двадцать или тридцать, а я уже один раз набил холодильник. И это все, на что способно это дерьмо собачье?
Я высмотрел самую привлекательную женщину в доме и решил заставить ее меня ненавидеть. Она в одиночестве сидела за столиком в кухонном уголке.
- Крошка, - сказал я, - этот чертов Хемингуэй - больной человек.
- Знаю, - сказала она.
- Я знаю, ему хочется быть славным малым, но он никак не может выбросить из головы Литературу. Господи, что за гнусная тема! Знаешь, я никогда не встречал писателя, который бы мне понравился. Все они - шиш на постном масле, худшие из людских отбросов...
- Знаю, - сказала она. - Знаю...
Я грубо схватил ее за голову и поцеловал ее. Она не сопротивлялась. Хемингуэй увидел нас и вышел в другую комнату. Ого! Старик обладал хладнокровием! Невероятно!
Вернулся Белфорд с покупками, я бросил связку пива на стол, а потом еще несколько часов болтал с ней, целовал ее и ласкал. Лишь на следующий день я узнал, что она - жена Хемингуэя...
Проснулся я в постели, один, где-то на втором этаже. Возможно, я так и остался у Хемингуэя. Похмелье было тяжелее обычного. Я отвернулся от солнечного света и закрыл глаза.
Кто-то принялся меня трясти.
- Хэнк! Хэнк! Вставайте!
- Черт подери! Убирайся!
Нам пора. Вы в полдень читаете. А нам еще долго ехать. Мы едва успеваем.
- Тогда давай не поедем.
- Нельзя. Вы подписали контракт. Вас ждут. Они хотят транслировать ваше выступление по телевидению.
-По телевидению?
- Да.
- О Господи, я же могу сблевать перед камерой...
- Хэнк, мы должны ехать.
- Ладно, ладно.
Я встал с кровати и посмотрел на него.
- Молодец, Белфорд, что присматриваешь за мной и подбираешь за мной дерьмо. Почему ты не злишься и не посылаешь меня ко всем чертям?
- Вы мой любимый современный поэт.
Я рассмеялся.
- Боже мой, да я сейчас вытащу болт и обоссу тебя...
- Нет, - сказал он, - меня интересуют ваши слова, а не ваша моча.
Ну вот, он совершенно правильно поставил меня на место, и я почувствовал к нему симпатию. В конце концов я облачился в соответствующую случаю одежду, и Белфорд помог мне спуститься по лестнице. Внизу были Хемингуэй с женой.
- Господи, да у вас ужасный вид! - сказал Хемингуэй.
- Извини за вчерашнее, Эрни. Я не знал, что она твоя жена...
- Забудьте, - сказала он, - как насчет чашечки кофе?
- Отлично, - сказал я.-Не повредит.
- Съедите что-нибудь?
- Благодарю. Я не ем.
Мы сели и молча выпили кофе. Потом Хемингуэй что-то сказал. Не помню, что именно. Кажется, что-то о Джеймсе Джойсе.
- Черт возьми! - сказал его жена. - Ты можешь когда-нибудь заткнуться?
- Полушайте, Хэнк, - сказал Белфорд, - нам пора. Еще долго ехать.
- Пошли, - сказал я.
Мы встали и направились к машине. Я пожал руку Хемингуэю.
- Я провожу вас до машины, - сказал он.
Белфорд и X. направились к выходу. Я повернулся к ней.
- До свиданья, - сказал я.
- До свиданья, - сказала она, а потом поцеловала меня. Так меня еще никогда не целовали. Она попросту сдалась, отдала себя целиком. Мне еще никто так не отдавался.
Потом я вышел из дома. Мы с Хемингуэем еще раз пожали друг другу руки. Потом мы поехали, а он вернулся в дом к жене...
- Он преподает Литературу, - сказал Белфорд.
- Ага, - сказал я.
Меня страшно тошнило.
- Не знаю, как я буду читать. Что за идиот устраивает поэтические чтения днем!
- В это время вас может послушать большая часть студентов.
Пока мы ехали, я понял, что спасения ждать неоткуда. Вечно приходится что-то делать, иначе о тебе попросту забудут. Факт весьма неприятный, но я принял его к сведению и начал обдумывать возможные пути к спасению.
- Похоже, вам и вправду придется туго, - сказал Белфорд.
- Останови где-нибудь. Купим бутылку виски.
Он подрулил к одной из странных с виду вашингтонских лавчонок. Я купил полпинты водки, чтобы прийти в себе и пинту шотландского виски для публичных чтений. Белфорд сказал, что публика в следующем заведении весьма консервативная и для виски лучше раздобыть термос. Поэтому я купил термос.
По дороге мы остановились позавтракать. Славное заведеньице, только трусиков девчушки не демонстрировали.
Боже мой, всюду были женщины, и больше половины из них вполне годились для ебли, но ничего нельзя было поделать - разве что смотреть на них. Кто выдумал эту страшную пытку? Правда, все они были похожи друг на друга - тут буграми жир выпирал, там не было жопы, - ни дать ни взять поле маковых цветов. Какой цветочек сорвать? Какой сорвет тебя? Это не имело значения, и поэтому все было так грустно. И когда подбирался букет, это тоже не помогало, никому и никогда это не помогало, кто бы ни утверждал обратное.
Белфорд заказал нам оладьи и по порции яичницы. Болтуньи.
Официантка. Я посмотрел на ее груди и бедра, губы и глаза. Бедняжка. Бедняжка, черт побери. Наверняка ее голову не обременяла ни одна мысль, кроме желания насиловать какого-нибудь бедного сукина сына до тех пор, пока у того не останется ни гроша...
Мне удалось впихнуть в себя почти все оладьи, после чего мы вновь сели в машину.
Белфорда занимали только предстоящие чтения. Целеустремленный молодой человек.
- Тот малый, что в перерыве дважды отхлебнул из вашей бутылки...
- Ага. Он нарывался на неприятности.
- Его все боятся. Он исключен из университета, но все еще там сшивается. Постоянно торчит под ЛСД. Он сумасшедший.
- Мне на это глубоко наплевать, Генри. Ты можешь увести у меня бабу, но виски мое не трожь.
Мы остановились заправиться, потом поехали дальше. Я перелил виски в термос и теперь пытался заставить себя выпить водки.
- Подъезжаем, - сказал Белфорд, - вон университетские башни. Смотрите!
Я посмотрел.
- Господи помилуй ! - сказал я.
При виде университетских башен я высунул голову в окошко и принялся блевать. Блевота растекалась, заляпав бок красной машины Белфорда. А он ехал дальше, целеустремленно. Ему почему-то казалось, что я смогу читать, что блевал я лишь в качестве шутки. Тошнота не проходила.
- Извини, - с трудом вымолвил я.
- Ничего страшного, - сказала он. - Уже почти полдень. У нас есть минут пять. Хорошо, что мы успели.
Мы поставили машину. Я схватил свою дорожную сумку, вышел и принялся блевать на стоянке.
Белфорд потопал вперед.
- Одну минутку, - сказал я.
Я оперся о столб и вновь начал блевать. На меня смотрели идущие мимо студенты: ну и старик, чем это он занимается?
Я последовал за Белфордом одной дорогой, другой... по той тропинке, по этой. Американский университет - полно кустов, тропинок и дерьма собачьего. Я увидел свое имя: ГЕНРИ ЧИНАСКИ. ПОЭТИЧЕСКИЕ ЧТЕНИЯ.
Это же я, подумал я. Я едва не расхохотался. Меня втолкнули в комнату. Кругом были люди. Маленькие белые личики. Маленькие белые блинчики.
Меня усадили в кресло.
- Сэр, - сказал парень за телекамерой, - когда я подниму руку, можете начинать.
Сейчас начну блевать, подумал я. Я пытался отыскать какие-нибудь книжки стихов. Я тянул время. Белфорд принялся рассказывать им, кто я такой... как роскошно мы с ним провели время на великом Северо-западе, у Тихого океана...
Парень поднял руку.
Я начал.
- Моя фамилия Чинаски. Первое стихотворение называется...
После третьего или четвертого стихотворения я приложился к термосу. Народ смеялся. Мне было все равно, над чем. Я еще несколько раз приложился к термосу и слегка разомлел. На сей раз никакого перерыва. Я заглянул в боковой телемонитор и увидел, что уже полчаса читаю с висящим посреди лба одним длинным волосом, который загибался кверху над самым носом. Почему-то это меня рассмешило. Потом я зачесал его вбок и вновь приступил к работе. Кажется, все обошлось. Аплодисменты были бурными, хотя и не такие, как в прошлый раз. Да и кому какое дело? Главное - выбраться оттуда живым. Те, у кого были мои книжки, подошли за автографами.
Ага, ага, подумал я, вот и все, на что способно это дерьмо собачье.
Не больше. Я расписался в получении своей сотни долларов и был представлен начальнице кафедры Литературы. Она была воплощением секса. Я решил ее изнасиловать. Она сказала, что попозже могла бы приехать в тот домик - к Белфорду, - но, послушав мои стихи, она, разумеется, не приехала. Все было кончено. Я возвращался в свой пропахший плесенью двор, возвращался к безумию, но зато к безумию моего пошиба. Белфорд с приятелем отвезли меня в аэропорт, и мы уселись в баре. Я купил выпивку.
- Странно, - сказал я. - Кажется, я схожу с ума. Я все время слышу свое имя.
Я не ошибся. Когда мы добрались до летного поля, мой самолет уже укатил и как раз поднимался в воздух. Пришлось вернуться и зайти в специальную комнату, где со мной принялся беседовать какой-то тип. Я чувствовал себя школьником.
- Хорошо, - сказал он, - мы отправим вас следующим рейсом. Но на сей раз постарайтесь не опаздывать.
- Благодарю вас, сэр, - сказал я. Он произнес что-то в телефонную трубку, а я вернулся в бар и заказал еще выпивку.
- Все нормально, - сказал я. - Лечу следующим рейсом.
И тут мне почудилось, что, опоздав на следующий рейс, я опоздаю навечно. И буду вечно ходить к тому типу. С каждым разом все хуже: он будет все больше злиться, а я - все глубже раскаиваться. Такое вполне могло бы случиться. Исчезли бы Белфорд с приятелем.
Пришли бы другие. Был бы учрежден небольшой фонд помощи мне...
- Мамуля, а что с папой случилось?
- Он умер за столиком, в баре Сиэтлского аэропорта, когда пытался не опоздать на самолет в Лос-Анджелес.
Можете не верить, но на второй рейс я все-таки не опоздал. Не успел я сесть, как самолет тронулся с места.
Я не мог ничего понять. Почему это оказалось так трудно? Так или иначе, я был на борту. Я откупорил бутылку. Меня засекла стюардесса. Строго запрещено.
- Вы знаете, сэр, что вас могут высадить? Командир только что объявил, что мы летим на высоте 50 000 футов.
- Мамуля, а что с папой случилось?
- Он был поэтом.
- А что такое поэт, мамуля?
- Он говорил, что не знает. Ну ладно, иди мыть руки, обед на столе.
- Не знает?
- Вот именно, не знает. Ну ладно, я же сказала, иди мыть руки...

Завтра я еду домой
И смою с себя тебя.
Ты так вульгарно пахнешь
Сигаретами. И бранная речь,
Въевшись в мое сознание,
Твердит о тебе. И я понимаю -
Тоскую.

Я видел тебя по вторникам.
Сходил с ума по средам.
Все дотянулось до пятницы
И внезапный субботний взрыв...
Воскресенью достались хлопоты,
Легкий наигранный стыд
И запах... Вдыхая который, понимаю -
Тоскую.

Я сказал вам однажды в стихах — читали вы их или нет —
О прекрасном месте, куда смертельно раненные
Олени идут умирать; их кости лежат вперемешку
Под листьями у сверкающего ручейка в горах; и если
У оленей есть души, им это нравится; и рога, и ребра
довольны.

Пора выбирать себе могилу,
Положите меня в прекрасном месте подальше от человека —
Только не кладбище, только не стены и статуи,
Только не колумбарий и, ради бога, не панихида!

Если я, человек, не менее драгоценен,
Чем быстрый олень или ночная охотница пума,
Мне должно быть отрадно лежать с ними рядом.

Чарлз Буковски " ПОСВЯЩЕНИЕ УОЛТЕРУ ЛОУЭНФЕЛЗУ ", из сборника рассказов " Истории обыкновеннного безумия ".

он стряхнул с себя похмелье и встал с постели, а там они - женщина с ребенком, - он открыл дверь, и вбежала малышка, а за ней - женщина. из самого Нью-Мексико. хотя сначала они заехали к большой Билли, лесбиянке. малышка бросилась на кушетку, и они сыграли в новую встречу друг с другом. было приятно увидеть малышку, было чертовски приятно увидеть малышку.
- у Тины заражение на пальце ноги. я очень волнуюсь. два дня я была в каком-то оцепенении, а когда вышла из него, у Тины заболел пальчик.
- нельзя было позволять ей ходить босиком в дворовый сортир.
- КАКОЕ ЭТО ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ! ВЕСЬ МИР - СОРТИР! - сказала она.
эта женщина редко причесывалась, одевалась в черное в знак протеста против войны, не ела винограда в знак солидарности с бастующими виноградарями, была коммунисткой, писала стихи, посещала хипповые любовные сходняки, лепила из глины пепельницы, непрерывно курила и пила кофе, коллекционировала разнообразные чеки от матери и бывших мужей, жила с разными мужчинами и любила гренки с клубничным джемом. ее оружием были дети, и в качестве самозащиты она рожала одного за другим. и хотя мужчине не дано было понять, как он мог оказаться в одной с ней постели, он, тем не менее, явно там побывал, и состояние опьянения - хреновое тому оправдание. однако повторно напиться до такой степени ему уже не удавалось. в сущности, она напоминала ему вывернутую наизнанку религиозную фанатичку - она, видите ли, не могла заблуждаться, поскольку опиралась на прекрасные идеи: антивоенное движение, любовь, Карл Маркс и прочее дерьмо. кроме того, она не верила в ТРУД, но с другой стороны, кто вообще в него верил? последний раз она работала во время Второй мировой войны, когда вступила в женские вспомогательные войска, дабы спасти мир от зверя, который сжигал людей в печах: А. Гитлера. однако в интеллектуальном смысле та война, видите ли, была справедливой. и теперь она жгла в печи его.
- Бог ты мой, да позвони моему доктору.
она знала и номер, и доктора: на это она была годна это она сделать сумела. потом были кофе, сигареты и разговор о тамошней общинной жилой новостройке.
- кто-то наклеил в сортире твое стихотворение "МУЖСКОЙ СРАЛЬНИК". и еще там есть один старый пьянчуга, Эли, ему шестьдесят, он постоянно пьян, а по пьяни ждет от козла молока.
она пыталась поговорить с ним по-человечески, поймать его в свои сети, схватить за жопу и лишить всякой надежды на одиночество, ипподром и мирное пиво, после чего он сидел бы себе и смотрел, как ее потягивают больные с помраченным рассудком, и ни у кого не было бы к нему ревности, лишь обычный пьяный бред да депрессия механических людей в механическом акте, людей, пытающихся вновь оживить струей оргазма свои цементные души.
- ну, - сказал он, - перебрался бы я, допустим, туда, пялился бы на пыльную горку и куриный помет да орал благим матом, пока не свихнулся. или нашел бы способ покончить с собой.
- Эли тебе бы понравился. он тоже все время пьян.
он бросил пивную банку в бумажный пакет.
- шестидесятилетнего пьяницу я могу найти где угодно а если не найду, придется просто еще двенадцать лет подождать. если я их осилю.
упустив этот шанс, она принялась за кофе и сигареты, придя в некий вид скрытого и в то же время совершенно откровенного бешенства, а если вы считаете, что такого не бывает, значит, вы просто еще не встречали миссис Сторонницу Любви, Противницу Войны; миссис Стихоплетшу, миссис сидящую-на-ковре в кругу друзей и несущую околесицу...
была среда, и в тот вечер он ушел на РАБОТУ, а она отвела малышку в местный книжный магазин, где люди читали свои вещи друг другу. подобными местами смердел весь Лос-Анджелес. люди которые умели писать не лучше кошачьей жопы, читали друг другу и рассказывали друг другу о том, какие они молодцы. это было чем-то вроде духовной суходрочки, когда ничего другого делать не оставалось. десять человек могут лизать жопу друг другу и рассказывать друг другу о том, какие они хорошие писатели, но им бывает чертовски трудно найти одиннадцатого, и, разумеется, нет смысла посылать свои творения в "ПЛЕЙ-БОЙ", "НЬЮ-ЙОРКЕР", "АТЛАНТИК", "ЭВЕРГРИН", ведь там не разбираются в настоящей литературе, верно? "на своих собраниях мы читаем произведения, которые лучше, чем все, что печатается и в крупных, и мелких журналах..." - сообщило ему десять лет назад некое ничтожество.
ну и ебись с костями моей покойной мамы...
когда в ту ночь, в четверть четвертого утра, он вошел, у нее горел в доме весь свет, были подняты шторы, а она спала на кушетке голой жопой наружу. Он вошел, погасил почти весь свет, задернул шторы, зашел взглянуть на малышку. девчушка была яркой личностью. старуха еще не успела ее уничтожить. уже четыре года. он посмотрел на спящую малышкy, Тину, она была чудом, спящим, сумевшим выжить в этом аду. и для него это было адом, но то, что он терпеть не мог женщину, было еще и обыкновенным навязчивым бредом. дело было не только в женщине; он вообще мало кого из женщин переносил, да и сам он был не подарок - уж слишком часто они его доводили до ручки; но малышка - почему при этом, как правило, достается детям? ростом всего в два фута, ни паспорта, ни занятия, ни надежд. мы начинаем убивать их в ту самую минуту, когда они появляются из пизды, и не успокаиваемся, пока не опустим в другую яму. он наклонился и поцеловал ее - во сне, но почти стыдливо.
когда он вышел, она уже проснулась. кипятилась вода для кофе. дымилась сигарета. он приналег на пиво. да и кого ебет? кругом одни сумасшедшие.
- сегодня мое стихотворение им понравилось, - сказала она, - я прочла им свое стихотворение, и оно им понравилось. если хочешь прочесть, вот оно.
- слушай, малышка, я совершенно отупел на работе не думаю, что мне удастся внимательно его прочитать. завтра, ладно?
- я так счастлива! знаю, это глупо, и все-таки я счастлива. ты слышал, что на основе наших групповых чтений мы выпускаем поэтический журнал?
- ну и что?
- так вот, один экземпляр попал к Уолтеру Лоуэнфелзу, он прочел его и написал нам письмо, где спрашивает обо мне!
- ну что ж, неплохо, очень неплохо. он был рад за нее. пускай что угодно делает ее счастливой, лишь бы она выбралась из этой змеиной ямы.
- у Лоуэнфелза хороший вкус. конечно, он слегка склоняется влево, но, может, и я тоже, трудно сказать. главное - ты написала несколько ярких вещей, и мы с ним об этом знаем.
она просияла, и он за нее обрадовался. он хотел, чтобы она победила. ей необходимо было победить. как и всем. что за грязная распиздяйская игра!
- но знаешь, в чем твоя проблема?
она подняла голову.
-в чем?
- в одних и тех же восьми или девяти стихотворениях.
в каждую новую поэтическую группу, которую ей удалось обнаружить, она приносила одни и те же восемь или девять стихотворений, дожидаясь тем временем очередного мужчину, очередного ребенка, очередной защиты.
она не ответила. потом спросила:
- что это за журналы в большой картонной коробке?
- моя новая книжка стихов. мне не хватает только названия и машинистки. аванс уже получен. осталось лишь перепечатать мои собственные стихи, но я терпеть не могу перепечатывать собственные стихи. это напрасная трата времени и возвращение той же дорогой. этого я терпеть не могу. коробка уже шесть месяцев там стоит.
- мне нужны деньги. сколько ты мне заплатишь?
- долларов двадцать-тридцать, но это жуткая работа, скучная и тяжелая.
- я это сделаю.
- хорошо, - сказал он, но он знал, что она никогда этого не сделает. она никогда ничего не делала. восемь или девять стихотворений. ну что ж, как говорится, если за всю жизнь ты напишешь хоть парочку хороших стихов, значит ты чего-то стоишь.
- чего?
мохнатки трипперной, вот чего, подумал он. за две или три недели до этого был день рождения малышки, и через пару дней они с Тиной сели в машину и поехали в город - доктор удалил у нее на пальце ноготь и дал ей несколько пузырьков для приема каждые четыре часа - выполнять идиотские поручения, которые доводят человека до белого каления, в то время как он уже должен горланить пьяные песни. четыре или пять поручений он выполнил, пытаясь не сорваться, потом заехал в пекарню, купил именинный пирог, испечен он был превосходно, они взяли пирог, в розовой коробке, Тина и он, и направились в магазин за туалетной бумагой, мясом, хлебом, помидорами, бог знает за чем, за мороженым, да-да, за мороженым, какое ты хочешь мороженое, Тина? пока нам на головы не рухнуло стальное небо Ричарда Никсона, какое, а, Тина?
когда они вернулись, Лоуэнфелловская поэтесса находилась в состоянии крайнего раздражения, она сопела и чертыхалась...
она решила перепечатать книжку стихов. но в чем дело? он ведь дал ей новую ленту для машинки.
- ЭТА ЕБУЧАЯ ЛЕНТА НИ ЧЕРТА НЕ РАБОТАЕТ!
она сидела в своем черном антивоенном платье и была очень сердита. она была безобразна. она была просто страшилищем
- подожди минутку, - сказал он, - тут пирог и все прочее.
он понес пирог на кухню, и Тина пошла за ним.
благодарение богу, что из тела этой женщины появился прекрасный ребенок, подумал он, иначе, боюсь, мне пришлось бы ее убить. благодарение господу за такую удачу, или даже Ричарду Никсону. спасибо ему или даже кому угодно: унылым машинам, которые никогда не улыбаются.
они с Тиной вернулись в комнату, где стояла машинка, он снял крышку: он еще никогда не видел, чтобы так заправляли ленту. описанию это не поддавалось. все дело было в том, что на следующий вечер она ходила на другие поэтические чтения и там что-то вышло не так; что именно, ему оставалось только догадываться: то ли ее не выебал тот, с кем она хотела поебаться, то ли выебал тот, с кем она ебаться не собиралась, то ли кто-то сказал что-нибудь плохое о ее стихах, а может, кто-то, послушав, как она читает, попросту обозвал ее "неврастеничкой"; как бы то ни было, виноват оказался шрифт, испорченный либо внутренне, либо внешне - он либо сиял и был преисполнен притворной любви, либо припадал к земле и прыгал, внушая страх своей ненавистью.
она уже выдохлась и была почти ни на что не способна он сел и заправил ленту в машинку как полагается.
- И ЕЩЕ "С" ЗАПАДАЕТ! - заорала она.
он не стал спрашивать ее о том, что случилось на других поэтических чтениях. на сей раз не было даже записки от Уолтера Лоуэнфелза они с Тиной подошли к кухонному столу, он достал пирог. "С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ, ТИНА", нашел четыре подсвечника, вставил в подсвечники четыре треклятых свечки и воткнул их в пирог, а потом услышал, как льется вода...
она принимала ванну.
- слушай, ты что, не хочешь посмотреть, как Тина задует свечи? черт подери, вы же приехали из самого Нью-Мексико! если не хочешь смотреть, так и скажи, мы начнем без тебя.
- ладно, сейчас выйду...
- отлично...
наконец она пришла. и он зажег треклятые свечи, четыре огонь. на пироге.
"С днем рожденья тебя,
С днем рожденья тебя,
С днем рождения, Тина..."
и так далее. банальность. зато ее лицо, лицо Тины, сияло, точно десять тысяч фильмов со счастливым концом. он никогда не видел ничего подобного. ему пришлось крепко взять себя в руки, чтобы не расплакаться.
- ну ладно, малышка, задуй их. сумеешь?
Тина нагнулась и задула первые свечи, но зеленая удержалась и не погасла, и его разобрал смех. ему это казалось смешным, очень смешным:
- черт возьми, а ЗЕЛЕНУЮ-то задуть не сумела! и как тебе не удается задуть зеленую?
она продолжала дуть. потом она ее погасила. и оба они рассмеялись. он разрезал пирог, и они стали есть его с мороженым. банальность. но ему нравилось, что она счастлива. потом встала мама.
- мне надо принять ванну.
- хорошо.
он вошел туда вслед за ней. до ее приезда унитаз не засорялся ни разу. она набросала туда массу седых волос, разнообразных приспособлений для пизды, всякого дерьма и мятой туалетной бумаги. он всегда относил это на счет своего воображения, но и засор унитаза, и муравьи, и всевозможные мрачные мысли о смерти, и уныние - все это возникало вместе с ней, именно с этой добрейшей
женщиной, которая ненавидела войну, ненавидела ненависть и всей душой была за любовь.
он хотел сунуть туда руку и вытащить всю эту запруду, но она лишь сказала:
- принеси мне соусницу.
а Тина спросила:
- что такое соусница?
и он сказал:
- это слово люди обычно говорят, когда им больше нечего сказать. на самом-то деле никакой соусницы нет, да и не было никогда.
- ну и что мы будем делать? - спросила Тина.
- дам ей кастрюлю, - сказал он.
они принесли ей кастрюлю, и она принялась ебаться с унитазом, но со всем этим жутким каучуковым и неустрашимым дерьмом, которое она туда запихнула, так ничего и не произошло. оно лишь булькало и пердело в ответ - подобно тому, как постоянно пердела она сама.
- давай я приведу домовладельца, - сказал он.
- НО Я ХОЧУ ПРИНЯТЬ ВАННУ! - заорала она.
- ладно, - сказал он, - принимай свою ванну. толчок подождет.
она влезла в ванну. а потом включила душ. под душем она простояла не меньше двух часов. нечто в треньканьи воды по мозгам улучшало ее самочувствие и успокаивало. один раз ему пришлось привести туда Тину пописать. она даже не заметила, что они заходили. ее лицо и душа были обращены к небесам: противница войны, поэтическая натура, мать, страдалица. отвергающая виноград, чистая, как дистиллированное говно - в ее возвышенную душу, приплясывая, впитывались его вода и счет за электричество. но, возможно, такова была тактика Коммунистической партии - сводить с ума всех и каждого?
наконец он с шутками и прибаутками уговорил ее выйти и привел домовладельца. он ничего не имел против томления ее поэтической души - Уолтер Лоуэнфелз вполне мог бы ее поиметь, - но ему очень хотелось срать.
домовладелец оказался молодцом. наскоро похлюпав своей знаменитой красной пробивалкой, он открыл всем помыслам беспрепятственный путь к морю. домовладелец ушел, а он сел и опростался.
когда он вышел, она была уже совсем чумовая, поэтому он посоветовал ей провести остаток дня и ночь в ближайшем книжном магазине или в борделе, или где угодно, а сам вызвался повозиться с Тиной.
- отлично. завтра днем я приеду с мамой.
они с Тиной усадили ее в машину и довезли до книжного магазина. не успела она выйти, как с лица ее исчезла ненависть, ненависть на ее лице больше не отражалась, и, направляясь ко входу в магазин, она снова была за МИР, ЛЮБОВЬ, ПОЭЗИЮ, за в с е доброе и хорошее.
он попросил Тину перебраться к нему на переднее сиденье. она взяла его за руку, и он вел машину одной рукой.
- я сказала маме "до свиданья". я люблю маму.
- молодец. и я уверен, что мама тоже тебя любит.
так они ехали, он и она, оба очень серьезные, ей четыре, он немного постарше, останавливаясь на красный свет, рядышком на сиденье. а больше ничего не было.
этого хватало с лихвой.

" ГЛАЗА КАК НЕБО ", из сборника рассказов " Истории обыкновеннного безумия "
OCR, Spellchecker: OLEG aka GREENPIG


недавно ко мне заходила Дороти Хили. я страдал с похмелья и зарос пятидневной щетиной. я уже и думать забыл об этом визите, но как-то вечером, за мирным пивом, ее имя всплыло опять. в разговоре с одним молодым человеком я упомянул о том, что она у меня была.
- зачем она к тебе приходила? - спросил он.
- не знаю.
- что она сказала?
- этого я не помню. помню только ее красивое синее платье и прекрасные, лучистые глаза.
- ты не помнишь, что она говорила?
- ни слова.
- а ты ее оформил?
- конечно нет. Дороти приходится осторожничать насчет того, с кем ложиться в койку. сам подумай, какая дурная слава ее ждет, переспи она с агентом ФБР или владельцем сети обувных магазинов.
- сдается мне, любовники Джеки Кеннеди отбираются не менее тщательно.
- конечно. престиж. с Полом Красснером она наверняка в койку не ляжет.
- хотел бы я там оказаться, случись такое и в самом деле.
- зачем? подбирать полотенца? - подбирать ошметки.
а у Дороти Хили такие красивые, лучистые голубые глаза...
газетные комиксы давно уже стали серьезными, и с тех пор они, право же, делаются все смешнее. в некотором смысле газетный комикс занял место мыльной радио-оперы прежних времен. их роднит тяготение к показу серьезной, очень серьезной действительности, а в этом их юмор и заключается - их действительность представляет собой такую ненатуральную дешевку, что, если вас не очень беспокоит желудок, над ней просто невозможно не посмеяться.
в последнем номере "Лос-Анджелес Тайме" (на тот момент, когда пишутся эти строки) нам преподносят закат мира хиппи и битников в Мэри-Уорте. мы видим там университетского бунтаря, бородатого, в свитере с глухим воротом, приударившего за длинноволосой блондинкой с безупречной фигурой (глядя на нее, я едва не кончил). какие принципы отстаивает университетский бунтарь, так до конца и не ясно, а его немногочисленные краткие речи мало о чем говорят. так или иначе, я не буду докучать вам сюжетом. история заканчивается тем, что здоровенный гнусный папуля в дорогом костюме и галстуке, совершенно лысый и с крючковатым носом, выкладывает бородачу несколько собственных нравоучительных афоризмов, после чего предлагает ему работу в своей фирме, дабы тот смог должным образом содержать его сексуальную дочурку. сначала Хиппи-Битник отказывается и исчезает с газетной страницы, а папаша с дочкой упаковывают вещички, намереваясь его бросить, оставить его копаться в собственной идеалистической мути, но тут Хиппи-Битник возвращается. "Джо... Что ты натворил?" - говорит сексуальная дочка. а Джо входит - УЛЫБАЮЩИЙСЯ и БЕЗБОРОДЫЙ: "Я подумал, будет справедливо, если ты узнаешь, как выглядит твой муж на самом деле, любимая... Пока не поздно!" - Потом он поворачивается к папаше: "К тому же я рассудил, что борода будет только мешать, мистер Стивенс... ТОРГОВЦУ НЕДВИЖИМОСТЬЮ!" "Значит ли это, что вы, наконец, ОБРАЗУМИЛИСЬ, молодой человек?" - спрашивает папаша. "Это значит, что я готов дать ту цену, которую вы просите за свою дочь, сэр!"
(ах, секс, ах, любовь, ах, ЕБЛЯ!) "Однако, - продолжает экс-хиппи, - я все еще намерен бороться с несправедливостью... Где бы я се ни обнаружил!" - ну что ж, весьма похвально, поскольку в торговле недвижимостью экс-хип обнаружит массу несправедливости. потом, напоследок, выдает свою тираду папаша: "Тем не менее, вас ждет большой СЮРПРИЗ, Джо! .. когда вы поймете, что мы, старые ретрограды, тоже хотим сделать мир лучше! Мы просто не верим, что для избавления от термитов необходимо СПАЛИТЬ дом дотла!"
и все-таки невозможно отделаться от мысли о том, чем же ЗАНИМАЮТСЯ старые ретрограды. тогда мы скользим взглядом по странице и натыкаемся на "КВАРТИРУ 3-Г", где профессор колледжа дискутирует с очень богатой и кра-сивой девушкой на тему ее любви к идеалистически настроенному и бедному молодому врачу. врач сей уже успел проявить довольно гнусные черты характера - срывал скатерти вместе с посудой со столиков кафе, швырялся бутербродами с яйцом и, если мне не изменяет память, крепко поколотил парочку ее дружков. его раздражает, что наша богатая красавица то и дело предлагает ему деньги, однако между тем он не отказался ни от модного нового автомобиля, ни от чрезмерно декорированного кабинета в районе жилых кварталов, ни от прочих щедрых подарков. ну а торгуй этот врач на углу газетами или трудись почтальоном, он ни за что не получил бы всего этого добра, да и хотел бы я посмотреть, как он вошел бы в какой-нибудь ночной ресторан и скинул на пол обед, вино, кофейные чашки, ложки и все прочее, а потом вернулся бы, сел и даже не извинился. очень бы мне не хотелось, чтобы ЭТОТ врач оперировал меня по поводу рецидивирующего геморроя. так что, читая газетные комиксы смейтесь, смейтесь, смейтесь и знайте: в какой-то мере все так и есть.
вчера ко мне заходил профессор из местного университета. он не был похож на Дороти Хили, но его жена, перуанская поэтесса, оказалась весьма привлекательной. разговор шел о том, что ему надоели бесконечные бесцветные сборники так называемой "НОВОЙ ПОЭЗИИ". поэзия так и остается самой крупной снобистской аферой из всех видов искусства, причем с борьбой мелких поэтических группировок за власть. и все-таки самой снобистской из когда-либо созданных групп была, думаю, стародавняя компания "ЧЕРНАЯ ГОРА". а Крили и до сих пор побаиваются как в университетах, ты и за их пределами - побаиваются и почитают - больше, чем любого другого поэта. к тому же у нас есть литературоведы, которые любят Крили и пишут, тщательно подбирая слова. в сущности, всеобщим признанием пользуется нынче поэзия, находящаяся как бы под стеклом, гладким и скользким, сквозь которое солнце высвечивает объединение слов в лишенную человечности металлическую совокупность или весьма загадочную точку зрения. это поэзия для миллионеров и толстых бездельников, по причине чего она действительно имеет поддержку и действительно способна выжить, ведь разгадка известна лишь посвященным, лишь узкому кругу, и пускай остальные катятся ко всем чертям. но сама поэзия скучна, очень скучна, столь скучна, что скуку принимают за скрытый смысл - смысл, конечно, скрыт, какие сомнения, скрыт так умело, что его попросту нет. но если ВАМ не удается его отыскать, значит вам недостает души, восприимчивости и прочего, так что ЛУЧШЕ НАЙДИТЕ ЕГО, А НЕ ТО ВАМ НЕ СТАТЬ ПОСВЯЩЕННЫМ. а коли так и не найдете, ПОМАЛКИВАЙТЕ.
между тем каждые два-три года какой-нибудь тип из высшей школы, желающий сохранить за собой место в университетской структуре (а если вы думаете, что Вьетнам - это сущий ад, вам следует обратить внимание на взаимоотношения этих так называемых мыслителей в интригах борьбы за власть в стенах их собственных тесных тюрем), выпускает в свет все то же ветхое собрание тусклых стеклянных стихов и наклеивает на него ярлык НОВОЙ ПОЭЗИИ или НОВОЙ НОВОЙ ПОЭЗИИ, отчего она не перестает быть старой крапленой колодой.
короче, этот профессор наверняка был картежником. он сказал, что игра ему надоела и он хочет извлечь на свет новую силу, некую новую творческую мощь. у него были свои мысли на этот счет, и все-таки он спросил меня, кто, по моему мнению, творит ПОДЛИННО новую поэзию, кто эти ребята и что это за вещи. по правде говоря, ответить ему я не сумел. сначала я назвал ему несколько имен: Стива Ричмонда, Дуга Блейзека, Ала Пурди, Брауна Миллера, Гарольда Норса и так далее, но потом до меня дошло, что с большинством из них я знаком лично, а если и не лично, так по переписке. из-за этого меня стали мучить дерьмовые угрызения совести. если я выделил именно их, значит снова выйдет нечто вроде "ЧЕРНОЙ ГОРЫ" - объединения очередных "посвященных". а это самый верный путь к гибели. к некой личной гибели, прекрасной, но, тем не менее, бесполезной.
итак, допустим, это вы отвергаете; допустим, вы отвергли старых сочинителей стеклянной поэзии, и что у вас остается? очень энергичные, очень яркие произведения молодых, которые только начинают писать и публиковаться в малотиражных журналах, издаваемых другими очень энергичными и яркими молодыми. секс для них - это нечто новое, жизнь - и вовсе в новинку, как и война, и это нормально, это даже освежает. их пока еще не "достали". но где же развитие успеха? на одну неплохую строчку у них приходится четырнадцать скверных. временами они даже заставляют вас с тоской вспомнить о вдумчивой, неброской минере Крили с его запором, а сами они все звучат одинаково потом вы с тоской вспоминаете Джефферса, человека, видящего за скалой и по капле выдавливающего в четырех стенах кровь из собственного сердца. они утверждают, что человеку старше тридцати нельзя доверять, и в какой-то мере этот принцип верен - большинство людей к этому возрасту становятся продажными. но в таком случае КАК МОЖНО ДОВЕРЯТЬ ЧЕЛОВЕКУ, КОТОРОМУ ПОД ТРИДЦАТЬ? он ведь того и гляди продастся. а на заднем плане будет ковырять в носу Мэри-Уорт.
ну что ж, вероятно, настало другое время. что касается поэзии (а к ней имеет отношение и некто Чарлз Буковски), то в данный период мы попросту лишены движущей силы. приводящих в трепет новаторов, людей, богов, крутых ребят, способных вытряхнуть нас из постели или заставить шевелиться в кромешном аду фабрик и улиц. нет больше Т.С.Элиотов; Оден умолк; Паунд дожидается смерти, Джефферс оставил после себя лакуну, которую не заполнить никакому любовному сходняку хиппи в Большом Каньоне; даже старик Фрост, и тот был наделен известным благородством души; Каммингс не давал нам уснуть; Спендер, "и в этом человеке жизнь угасает", больше не пишет, Д.Томаса сгубили американское виски, американский восторг и американская женщина; даже Сэндберг, давным-давно растерявший талант и входивший в американские аудитории, тряся нестрижеными серебристыми волосами, даже Сэндберг получил от смерти пинка под зад.
это надо признать: титаны ушли, и пока еще не явились титаны, способные их заменить. может быть, виновато врс мя. может быть, виновато вьетнамское время, африканское время, арабское время. вполне возможно, что народ хочет большего, чем говорят поэты. вполне возможно, что последним поэтом будет народ - если повезет. видит Бог, поэтов я не люблю. мне не нравится сидеть с ними в одной комнате. хотя нелегко найти то, что любишь. на улицах, похоже, искать бесполезно. человек, который заливает мне бак на ближайшей заправочной станции, кажется самой гнусной и мерзкой скотиной. а когда я вижу фотографии моего президента или слышу, как он произносит речи, он представляется мне разжиревшим шутом, неким тупым восковым существом, наделенным правом распоряжаться моей жизнью, моей судьбой, как и жизнями и судьбами всех остальных. и мне это непонятно. и поэзия наша такова, каков наш президент. мы, бездушные люди, таким его создали, а значит, мы его заслужили. пуля наемного убийцы Джонсону не грозит и не из-за дополнительных мер безопасности, а потому, что убивать мертвеца - весьма сомнительное удовольствие.
так что вернемся к профессору и его вопросу: кого включить в книгу подлинно новой поэзии? я бы ответил, что никого. забудьте о книге. шансы почти нулевые. если хотите прочесть что-нибудь по-настоящему энергичное и человечное, без обмана, могу посоветовать Ала Пурди, канадца. но, право же, что такое канадец? всего лишь неведомо кто, сидящий неведомо где на ветке какого-то дерева, вряд ли в своем уме, и горланящий в кружку с домашним вином прекрасные, вдохновенные песни. время покажет, если оно у нас еще есть, время покажет нам, кто он такой.
так что, профессор, весьма сожалею, но я ничем не мог вам помочь. иначе у меня возникла бы некая роза в петлице (ЗЕМНАЯ РОЗА?) мы в растерянности, и это касается Крили, вас и меня, Джонсона, Дороти Хили, К.Клея, Пауэлла, последнего Хемовского дробовика, глубокой печали моей маленькой дочки, бегущей по комнате мне навстречу. каждый из нас все острее и острее чувствует чудовищную утрату души и цели, и мы все упорнее пытаемся отыскать себе кого-нибудь вроде Христа перед Катастрофой, но так и не сумели найти ни Ганди, ни РАННЕГО Кастро. лишь Дороти Хили с глазами как небо. а она грязная коммунистка.
вот такие дела. Лоуэлл не принял приглашения Джонсона на некий прием в саду. это было неплохо. это было начало. но, к несчастью, Роберт Лоуэлл хорошо пишет. чересчур хорошо. он застрял где-то между поэзией стеклянного типа и суровой действительностью и не знает, что делать - в результате он сочетает то и другое и умирает и в том, и в другом. Лоуэлл очень хотел бы стать живым человеком, но в своих поэтических замыслах он - скопец. Гинзберг, между тем, крутит у нас на глазах гигантские экстравертные сальто-мортале, отдавая себе отчет в существовании бреши и пытаясь ее заткнуть. по крайней мере, ему известно, что с нами стряслось - ему недостает артистизма, чтобы это исправить.
ну что ж, профессор, спасибо, что заглянули. в мою дверь стучатся многие странные люди. слишком многие.
я не знаю, что с нами станет. нам нужна большая удача а мне не везет в последнее время. да и солнце становится ближе. но какой бы мерзкой Жизнь ни казалась, все-таки стоит еще денька три-четыре пожить. ну что, осилим еще немного?

" ЗАМЕТКИ ПО ПОВОДУ ЧУМЫ ", из сборника рассказов " Истории обыкновеннного безумия ".

Чума, pest, сущ. (фр. peste от лат. pestis, чума, моровая язва, зараза. отсюда "чумовой", "заразный". то же, что "разрушение", "гибель", "погибель"): моровая язва, чума бубонная, смертельное эпидемическое заболевание; что-либо пагубное, очень вредное; вредный или злой человек.

в некотором смысле, чума - существо высшее по сравнению с нами: он знает, где и как нас найти - чаще всего в ванне, во время половых сношений или во сне. кроме того, ему не составляет труда застать вас в сортире в самый разгар опорожнения кишечника. если он уже на пороге, вы можете кричать: "Боже мой, подожди минутку, какого черта, подожди минутку!" - однако звучащие в человеческом голосе нотки страдания лишь распаляют чуму - его стук, его звонок делаются еще более возбужденными. как правило, чума и стучит, и звонит. вам приходится его впустить. а когда он уйдет - наконец-то, - вы заболеете и сляжете на неделю в постель. чума не просто ссыт вам в душу - он еще и проявляет незаурядную способность оставлять свою желтенькую мочу на сиденье вашего унитаза. причем оставлять таким образом, что невооруженным глазом ее трудно заметить; о ее наличии вы не будете подозревать до тех пор. пока туда не сядете, пока не станет слишком поздно.
в отличие от вас, чума располагает уймой времени и может спокойно морочить вам голову. причем все его представления прямо противоположны вашим, но об этом он никогда не узнает, поскольку он непрерывно говорит, и даже когда вы улучите момент, чтобы выразить несогласие, чума вас не услышит. он и вправду никогда не слышит ваш голос для него это всего лишь ничего не значащая, неуместная пауза, после которой он возобновляет свой монолог. а пока чума продолжает, вы не перестаете удивляться тому, как ему вообще удалось сунуть в вашу душу свое грязное рыло. чума также прекрасно осведомлен о том, в какое время вы обычно спите, и раз за разом звонит вам именно в эти часы. первым делом задавая вопрос: "я тебя не разбудил?" - или же он подкрадывается к вашему дому и, видя, что все шторы задернуты, тем не менее стучит и звонит - исступленно, в исступленьи оргазма. если вы не открываете, он орет "я знаю, что ты дома! я же вижу твою машину!"
несмотря на то, что зги разрушители не имеют ни малейшего представления о вашем мыслительном процессе, они все-таки чувствуют вашу к ним неприязнь, и это, в свою очередь, тоже их распаляет. они также отдают себе отчет в том, что вы человек определенного склада - то есть предпочитаете страдать, лишь бы не причинять боли другому, поэтому все они благоденствуют за счет высших проявлений человеколюбия; они знают, где можно как следует поживиться.
чума всегда напичкан пресным стандартным вздором, который он принимает за собственные мудрые сентенции вот некоторые из его любимых высказываний:
"не бывает так, чтобы ВСЕ оказывалось плохим. вот ты говоришь, что все полицейские плохие. но это не так. я встречал и хороших. бывают и хорошие полицейские."
вам никогда не удастся объяснить ему, что, надев полицейскую форму, человек становится платным защитником нынешнего положения вещей. его задача - проследить, чтобы все оставалось так, как есть. если вам нравится то. как обстоят нынче дела, тогда все копы - хорошие копы. если вам не нравится то, как обстоят нынче дела, тогда все копы - плохие копы. бывает и так, что ВСЕ оказывается плохим. но чума насквозь пропитан этими путаными и примитивными философскими основами и ни за что от них не откажется. будучи лишен способности мыслить, чума примазывается к людям - неумолимо, раз и навсегда.
"мы не осведомлены о том, что происходит, у нас нет подлинных решений проблем. мы должны доверять нашим руководителям."
эту дикую ахинею я даже не намерен комментировать. мало того, поразмыслив, я решил не приводить больше высказываний чумы, поскольку начинаю заболевать.
ну так вот. чума не обязательно должен быть субъектом, знающим ваше имя или местонахождение. чума везде и всегда готов поразить вас своим ядовитым, вонючим смертоносным лучом. помню один замечательный период, когда мне везло на скачках. я был в Дель-Маре и ездил на новой машине. каждый вечер после скачек я выбирал себе новый мотель и, приняв душ и переодевшись, садился в машину и ехал вдоль побережья в поисках места, где можно хорошо поесть. под местом, где можно хорошо поесть, я подразумеваю место, где не слишком много народу и подают хорошую еду. эти вещи кажутся несовместимыми. то есть там, где хорошая еда, должен быть и народ. но, как и всякая мнимая истина, эта истина совсем не обязательно соответствует действительности. бывает, толпа собирается там, где подают явные отбросы. вот я и странствовал каждый вечер, разыскивая место, где подают хорошую еду, но не переполненное сводящим с ума народом. это отнимало некоторое время. в один из вечеров, прежде чем обнаружить цель, я катался часа полтора. поставив машину, я вошел туда. я заказал вырезку по-ньюйоркски с жареным картофелем и прочее, а пока не принесли еду, сидел и пил кофе. ресторанчик был совершенно пуст; вечер был чудесный. и тут, одновременно с появлением моей нью-йоркской вырезки, открылась дверь, и вошел чума. правильно, вы угадали. в заведении было тридцать два табурета, но он НЕ МОГ не занять табуpeт рядом с моим и не затеять с официанткой беседу о своем жареном пирожке. он был настоящей плоской рыбиной. его разговор ножом врезался мне в самое брюхо. гнусная тупая скотина - воздух пропитывался смрадом его души. все и вся разрушавшим. и еще он успешно лез локтем мне прямо в тарелку. чума наделен незаурядной способностью успешно лезть в тарелку локтем. я наспех проглотил нью-йоркскую вырезку, а потом уехал оттуда и так напился, что на другой день пропустил первые три скачки.
чума находится всюду, где бы вы ни работали, всюду, куда бы ни нанимались. я для чумы - лакомый кусочек. некогда я устроился на работу, где был человек, который ни с кем не разговаривал пятнадцать лет. на второй день он проболтал со мной тридцать пять минут. он был абсолютно ненормальный. одна фраза касалась одного предмета, другая - другого, никак с ним не связанного. что в общем-то не страшно, только вся эта чушь состояла из разнообразной нуднейшей и злобной вони. там его держали потому, что он был хорошим работником. "по труду и расплата". на каждом месте службы есть по крайней мере один безумец, чума, и все они неизменно находят меня. "тебя любят все психи в заведении", - вот фраза, которою мне приходится выслушивать на одном рабочем месте за другим. она не воодушевляет.
но, быть может, станет легче, если все мы осознаем, что, быть может, каждый из нас хоть изредка да бывал по отношению к кому-нибудь чумой, только мы об этом не знали. черт подери, это страшная мысль, но скорей всего верная, и, возможно, она поможет нам выстоять под напором чумы. идеального человека не существует. все мы страдаем всевозможными видами безумия и непотребства, о которых сами не имеем понятия, зато о них имеют понятие все остальные. так разве удержишь нас в рамках?
и все-таки человеком, который принимает меры против чумы, нельзя не восхищаться. под воздействием крутых мер чума съеживается и вскоре подыскивает себе место. один мой знакомый, в некотором роде поэт-интеллектуал, веселый, жизнерадостный человек, повесил у себя на входной двери большое объявление. дословно я его не помню, но гласит оно примерно следующее (и отпечатано красивым шрифтом):
"тем, кого это касается: если вы хотите меня видеть, прошу договариваться о встрече по телефону. на необговоренный стук в дверь я не отвечаю. мне необходимо время, чтобы работать. загубить свою работу я не позволю. прошу понять: то, что поддерживает во мне жизнь, улучшит мое отношение к вам, когда мы наконец встретимся при благоприятных обстоятельствах." от этого объявления я пришел в восторг. я не увидел в нем ни снобизма, ни преувеличенной самооценки. он был нормальным здравомыслящим человеком, и ему хватало чувства юмора и мужества, чтобы сформулировать свои естественные права. впервые я наткнулся на это объявление совершенно случайно и, потаращив на него глаза и послушав, как копошится в доме хозяин, направился к машине и уехал. начало понимания есть начало всего, и в наше время кое-кто из нас уже начал. к примеру, я ничего не имею против массовых любовных сходняков - если только МЕНЯ НЕ ЗАСТАВЛЯЮТ ИХ ПОСЕЩАТЬ. я даже не против любви, но ведь мы говорим о чуме, верно?
даже я, будучи для чумы самой легкой добычей - даже я однажды предпринял кое-что против чумы. в то время я работал ночами по двенадцать часов, прости меня господи и прости господа господи, и тем не менее один чумовой чума не мог удержаться, чтобы не звонить мне каждое утро около девяти часов. домой я добирался в семь тридцать и после парочки пива обычно ухитрялся уснуть. время он выбирал крайне удачно. и нес одну и ту же идиотскую монотонную околесицу. одно лишь сознание того, что он меня разбудил и слышит мой голос, вызывало у него эйфорию. он покашливал и мяукал, запинался и бормотал.
- слушай, - сказал я наконец, - какого черта ты постоянно будишь меня в девять утра? ты же знаешь, что я всю ночь работаю. двенадцать часов каждую ночь! так какого же черта ты все-таки будишь меня в девять утра?
- я думал, - сказал он, - что ты можешь уйти на ипподром. я хотел перехватить тебя до ухода на ипподром.
- слушай, - сказал я, - первый заезд в час сорок пять и как по-твоему, черт подери, я могу играть на скачках, если я работаю ночами по двенадцать часов? как по-твоему, черт подери, мне удастся все это совмещать? я должен спать, срать, мыться, есть, ебаться, покупать новые шнурки и все такое прочее, неужели ты лишен всякого чувства реальности? неужели ты не понимаешь, что с работы я прихожу совершенно измочаленный? неужели ты не понимаешь, что у меня совершенно не остается сил? я не могу добраться до ипподрома. я даже жопу почесать не в силах. какого черта ты постоянно, каждое утро, звонишь в девять часов?
как говорится, он осип от волнения... - я хочу перехватить тебя до ухода на ипподром.
все было тщетно. я повесил трубку. потом я взял большую картонную коробку. потом я взял телефон и вдавил его в дно большой картонной коробки. потом я плотно набил треклятую коробку тряпьем. я проделывал это каждое утро, когда приходил, а когда просыпался - все вынимал. чума умер. в один прекрасный день он меня навестил.
- что случилось, почему ты больше не подходишь к телефону? - спросил он.
- когда я прихожу домой, я запихиваю телефон в коробку с тряпьем.
- но разве ты не понимаешь, что, когда ты запихиваешь телефон в коробку с тряпьем, ты символически запихиваешь в коробку с тряпьем и меня ?
я взглянул на него и очень медленно и тихо сказал:
- именно так.
с тех пор у нас с ним все пошло по-другому. мне звонил один мой приятель, человек постарше меня, весьма энергичный, но не художник (слава Богу), и он сказал:
- Макклинток звонит мне три раза в день. а тебе он еще звонит?
-уже нет.
над Макклинтоками смеется весь город, но Макклинтокам никогда не понять, что они Макклинтоки. каждый Макклинток имеет при себе маленькую черную книжечку, заполненную телефонными номерами. и если у вас есть телефон - берегитесь. чума будет насиловать ваш телефон, для начала заверив вас в том, что не звонит в другой город (это не так), а потом он начнет (она начнет) вливать в ухо оторопевшего слушателя свою нескончаемую ядовитую трепотню - эти чума-Макклинтоки способны говорить часами, и хотя вы пытаетесь не слушать, не слушать почти невозможно, и вы испытываете к бедолаге на другом конце мучителя-провода нечто вроде комического сострадания.
быть может, когда-нибудь мир будет построен, перестроен, так, что благодаря хорошей жизни и отсутствию трудностей чума перестанет быть чумой. существует теория о том, что чуму производят на свет вещи, которых быть не должно. плохое правительство, загрязненный воздух, набившая оскомину ебля, мать с деревянной рукой, отец, который некогда любил совать себе в анус проволочные мочалки для кастрюль, и так далее. сложится ли когда-нибудь такое утопическое общество - никому неизвестно. но на данном этапе нам приходится сталкиваться с вредными продуктами деятельности рода людского: полчищами голодных, черно-белыми и красными, дремлющими бомбами, любовными сходняками, хиппи, не совсем хиппи, Джонсоном, тараканами в Альбукерке, скверным пивом, триппером, трусливыми передовицами, всякой-превсякой всячиной, и чумой. чума все еще с нами. я живу сегодня, а не завтра. моя Утопия предусматривает НЕМЕДЛЕННОЕ устранение чумы. и мне бы очень хотелось послушать ваш рассказ. я уверен что каждый из нас вынужден терпеть одного-двух Макклинтоков. возможно, своими историями о чуме-Макклинтоке вы сумеете меня рассмешить. кстати, Боже мой, я кое-что вспомнил!!!!! Я НИКОГДА НЕ СЛЫШАЛ, ЧТОБЫ ХОТЬ ОДИН МАККЛИНТОК СМЕЯЛСЯ!!!
подумайте об этом.
подумайте о любом чуме, которого когда-либо знали, и спросите себя, рассмеялся ли он хоть разок? слышали вы когда-нибудь, как он смеется?
Господи, подумать только, я и сам нечасто смеюсь. я могу смеяться лишь в полном одиночестве. интересно, может, все это я писал о себе? о чуме, зачумленной чумой? подумать только! целая чумовая колония - извивающаяся, вонзающая друг в друга ядовитые зубы и занимающаяся содомией. содомией?? закурим-ка лучше "Честерфилд" и обо всем позабудем. увидимся утром. поласкаем сиськи кобры в коробке с тряпьем.
привет. я вас случаем не разбудил?
гм-гм, кажется, нет.

Неудачный полет
вы задумывались когда-нибудь над тем, что ЛСД и цветной телевизор стали доступны нам почти одновременно? появляется масса результатов новых экспериментов, и что мы делаем? одно объявляем вне закона, а с другим не знаем, как разъебаться. разумеется, в руках нынешних хозяев телевидение бесполезно; тут и спорить в общем-то не о чем. а недавно я прочёл о полицейской облаве, во время которой предполагаемый изготовитель галлюциногенного наркотика якобы швырнул в лицо агенту сосуд с кислотой. и это очередная чушь. существует несколько причин запрещения ЛСД, ДМТ, СТП: они могут навсегда лишить человека рассудка - но рассудка можно лишиться и от сбора свёклы, закручивания болтов на заводе Дженерал Моторс, мытья посуды или преподавания английского в одном из местных университетов. объяви мы вне закона всё, что сводит человека с ума, исчезли бы все составляющие социальной структуры: брак, война, автобусное сообщение, скотобойни, пчеловодство, хирургия - всё, что ни назови. свести человека с ума может всё, что угодно, поскольку общество сооружено на фальшивых опорах. до тех пор, пока мы не выбьем из-под него весь фундамент и не построим его заново, сумасшедшие дома так и будут оставаться незамеченными. а предложенные нашим добрейшим губернатором сокращения в бюджетах сумасшедших домов я рассматриваю как намёк на то, что люди, сведённые обществом с ума, не вправе рассчитывать ни на помощь, ни на лечение со стороны общества, особенно в эпоху инфляции и безумных налогов. эти деньги с большей пользой можно потратить на строительство дорог, а то и вовсе раздать неграм, чтобы те не вздумали спалить наши города. и у меня родилась великолепная идея: почему бы не убивать душевнобольных? подумать только, какая вышла бы экономия! даже сумасшедший слишком много ест и нуждается в месте для ночлега, к тому же эти ублюдки просто отвратительны - они истошно вопят, размазывают по стенам собственное говно и всё такое прочее. всё, что нам понадобилось бы - это немногочисленная медицинская комиссия для принятия решений да парочка симпатичных медсестёр (или медбратьев) для помощи психиатрам в проведении внелечебных сексуальных мероприятий.
итак вернёмся как бы к ЛСД. если правда, что чем меньше получаешь, тем больше рискуешь - допустим, при сборе свёклы, - правда и то, что чем больше получаешь, тем больше рискуешь. любой непростой эксперимент - живопись, сочинение стихов, ограбление банков, занятие диктаторского поста и так далее - приводит человека в такое состояние, при котором опасность и чудо неразрывны, как сиамские близнецы. вы не часто ходите по краю пропасти, но когда ходите, жизнь становится страшно интересной. весьма приятно спать с чужой женой, но в один прекрасный день вы понимаете, что вас того и гляди застукают. от этого вы лишь получаете ещё большее удовольствие. наши грехи изобретаются на небесах, дабы мы оказались в собственном аду, в коем явно нуждаемся. проявите к чему-нибудь незаурядные способности, и вы наживёте личных врагов. чемпионов освистывают; толпа жаждет увидеть их битыми и низвергнутыми в её собственный чан с дерьмом. круглых дураков редко убивают из-за угла; победителя могут пристрелить из заказанной по почте винтовки (как гласит легенда) или из его собственного дробовика в маленьком городе вроде Кетчума. или как в случае с Адольфом и его шлюхой, когда Берлин покатывался со смеху над последней страницей их истории.
ЛСД тоже может довести до отключки, поскольку для прилежных экспедиторов не годится. плохую кислоту можно сравнить с плохой шлюхой - она тоже может выбить из седла. а в своё время был самогонный бум, спрос на "домашний джин". на чёрных рынках отравы закон сам порождает болезнь. но в сущности, причиной большинства неудачных полётов становится сам индивид, заблаговременно вышколенный и отравленный обществом. если человека заботят квартирная плата, взносы за машину, табельные часы, университетское образование ребёнка, двенадцатидолларовый обед для любовницы, мнение соседа, вставание при подъёме флага или дальнейшая судьба Бренды Старр, таблетка ЛСД скорей всего сведёт его с ума, ведь в некотором смысле он уже душевнобольной и в русле общества удерживается лишь с помощью наружных решёток да молотков однообразия, которые делают его равнодушным к любому индивидуалистическому мнению. для полёта требуется человек, ещё не посаженный в клетку, ещё не заёбанный могучим Страхом, который движет всем обществом. к несчастью, большинство людей склонно переоценивать свои достоинства в качестве независимых и свободных индивидов, и ошибкой поколения хиппи является призыв не доверять ни одному человеку старше тридцати. тридцатилетний возраст ещё ничерта не значит. большинство схвачено и вышколено, причём основательно, уже к семи или восьми годам. многие молодые ВЫГЛЯДЯТ свободными, но это всего лишь химическое состояние тела и энергия, а не реальное состояние духа. свободных людей ВСЕХ возрастов я встречал в самых неожиданных местах - они были и швейцарами, и автомобильными ворами, и мойщиками машин. встречал я и несколько свободных женщин - главным образом медсестёр и официанток, - и тоже ВСЕХ возрастов. свободная душа встречается редко, но узнаёшь её тотчас же - в основном потому, что хорошо, очень хорошо, чувствуешь себя, когда оказываешься рядом с таким человеком.
в элэсдэшном полёте возникают вещи, которые не подчиняются никаким правилам. в нём возникают вещи, которых нет в учебниках и по поводу которых нельзя направить протест члену муниципального совета. травка всего лишь делает более сносным существующее общество; ЛСД - это иное общество внутри самого себя. если вы социально ориентированный тип, вероятно, вы сможете определить ЛСД как "галлюциногенный наркотик" - это простейший способ отказаться от него и обо всём позабыть. однако галлюцинация, её толкование, зависит от вехи, с которой вы начинаете действовать. что бы с вами в это время ни происходило, происходящее и вправду становится реальностью - это может быть и фильм, и сон, и половые сношения, и убийство, и превращение в жертву убийства, и поедание мороженого. разве что обману поддаёшься позднее. что происходит, то происходит. галлюцинация - это всего лишь словарное слово, одна из общественных опор. когда человек умирает, для него это сама реальность; для других - всего лишь несчастье или то, с чем следует поскорее разделаться. обо всём заботится "Форест Лон". когда мир начинает признавать, что ВСЕ части составляют целое, тогда у нас может появиться шанс. всё, что видит человек - реально. это появилось не благодаря какой-то внешней силе, это существовало до его рождения. не вините его в том, что он видит это сейчас, и не вините его в том, что он сходит с ума, ведь педагогическим и духовным силам не хватило мудрости объяснить ему, что экспериментированию нет конца и что все мы должны стать кусочками дерьма в плотном кольце азбучных истин, и больше никем. причина неудачного полёта - не ЛСД. это ваша мать, ваш Президент, соседская девчонка, мороженщик с грязными руками, дополнительный курс алгебры или испанского, это зловоние нужника в 1926 году, это человек с длинным носом после того, как вам сказали, что длинные носы уродливы; это слабительное, это Бригада имени Абрахама Линкольна, это шоколадки "Тутси" и "Тутс и Каспер", это лицо Франклина Рузвельта, это лимонные леденцы, это десятилетняя работа на фабрике и увольнение за пятиминутное опоздание, это старая мымра, преподававшая американскую историю в шестом классе, это ваш сбитый машиной пёс, а потом карта, которую вам никто не смог правильно начертить, это список в тридцать страниц длиной и в три мили высотой.
неудачный полёт? вся эта страна, весь этот мир совершает неудачный полёт, дружище, но если ты проглотишь таблетку, тебя арестуют.
я до сих пор сижу на пиве - в основном потому, что в сорок семь в меня вцепились железной хваткой. я был бы круглым дураком, если бы решил, что уже ускользнул от всех расставленных мне сетей. думаю, Джефферс выразил очень хорошую мысль, когда сказал примерно так: берегитесь капканов, друзья, их слишком много, говорят, даже Господь попался в капкан, когда однажды шёл по Земле. впрочем, нынче кое-кто из нас не совсем уверен, что это был именно господь, но кем бы он ни был, он знал неплохие фокусы, правда, похоже, слишком много болтал. слишком много болтать может каждый. даже Лири. или я.
сегодня холодный субботний день, и солнце уже клонится к закату. куда вы деваете вечера? будь я Лайзой, я бы расчёсывал волосы, но я не Лайза. ну ладно, у меня есть старый "Нэшнл Джиогрэфик", и страницы блестят, как будто что-то действительно происходит. конечно, это не так. в этом здании всюду пьяные. целый улей пьянчуг под конец. под окном ходят жён. произнеся, прошипев довольно избитое и ласковое словцо типа "чёрт", я выдёргиваю из машинки эту страницу. она ваша.

Рисковая игра в марихуану
недавно я попал на многолюдную вечеринку - случай для меня, как правило, неприятный. по правде говоря, я нелюдим, старый пропойца, и пить предпочитаю в одиночку, надеясь разве что на Малера или Стравинского по радио. и всё-таки я оказался там, среди сводящей с ума толпы. причину объяснять не буду, поскольку это совсем другая история, быть может, более длинная, быть может, более запутанная, но стоя в одиночестве, отхлёбывая вино и слушая "Дорз", "Битлз" или "Аэроплан" вперемешку со всеми тамошними голосами, я понял, что нуждаюсь в сигарете. мои кончились. у меня, как правило, кончаются. и тут я увидел неподалёку двоих парней - безвольно болтающиеся руки, дурацкие нескладные тела, изогнутые шеи, рыхлые пальцы рук - в общем они напоминали резину, резиновые обрезки, они дёргались, растягивались, разваливались на куски.
я подошёл к ним:
- эй, сигареты у кого-нибудь из вас не найдётся?
тут резина и вовсе принялась трестись и подпрыгивать. я стоял и смотрел, а они резвились, с прихлопами и притопами.
- мы не курим, старина! СТАРИНА, мы не... смолим. сигареты.
- нет, старина, мы не курим, вот оно, значит, как, нет, старина.
хлоп-шлёп. топ-хлоп. резина.
- мы едем в Ма-ли-бу-у-у, старина! ага, мы едем в Маллли-бУУУ! старина, мы едем в Ма-ли-бууууу!
- ага, старина!
- ага, старина!
- ага!
топ-хлоп. или шлёп-шлёп.
они не могли просто-напросто сказать мне, что у них нет сигарет. они должны были раскрыть мне свою точку зрения, свою религию: сигареты курят только твердолобые лохи. они собирались в Малибу, в какую-нибудь якобы уютную, спокойную хибару в Малибу - курнуть немного травки. чем-то они напоминали мне старых дам, продающих на углу "Уотчтауэр". вся толпа приверженцев ЛСД, СТП, марихуаны, героина, гашиша, отпускаемых по рецепту лекарств от кашля страдает "Уотчтауэровским" зудом: ты должен быть с ними, старина, иначе ты пропал, иначе ты мертвец. для тех, кто употребляет наркотики, такая похвальба превратилась в неотступную и ложную ПОТРЕБНОСТЬ. неудивительно, что их то и дело вяжут - употреблять наркоту потихоньку, для собственного удовольствия, они не умеют, им обязательно надо ВО ВСЕУСЛЫШАНИЕ объявить о том, к чему они приобщились. мало того, они склонны связывать всё это с Искусством, Сексом, Отказом от жизни в обществе. Их Кислотный Бог, Лири, велит: "бросайте общество. следуйте за мной." потом он арендует в городе зал и берёт по пять долларов с носа за то, чтобы они послушали, как он толкает речи. потом рядом с Лири появляется Гинзберг провозглашает Боба Дилана великим поэтом. самореклама знаменитостей, так и не слезших с детского горшка. Америка.
ну да Бог с ними, ведь это тоже совсем другая история; в ней замешано множество рук и слишком мало голов - судя по моему рассказу, да и по тому, что есть на самом деле. однако вернёмся к нашим "посвящённым", любителям марихуаны. их язык. клёвый, старина. сечёшь. чувачьё. класс. нашенский. ненашенский. отпад. торчок. лох. пистон. крошка. папаша. и так далее и тому подобное. те же самые слова - или как их лучше назвать? - я слышал ещё в 1932 году, когда мне было двенадцать лет. то, что они на каждом шагу слышны четверть века спустя, не внушает особого уважения к любителю наркоты, особенно когда он считает их признаком высшего класса. происхождением большей части этого словесного пласта мы обязаны людям, пристрастным к серьёзным наркотикам, людям с ложкой и шприцем, а также старым негритянским джазовым музыкантам. терминология, употребляемая истинными "посвящёнными", нынче уже изменилась, однако так называемые парни с понятием, вроде дуэта, у которого я попросил закурить, до сих пор говорят на жаргоне 1932 года.
а то, что марихуана рождает искусство, м-да, это сомнительно, и весьма. Деквинси сочинил несколько неплохих вещей, а "Пожиратель опиума" написан изысканным слогом, хотя местами и скучноват. к тому же большинству художников свойственно пробовать практически всё. они склонны к экспериментам, безрассудству, самоубийству. но марихуана появилась ПОСЛЕ того, как возникло Искусство, после того, как появился художник. травка Искусства не создаёт. однако для художника с именем она зачастую становится способом отдохновения, неким праздником жизни в виде сборищ курильщиков, а также чертовски полезным материалом, позволяющим заставать врасплох людей с душой нараспашку, а если и не нараспашку, то хотя бы не слишком строго охраняемой.
в 1830-х годах весь Париж говорил о курении гашиша и сексуальных оргиях у Готье. известно было и то, что Готье вдобавок пишет стихи. нынче в памяти людей сохранились в основном его сборища.
коснёмся другой стороны проблемы: я бы очень не хотел, чтобы меня арестовали за употребление и (или) хранение травки. это походило бы на обвинение в изнасиловании, когда вы только понюхали вывешенные на просушку трусики. травка попросту не настолько хороша. действие её большей частью основано на заранее внушённой самому себе вере человека в то, что он будет торчать. подмените её искусной ненаркотической подделкой, имеющей тот же запах, и большинство курильщиков почувствует такой же эффект: "эй, крошка, какая ХОРОШАЯ трава, просто класс!"
что до меня, то я куда больше получаю от парочки больших банок пива. я не курю не потому, что соблюдаю закон, а потому что трава мне надоедает и производит слабый эффект. однако я признаю, что действие марихуаны отличается от действия алкоголя. под травкой можно тащиться, едва ли отдавая себе отчёт; выпив, вы, как правило, прекрасно знаете, что в стельку пьяны. я же принадлежу к старой школе: я люблю знать, что меня пробрало. но если кому-то хочется курнуть, глотнуть кислоты или уколоться, я не возражаю. это его личное дело, и то, к чему его тянет, то ему и годится. только и всего.
нынче развелось множество общественных комментаторов с низким уровнем умственного развития. так зачем же мне вносить ещё и своё высокоинтеллектуальное брюзжание? все мы вдоволь наслушались старух, которые говорят: "ах, какой УЖАС, до чего доводит себя молодёжь - все эти наркотики и прочая дрянь! по-моему, это просто кошмар!" - а потом вы смотрите на старую каргу: ни глаз, ни зубов, ни мозгов, ни души, ни жопы, ни рта, ни юмора, ни движения - ничего, сплошное бревно, и вы удивляетесь, до чего довели ЕЁ чай с домашним печеньем, церковь и дом на углу. да и старики иногда приходят в безудержную ярость из-за того, чем занимается молодёжь: "чёрт возьми, я всю жизнь УПОРНО трудился!" (по их мнению, это достоинство, но на самом деле доказывает, что человек - круглый дурак.) "эти люди хотят всё заполучить ПРОСТО ТАК! сидят, губят себя наркотиками и надеются на роскошную жизнь!"
потом вы смотрите на НЕГО:
аминь.
он просто завидует. его наебали. отняли лучшие годы. на самом-то деле ему тоже хочется праздника. если бы он только мог начать всё сначала. но он не может. вот он и желает, чтобы все страдали так же, как он.
вот, собственно, и всё. курильщики поднимают слишком много шума вокруг курения этой треклятой травы. и полиция при деле, курильщиков вяжут и требуют их распять, а спиртное разрешено законом, пока не выпьешь его слишком много и не попадаешься на улице, после чего тебя волокут в тюрьму. что ни дай роду людскому, всё он исцарапает, искромсает и обосрёт. если официально разрешат курить травку, жить в США станет уютнее, но не намного. пока существуют суды, тюрьмы, законники и законы, их будут использовать.
просить официального разрешения марихуаны - примерно то же самое, что просить смазать маслом наручники, прежде чем на вас их защёлкнут, ведь боль вам причиняет нечто иное - вот почему вы нуждаетесь в траве или в виски, в плётках и резиновых костюмах или в орущей музыке, включенной на такую громкость, что пропадают все мысли. или в сумасшедших домах, или в механических пиздах, или в ста шестидесяти двух бейсбольных матчах в сезоне. или во Вьетнаме, или в Израиле, или в страхе перед пауками. в любимой, перед еблей промывающей в раковине свои жёлтые вставные зубы.
бывают прямые ответы, а бывают подсказки. мы до сих пор валяем дурака с подсказками, поскольку не возмужали ещё или не набрались смелости настолько, чтобы прямо сказать, что нам нужно. несколько веков мы думали, что это может быть христианство. бросив христиан на съедение львам, мы позволили им бросить нас в собачье дерьмо. мы обнаружили, что коммунизм может принести какую-то пользу желудку среднего человека, но почти ничего не даёт душе. ныне мы играем с наркотиками, решив, что они откроют нам двери. восток подсел на наркоту, раньше, чем выдумал порох. они обнаружили, что стали меньше страдать и чаще умирать. курить или не курить. "мы едем в Ма-ли-буу, старина! ага, мы едем в Маллллли-БУУУУУ!"
пардон, я сверну себе самокрутку с табачком "Булл Дарэм".
хотите затяжку?

the life of borodin

the next time you listen to Borodin
remember he was just a chemist
who wrote music to relax;
his house was jammed with people:
students, artists, drunkards, bums,
and he never knew how to say: no.
the next time you listen to Borodin
remember his wife used his compositions
to line the cat boxes with
or to cover jars of sour milk;
she had asthma and insomnia
and fed him soft-boiled eggs
and when he wanted to cover his head
to shut out the sounds of the house
she only allowed him to use the sheet;
besides there was usually somebody
in his bed
(they slept separately when they slept
at all)
and since all the chairs
were usually taken
he often slept on the stairway
wrapped in an old shawl;
she told him when to cut his nails,
not to sing or whistle
or put too much lemon in his tea
or press it with a spoon;
Symphony j2, in B Minor
Prince Igor
On the Steppes of Central Asia
he could sleep only by putting a piece
of dark cloth over his eyes;
in 1887 he attended a dance
at the Medical Academy
dressed in a merrymaking national costume;
at last he seemed exceptionally gay
and when he fell to the floor,
they thought he was clowning.
the next time you listen to Borodin,
remember.



жизнь Бородина

следующий раз, слушая Бородина,
помни, что он был простым аптекарем,
писавшим музыку, чтобы расслабиться
его дом был набит битком людьми:
студентами, художниками, пьяницами, BLUMS,
и он никогда не умел сказать «нет»

следующий раз, слушая Бородина,
помни, что его жена использовала его ноты,
чтобы подкладывать их в кошачий ящик
или упаковывая в них банки с кислым молоком;
у неё была астма и бессонница
и она кормила его варёными яйцами
и когда он хотел завязать свою голову,
чтобы приглушить звуки в доме,
она позволяла использовать ему только простыню;
кроме того, обычно в его постели
кто-то был
(они спали раздельно, когда
спали вообще)
и так как все стулья
были обычно взяты,
он часто спал на лестнице,
закутавшись в старую шаль,
она говорила ему, подстригая его ногти,
чтобы он не пел и не насвистывал,
не клал слишком много лимона в чай
и не выжимал его в чашку,
Симфония # 2, си мажор
Князь Игорь
в степях Центральной Азии
он мог спать, только положив кусочек
тёмной ткани поверх глаз;
в 1887 году он посетил танцы
в Медицинской Академии
одетым в потешный национальный костюм;
в конце концов, он казался необычайно ярким
и когда он упал на пол,
они подумали, что это шутка.
следующий раз, слушая Бородина,
помни...

****
“Не заходите ко мне, но раз уж зашли…”
Posted on 29/03/2011 by American poetry treasures

ну, само собой, я буду или дома или я буду
во дворе
не стучите, если у меня не горит свет
или если вам послышатся голоса
может быть, я читаю Пруста
если кто-то подсунул мне под дверь Пруста
или если кто-то подсунул мне его косточку
для жаркого,
я не могу одолжить ни денег, ни телефона
ни того, что осталось от моей машины
хотя вы сможете взять вчерашнюю газету
или старую рубашку, или сэндвич с болонской колбасой
или переночевать на диване
если вы только не кричите во сне
вы сможете говорить о себе -
только и стоит говорить о себе
нам всем теперь приходится туго
но я не пытаюсь содержать семью
отдавать детей в Гарвард
покупать охотничьи угодья,
я особо не замахиваюсь
я пытаюсь лишь продержаться
еще немного,
так что если вы когда-нибудь постучите
и я не отвечу
и в доме не будет женщины
то возможно я сломал челюсть
и ищу шнур
или гоняюсь за бабочками
на обоях
в общем, если я не открываю, значит
не открываю, а причина в том что
что я еще не готов убить вас
или полюбить
вас, или хотя бы признать вас
значит, я не хочу разговаривать
я занят, я помешан, я рад
или, может быть, прилаживаю веревку;
так что если даже
будет гореть свет и будет слышно
как кто-то дышит или молится или поет
слушает радио или метает кости
или печатает на машинке -
уходите, это неподходящий день
ночь, час;
это не невоспитанность, это не неучтивость,
я никого не хочу обидеть, даже муху не хочу обидеть
но иногда я получаю сведения
которые нужно рассортировать
и ваши голубые глаза, пусть они будут голубыми
и ваши волосы, если они у вас есть
и ваш разум – они сюда не войдут пока
веревка не порвана, не завязан узел
пока я не врежусь в новые зеркала,
пока мир не кончится
или не распахнется
навеки.

Иногда хватает мгновения, чтобы забыть жизнь, а иногда не хватает жизни, чтобы забыть мгновение.
***

Время проходит, вот в чем беда. Прошлое растет, а будущее сокращается. Все меньше шансов что-нибудь сделать — и все обиднее за то, чего не успел.
***

Устаешь ждать, но насколько хуже было бы, если бы ждать стало нечего. (Джордж Бернард Шоу)
***

Любить значит делиться; быть жадным значит накапливать. Жадность только хочет и никогда не отдаёт, а любовь умеет только отдавать и ничего не просит взамен; она делится без условий. (ОШО)
***

Люди могут забыть, что ты говорил, но они никогда не забудут, какие чувства ты им внушал.

С каким бы человеком ты ни расстался, всегда будут наступать моменты, когда тебе будет не хватать именно его. Именно его фирменного словечка, именно его улыбки, именно его тембра голоса, манеры курить, фигуры, образа жизни или его мыслей. Того, как он подносил зажигалку к сигарете или как произносил твое имя, какой пил кофе, как и чем угощал тебя и что произносил при этом, его глаз. Неважно, любил ты его или виделся с ним один раз в жизни. Когда-нибудь твое подсознание вспомнит , что в твоей жизни было именно это, и это было связано с каким-то определенным человеком, и ты вспомнишь, что был когда-то с ним связан чем-то, и поймешь, что неплохо было бы, если бы прямо сейчас повторилось бы то же самое, что и тогда.
Ни один человек не проходит через твою жизнь, не оставив ни следа.
(c)

Июль 2003

Musikexpress (Германия)

Интервью с The Cure

Автор – Кристоф Линдманн

В течение 25 лет the Cure наслаждались статусом героев. Не только the Strokes и System of a Down превозносили их до небес, свои услуги также предложил Росс Робинсон, продюсер Limp Bizkit. Был ли Смит трезв, когда согласился? Играет ли он на гитаре лучше, чем Хендрикс? И хороший ли он сын?

Приятный вечер на мгновение оказывается под вопросом, когда Роберт Смит, закутанный во что-то непонятное и в тапках на босу ногу, с агрессивным видом выходит из лифта элегантного отеля Conrad в Брюсселе. Уставший, без грима, он садится за столик в углу ресторана рядом со своим старым другом, басистом Саймоном Гэллапом и заказывает рыбу под шубой и «Шардонне». Он опоздал на обед, поздно встал – «окруженный пустыми бутылками», как он позже сообщает с театрально-трагическим видом. Два самых живучих участника the Cure, чья ссора однажды чуть не уничтожила группу, днем раньше приехали на поезде из Лондона в Брюссель, чтобы обсудить выходящий DVD, своеобразный видеодокумент их прошлогоднего концерта. На протяжении двух вечеров, перед 12 камерами в Берлине, the Cure отыграли трилогию, состоящую из трех альбомов – мрачного “Pornography” (беспокойного шедевра 1982, вдохновленного наркотиками, недавно ему пел дифирамбы Серж Танкян из SOAD), “Disintegration” (1989) и “Bloodflowers” (2000). Для Смита этот проект – кульминационная точка карьеры, «последняя глава истории группы на данный момент». К тому же, это лишняя возможность поговорить о прошлом, прежде чем окунуться в (ню-металлическое?) будущее, обсудить источники вдохновения, злоупотребления наркотиками и алкоголем и легендарную драку эры “Pornography”. Пусть читатели проявят милосердие и будут снисходительны – периодически в разговоре появляются абсурдные вопросы и не менее абсурдные ответы, ничто на это не указывало, когда после трех часов интервью пьяный в слякоть Саймон Гэллап, который привязан к Смиту, как Сэм к мастеру Фродо, начал выдавать реально «убойные» комментарии…

Удивило ли вас, что на репетициях “Pornography” звучал так, как будто был написан вчера?
Роберт: Многие альбомы страдают от того, что ассоциируются с определенной эпохой. Это неизбежно. “Pornography” работает, потому что во время записи мы находились в своем собственном мире. Это мог быть 1918 год, а не 82. За два года от “Seventeen Seconds” через “Faith” к “Pornography” мы прошли долгий путь становления и развития. Это единственная истинная трилогия the Cure. Берлинская трилогия – искусственная конструкция (улыбается), но теперь я вижу, что для этого имелись предпосылки.

“Pornography” никогда не был так хорош, как в Берлине.
Роберт: На бутлегах 1982 года мы играем довольно слабо.
Саймон: Глубину песни вроде “Pornography” невозможно понять, будучи подростком. Абсолютная агрессия – это настоящая панк-песня. В Берлине все собрались, сконцентрировались – мы хотели создать впечатление, что нам 19. Не хочу злословить, но Лол (Лоренс Толхерт, барабанщик 1976 – 1982, клавишные до 1988 – прим. автора статьи) временами играл весьма посредственно.
Роберт: Как трио, мы страдали от его некомпетентности. Саймон помогал Лоренсу справляться с его партиями, поэтому студийная запись получилась такой сильной. Люди часто мифологизируют ранних the Cure. Если честно, тогда мы были не так уж хороши. Сегодня мы лучше.

Когда вы репетировали, вас преследовали воспоминания о тех днях? Например, о туре по Новой Зеландии, когда вы сфотографировали себя в зеркале, после того, как первый раз попробовали ЛСД…
Роберт: Ха-ха! На снимке в меня воткнуто около 2000 зубочисток. Я выглядел как дикобраз. На уровне сознания я еще могу идентифицировать себя с тем человеком, но вскоре после этого мы изменились. Между “Seventeen Seconds” и “Pornography” мы пережили интенсивный период «взросления».

В результате чего Саймон ушел из группы после первой драки…
Роберт: Мы дошли до черты, когда больше не могли выносить друг друга. На самом деле, все это было из-за недопонимания…
Саймон: Потому что мы были глупыми детьми!
Роберт: Да, ты обвинял меня, а я обвинял тебя.
Саймон: А я о чем говорю?! Мы были чертовыми детьми. Сегодня мне давно ясно, что Роберт – один из самых важных людей в моей жизни.
Роберт: Мы оба были довольно упрямы, каждый конфликт отражался на нас очень сильно, потому что мы были лучшими друзьями.
Саймон: Это сумасшествие… Понимаете, то, что я буду давать это интервью, не планировалось, но Роберт позвонил мне и спросил, не могу ли я поучаствовать. Я был самым счастливым человеком в мире! Он до сих пор способен влиять на мои чувства.
Роберт: Проблема заключалась в том, что тогда мы все жили в одной комнате, и каждый день принимали наркотики. После двух лет это было…
Саймон: Чудесно!
Роберт: Да, наверно. Каким-то образом это сработало, потому что мы записали три великолепных альбома. И повеселились от души, хотя даже это имеет свою цену.

Три года спустя Саймон вернулся…
Саймон: Ну, кто-то же должен был сделать первый шаг…
Роберт: Это был я! Ха-ха!
Саймон: Да ну! На самом деле это был я.
Роберт: Я пришел в твой паб! Пешком. А он не близко, кстати.
Саймон: Когда такое было?
Роберт: Ладно, только в этом интервью. Но смотри – когда я оглядываюсь назад, то понимаю, что раскол был неизбежен. Кто-то из нас должен был уйти, иначе группа распалась бы. Хотя она все равно перестала существовать. Кроме того, каждый пытался узнать, кто дольше сможет вести себя как полный идиот.
Саймон (с набитым ртом): Это неправда. Я бы никогда…
Роберт: Да, сначала тебе пришлось это понять. Помнишь мою лекцию на твой 21 день рождения (если не ошибаюсь)?
Саймон: В Австралии, когда мне было 19.
Роберт: А помнишь, мы давали там интервью, когда я был под кайфом? Пленка до сих пор в Интернете. Катастрофа. Мы говорим мало, но если открываем рот – это такая чушь.

Каждый год альбом, концерты, наркотики, путешествия по всему свету… в том возрасте вы полностью растворялись в работе?
Саймон: Когда тебе 18, ты живешь одним днем, не думая о последствиях. А потом жадно смотришь в прошлое. Роберт потратил на меня столько времени и сил. Подростком я играл в группах, чтобы нравиться девушкам. С the Cure я начал задумываться об искусстве. Одна из лучших строчек у Роберта “Неважно, если все мы умрем” (“One Hundred Years”). Когда тебе 19, и ты сталкиваешься с чем-то подобным – это шок.
Роберт: Единственное различие между тем, что было тогда и тем, что происходит сейчас, это то, что у тебя есть дети, а у меня – нет. “Неважно, если все мы умрем” – я до сих пор себя так чувствую. Как отца, тебя должно беспокоить будущее планеты, не так ли?
Саймон (открыто игнорируя вопрос): Каждое утро я просыпаюсь, и ты в моем сердце.

Звучит странно.
Роберт: ээээ…
Саймон: … и немножко гомосексуально, я знаю. (Роберту) В моей жизни твое влияние было самым важным.
Роберт: Ты слишком мне доверяешь. Мне кажется, что мы были очень эгоистичными, когда записывали “Pornography”.
Саймон: Да ладно! Ты всегда….
Роберт: …веду себя как эгоист?
Саймон: … предъявляешь к себе чересчур высокие требования.
Роберт: Не думаю. Часто у меня возникает ощущение, что наша работа несколько бессмысленна…

Наркотики причинили вам вред?
Роберт: Что? Не могли бы вы повторить вопрос? Ну, на самом деле, то, что в 80-е мы употребляли наркоту в огромных количествах, сыграло свою роль. Я боюсь однажды проснуться, не понимая, кто я. Надеюсь, к тому времени я буду очень старым. Именно наркотики погубили Лола – не в буквальном смысле, а физически и духовно. И чуть не убили Саймона, во время Wish-тура в 1992. Его пришлось отправить в больницу на вертолете.

А сейчас?
Роберт: У меня пониженная чувствительность к всякого рода веществам – это и благословение, и проклятие. Алкоголизм в моей семье имеет давние корни. Именно поэтому у меня есть стремление к расширению сознания. Иногда желание уйти от реальности становится очень сильным… Но с наркотиками я больше не связываюсь.

Вы пьете дома в одиночку?
Роберт: Время от времени. Все реже и реже. Но это нормально. Жизнь коротка. Какой смысл в том, чтобы отправится в могилу здоровым? Это почти приглашение… Если кто-то перестарается, вот тогда это трагедия. Восхвалять наркотические вещества – преступление. Если рядом с вами нет людей, которые беспокоятся о вас, это ужасно. Те, кто употребляет наркоту в немереных количествах, не могут творить и жить полноценной жизнью. Они только смотрят и едят.

Если так, то есть исключения – например, the Cure в 1982.
Роберт: Я верю, что ничего бы не изменилось, если бы мы держались от наркотиков подальше. Хотя, если бы это не было так весело, пластинка получила бы иное звучание.
Саймон (сражаясь с фонетикой): Быть пьяным – классно. Но блевать на себя – это уже не смешно.
Роберт: Понятно, что без галлюциногенов нам не удалось бы создать “Pornography”. Я не сумел бы зайти настолько далеко самостоятельно. Отдает мелодрамой, правда? После шести месяцев записи и тура я не хотел проходить чрез что-нибудь подобное снова. Однако попробовал повторить это с “Disintegration”.

Кто-то не становится мудрее с возрастом…
Роберт: Например, мои родители.
Саймон: Что?! Твой отец – самый мудрый из тех людей, кого я знаю.
Роберт: Неправда. Я ценю его идеи, потому что они основаны на 80 годах опыта.
Саймон: Твой отец очень умен. Таких еще поискать.
Роберт: Саймон, мой папа – редкостный придурок. Последние десять лет он учится у меня. Я ходил с ним в Queen Club в Париже – он никогда не был в баре для трансвеститов прежде.
Саймон: Но он вырастил тебя!
Роберт: Люди в его возрасте думают, что они обрели мудрость. Но это вариант Уолта Диснея. В противном случае перестанешь получать от жизни удовольствие. «Я стар и ни на что не способен». Брр. Прям не могу дождаться! Ха-ха! Мудрость! Это миф. С возрастом становишься только лучше! Чувство, что ты понял что-то – оппозиция мудрости. В этом можно найти утешение и ни о чем больше не волноваться.

Такие люди часто встречаются.
Роберт: Они принимают транквилизаторы, ха-ха. Мои родители до последнего дня не согласятся с тем, что они состарились. Это тупость, а не мудрость. Они ведут себя как подростки – напиваются и падают на публике. Хотя… недавно я тоже отличился. Это было великолепно. (Высоким голосом) «Что ты делаешь?» - «Мам, прости, я только что откатил на твои ботинки». Это был мой момент в стиле Мэрилина Мэнсона. Правда, папе это смешным не показалось...

Вы работаете над новым альбомом the Cure?
Роберт: Я подписал новый контракт. Боле менее напрямую с Россом Робинсоном. Он будет участвовать в записи. Будет трудно и очень интересно.

Почему? Разве вам нравится альбом Vanilla Ice, к которому он приложил руку?
Роберт (улыбается): Вообще-то он много чего другого сделал…

Limp Bizkit, Slipknot…
Роберт: Ну да, но… первый альбом Korn – это шедевр. А в 2002 году он продюсировал пластинку Vex Red, которая произвела на меня огромное впечатление. Один из лучших дисков за последние десять лет.

То, что “Bloodflowers” звучит как «the Cure 80-х» было для вас комплиментом три года назад.
Роберт: Все уверены, что работа с Робинсоном – дорога в один конец. Его энтузиазм достоин восхищения, но он не будет стоять в диспетчерской и орать «Делайте это именно ТАК, а не иначе», не идиот же он. Мы не зазвучим как Limp Bizkit, не надейтесь. Мне никогда не доводилось работать с человеком, который так страстно любит the Cure.

Это будет большей частью ваш альбом, как “Bloodflowers”, или коллективная работа, типа “Wish”?
Роберт: Росс хочет, чтобы это была пластинка группы, хотя пока мы попробовали только мои песни. Демо остальных участников я должен еще услышать, хе-хе.
Саймон: Я принес 30 песен.
Роберт: Неси еще 20, тогда посмотрим.

Вы играете на саксофоне?
Саймон: Нет. Потому что я знаю, что случится потом.
Роберт: Возможно, скоро мы превратимся в Roxy Music, ха-ха! Не, мы правда могли бы сделать кавер на “Virginia Plain”. Или на Боуи! Мы играем одну песню Боуи, где есть саксофон. Боуи – фантастический инструменталист. Один из невоспетых героев. Он один из лучших гитаристов всех времен, честно.
Саймон: Ты преувеличиваешь.
Роберт: Нет! Как он на акустической гитаре шпарит! Просто сидит и играет старые песни с “Hunky Dory” на двенадцатиструнке. Обалдеть! Как-то я был у него в гримерке и сказал: «Сыграйте что-нибудь на акустической гитаре,… пожалуйста…». Он сыграл “Changes”.

Это было перед концертом в честь его дня рождения?
Роберт: Да, и это было охрененно. Проверка на вшивость перед всеми. Я так волновался, что не мог наслаждаться происходящим. Но это было прекрасно. Я вел себя хорошо по отношению ко всем. Кроме Лу Рида. Он невыносим. Рядом с ним я похож на глупого клоуна.
Саймон (глотая слова): Лучшее соло – у тебя, в “Bloodflowers”.
Роберт: Если бы! Лучшее соло – у Джими Хендрикса, в концертной версии “All Along the Watchtower”.
Саймон: Ни хрена! Джими ничего не понимал в мелодии.
Роберт: Саймон, ты дурак. Хендрикс – один из лучших мелодистов в истории гитарной музыки. Он не сыграл ни одного соло, которое нельзя было спеть.
Саймон: Спорю на миллион фунтов.
Роберт: А у тебя есть миллион фунтов?
Саймон (на мгновение задумывается): Нет. Но, серьезно, если бы пришлось выбирать… Ты играешь лучше, чем Хендрикс.

Когда приносят последнюю бутылку “Шардонне”, Саймон Гэллап уже лежит, уткнувшись носом в диван, и что-то бормочет, пока Смит описывает упадок английского телевидения в шоу «Celebrity Big Brother House”. Под конец он рассказывает анекдот о деньгах за охрану во время тура the Cure по Аргентине после Фолклендской войны. Саймон устало приподнимается. «Тур по Финляндии…», перебивает он с закрытыми глазами. «Там был маг… Нет, шаман, точно…». «Саймон, никогда не разговаривай с журналистами, если ты пьян в хлам», говорит Смит и встает. «Но, Роберт, тогда…». «Лучше я пойду спать», - Роберт поворачивается ко мне. «Вы не спросили про the Strokes». А что, надо? «Да нет», смеется он. «Спокойной ночи».

Линь Пэн (кит. , пиньинь Lin Peng; 8 марта 1918, Хайнань, Китай — 4 января 1991, Бруклин, США) — китайский моряк, известный тем, что выжил спустя 133 дня пребывания в Атлантическом океане.

Родился в Китае. В 1942 году служил вторым стюардом на британском торговом судне Ben Lomond. В ноябре 1942 года судно направлялось из Кейптауна в Голландскую Гвиану. Оно было вооружено, но двигалось без охраны и довольно медленно.

23 ноября 1942 немецкая подлодка U-172 обнаружила судно и торпедировала его в точке 0.3° с. ш. 38.45° з. д. (G) (O). По различным оценкам и источникам, из 55 членов экипажа удалось спастись 11 морякам. Одним из них был и Линь Пэн.

Обнаружив, что судно тонет, Пэн надел спасательный жилет и прыгнул за борт до того, как взорвались котлы, довершившие начатое торпедой.[2] Проведя два часа в воде, он обнаружил стандартный восьмифутовый спасательный плот и забрался на него. На плоту находилось несколько банок с печеньем, сорок литров питьевой воды, немного шоколада, сахар, несколько фальшфейеров, пара дымовых шашек и электрический фонарик.

Первоначально Линь Пэн питался продуктами с плота, но вскоре пришлось прибегнуть к другим источникам. Он собирал дождевую воду, используя тент плота, а также занялся рыбалкой. Так как Пэн не очень хорошо плавал, то привязывал себя к плоту веревкой, закрепленной на запястье.

Провода из фонарика он превратил в рыболовный крючок, конопляные волокна веревки он использовал как леску, а из выдернутого из плота гвоздя он сделал крючок для крупной рыбы. Для разделки рыбы он использовал самодельный нож, изготовленный из одной из банок с печеньем. После чего вялил рыбу на веревке, натянутой над плотом. В один из дней сильный шторм обрушился на плот и испортил накопленные запасы рыбы и воды. Чуть живой Пэн смог поймать птицу и напиться её кровью.

Сначала он вёл учет дням, завязывая узлы на верёвке, но потом решил, что это бессмысленно, и стал считать только месяцы, ориентируясь на полнолуния.
Спасение

Район океана, где находился Линь Пэн, не был пустынным. Несколько раз его обнаруживали. Сначала мимо проходило грузовое судно. Как позднее утверждал Пэн, на судне видели его, но не стали брать на борт из-за того, что он китаец. Затем он был обнаружен патрульной эскадрильей самолётов ВМФ США, которые также заметили его и сбросили сигнальный буй, но вскоре разразился шторм. Также он видел несколько немецких подводных лодок.

В начале апреля 1943 года он обнаружил, что уже близко от земли, так как изменился цвет воды, это была уже не чистая океанская вода, но с заметным влиянием вод из устья Амазонки. 5 апреля 1943 года его обнаружили три бразильских рыбака, которые доставили его в Белен спустя три дня.
Лим на аналогичном плоту

К моменту обнаружения Линь Пэн потерял в весе всего 9 килограммов и был способен передвигаться самостоятельно. Он провёл четыре недели в бразильской больнице, после чего британский консул переправил его в Великобританию через Майами и Нью-Йорк.

После окончания войны Линь Пэн решил эмигрировать в США, но не прошёл по квоте на китайских иммигрантов. Однако, благодаря своей известности и помощи сенатора Уоррена Магнусона, он получил специальное разрешение и в конце концов в 1952 году получил гражданство. Он продолжил морскую службу и вышел в отставку в 1983 году с должности шеф-стюарда.
Рекорды

Всего Линь Пэн провёл на плоту 133 дня. Когда ему сообщили, что никто никогда ранее не держался так долго, он ответил: «Я надеюсь, что никому и никогда не придётся побить этот рекорд»[3].

И хотя позднее 3 мексиканских моряка провели 10 месяцев на неуправляемом судне[4], по времени пребывания на плоту и в одиночестве рекорд Линя остаётся непобитым.

"Його дружина щоранку вставала о сьомій. Всі чотири роки, рівно о сьомій нуль-нуль. Вставала і фарбувалася. Він ніколи не бачив її без косметики. Ніколи не знав, коли в неї критичні дні. Ніколи не чув, аби вона жалілася в цей час на біль. І ніколи не помічав, щоби вона ходила в туалет.
Героїчна жінка?
Х.. там. Вона однаково йому набридла.

Вона ніколи не спала голою, а завжди тільки в піжамі. Вона ніколи не ходила по хаті в потворних халатах, бігудях чи футболках із розтягнутим горлом.
Вона однаково йому набридла.

Дружина знала, що "важнєй всєво - пагода в домє". Як тільки він десь хоч трохи смітив (ну там, накришив щось біля компа, ляпнув чаєм на лаковану поверхню столу, кинув папірець від цукерки), вона відразу все те прибирала. Миттю. Невтомний біоробот. Вона слухала Земфіру.
Та однаково йому набридла.

Вона економно витрачала ті гроші, що він давав. Вкладалася в мінімум - у дві тисячі доларів на місяць, а це було нелегко. Возила сина зранку до дитсадка, забирала його звідти ввечері і пес її зна, що робила цілий день. (Що вона робила, сидячи вдома?) Жінка-загадка.
Набридла.

Змінювала настрої й обличчя "па нєпанятним, нє паддающімся логікє законам", не бувала однією й тією самою, він не знав, яка вона насправді. А навіщо ж чоловікові правда? Правда - це коров'яча доля. Не коров'яча - це таємничість.
Ха-ха! На-брид-ла!!!

Сиділа й чекала його вірною Пенелопою, поки він тусував собі хтозна-де (в моєму місті) й бозна з ким (зі мною). Чому ж

ВОНАЙОМУНАБРИДЛА?"

Ты милая. Милая- милая-милая-милая-милая-милая. А теперь иди и будь милой в другом месте. Мне надоело (с)