О тебе Даже думать забыла. Ну не диво ли это? В стебелиную глушь чернобыла Скатилось горячее лето. А в сердце, Свободном от гнета, Солнца осталась частица. Я силы коплю для отлета, Как волю вернувшая питица. Л. Татьяничева

А я ненавижу свободу.
Мне надо к кому то бежать,
Мне надо стремиться, мечтать,
И я не могу нараспашку.
Я лучше свободно в рубашку
в твои запихну рукава
свои тонкие женские руки.
И мне все равно, что от скуки
Ты все же шутливо мне скажешь:
«Ты вольная, можешь идти».
А я торможу у двери и снова
К тебе. Я привыкла..
Наверное, странно и гибко
Так близко и нагло под боком.
Но я не учила уроков.
Снесу все что можно сама,
Пусть кругом моя голова.
Не нравится слово свобода!
Я выберу те города,
Где воздух и синь небосвода,
Где ты со мной рядом всегда.
И если когда то случится -
Я вольная белая птица,
Запомни, я скоро погибну.
Без нежности, ласки, тебя..

Залишу напевно минуле без жалю,
крок собі на зустріч я зроблю.
Спитаю, у тиші: «Як бути? Що далі?
Де той що люблю?»
На межі надії, я чекати буду, сновидіння оживуть.

Приспів:Зупиню мить мінливу,
серцю дам сліз гарячих
і туман нам як ложе простелю.
Без вогню ніч зігрію
,сум як попіл розвію
і собі я зізнаюсь, що люблю.

Видіння розтане, як потяг в туманах,
мить на деньці серця збережу.
Спитаю у тиші: «Кохання – омана?
Чом за ним тужу?»
І крізь сон неначе, знову я побачу все,
що сталось на яву.

Приспів.Зупиню мить мінливу,
серцю дам сліз гарячих
і туман нам як ложе простелю.
Без вогню ніч зігрію,
сум як попіл розвію все зроблю щоб ти бачив, що люблю

Свобода – это возможность сказать, что дважды два – четыре. Если дозволено это, все остальное отсюда следует.

— «1984»

Я помню, как однажды сказал Артуру Кёстлеру: «в 1936 г. остановилась история», и он кивнул головой. Мы оба думали о тоталитаризме в целом, но особенно о гражданской войне в Испании. Я с детства знал, что газеты могут лгать, но только в Испании я увидел, что они могут полностью фальсифицировать действительность, Я лично участвовал в «сражениях», в которых не было ни одного выстрела и о которых писали, как о героических кровопролитных битвах, и я был в настоящих боях, о которых пресса не сказала ни слова, словно их не было. Я видел бесстрашных солдат, ославленных газетами трусами и предателями, и трусов и предателей, воспетых ими, как герои. Вернувшись в Лондон, я увидел, как интеллектуалы строят на этой лжи мировоззренческие системы и эмоциональные отношения.
Оригинальный текст (англ.) [показать]

I remember saying once to Arthur Koestler, 'History stopped in 1936', at which he nodded in immediate understanding. We were both thinking of totalitarianism in general, but more particularly of the Spanish civil war. Early in life I have noticed that no event is ever correctly reported in a newspaper, but in Spain, for the first time, I saw - newspaper reports which did not bear any relation to the facts, not even the relationship which is implied in an ordinary lie. I saw great battles reported where there had been no fighting, and complete silence where hundreds of men had been killed. I saw troops who had fought bravely denounced as cowards and traitors, and others who had never seen a shot fired hailed as the heroes of imaginary victories; and I saw newspapers in London retailing these lies and eager intellectuals building emotional superstructures over events that had never happened.

— Orwell G. Homage to Catalonia and Looking back on the Spanish war. — L.: Secker & Warburg, 1968, с. 234

Все животные равны. Но некоторые равнее других

— «Скотный двор»

Люди жертвуют жизнью во имя тех или иных сообществ — ради нации, народа, единоверцев, класса — и постигают, что перестали быть личностями, лишь в тот самый момент, как засвистят пули. Чувствуй они хоть немного глубже, и эта преданность сообществу стала бы преданностью самому человечеству, которое вовсе не абстракция.

«О дивный новый мир» Олдоса Хаксли был превосходным шаржем, запечатлевшим гедонистическую утопию, которая казалась достижимой, заставляя людей столь охотно обманываться собственной убеждённостью, будто Царство Божие тем или иным способом должно сделаться реальностью на Земле. Но нам надлежит оставаться детьми Божиими, даже если Бог из молитвенников более не существует.
Оригинальный текст (англ.) [показать]

People sacrifice themselves for the sake of fragmentary communities — nation, race, creed, class — and only become aware that they are not individuals in the very moment when they are facing bullets. A very slight increase of consciousness and their sense of loyalty could be transferred to humanity itself, which is not an abstraction.

Mr Aldous Huxley's Brave New World was a good caricature of the hedonistic Utopia, the kind of thing that seemed possible and even imminent before Hitler appeared, but it had no relation to the actual future. What we are moving towards at this moment is something more like the Spanish Inquisition, and probably far worse, thanks to the radio and the secret police. There is very little chance of escaping it unless we can reinstate the belief in human brotherhood without the need for a ‘next world’ to give it meaning. It is this that leads innocent people like the Dean of Canterbury to imagine that they have discovered true Christianity in Soviet Russia. No doubt they are only the dupes of propaganda, but what makes them so willing to be deceived is their knowledge that the Kingdom of Heaven has somehow got to be brought on to the surface of the earth. We have not to be the children of God, even though the God of the Prayer Book no longer exists.
—

— Эссе «Мысли в пути» Дж. Оруэлла (1943 г.)

А вот и второе, что запомнилось: итальянец из милиции, который приветствовал меня в тот день, когда я в неё вступил. Я писал о нём на первых страницах своей книги про испанскую войну и здесь не хочу повторяться. Стоит мне мысленно увидеть перед собой — совсем живым! — этого итальянца в засаленном мундире, стоит вглядеться в это суровое, одухотворённое, непорочное лицо, и все сложные выкладки, касающиеся войны, утрачивают значение, потому что я точно знаю одно: не могло тогда быть сомнения, на чьей стороне правда. Какие бы ни плели политические интриги, какую бы ложь ни писали в газетах, главным в этой войне было стремление людей вроде моего итальянца обрести достойную жизнь, которую — они это понимали — от рождения заслуживает каждый. Думать о том, какая судьба ждала этого итальянца, горько, и сразу по нескольким причинам. Поскольку мы встретились в военном городке имени Ленина, он, видимо, принадлежал либо к троцкистам, либо к анархистам, а в наше необыкновенное время таких людей непременно убивают — не гестапо, так ГПУ. Это, конечно, вписывается в общую ситуацию со всеми её непреходящими проблемами. Лицо этого итальянца, которого я и видел-то мимолётно, осталось для меня зримым напоминанием о том, из-за чего шла война. Я его воспринимаю как символ европейского рабочего класса, который травит полиция всех стран, как воплощение народа — того, который лёг в братские могилы на полях испанских сражений, того, который теперь согнан в трудовые лагеря, где уже несколько миллионов заключённых…

…Все наблюдения, способные сбить с толку, все эти сладкие речи какого-нибудь Петена или Ганди, и необходимость пятнать себя низостью, сражаясь на войне, и двусмысленная роль Англии с её демократическими лозунгами, а также империей, где трудятся кули, и зловещий ход жизни в Советской России, и жалкий фарс левой политики — всё это оказывается несущественным, если видишь главное: борьбу постепенно обретающего сознание народа с собственниками, с их оплачиваемыми лжецами, с их прихлебалами. Вопрос стоит просто. Узнают ли такие люди, как тот солдат-итальянец, достойную, истинно человечную жизнь, которая сегодня может быть обеспечена, или этого им не дано? Загонят ли простых людей обратно в трущобы, или это не удастся? Сам я, может быть, без достаточных оснований верю, что рано или поздно обычный человек победит в своей борьбе, и я хочу, чтобы это произошло не позже, а раньше — скажем, в ближайшие сто лет, а не в следующие десять тысячелетий. Вот что было настоящей целью войны в Испании, вот что является настоящей целью нынешней войны и возможных войн будущего.
Оригинальный текст (англ.) [показать]

The other memory is of the Italian militiaman who shook my hand in the guardroom, the day I joined the militia. I wrote about this man at the beginning of my book on the Spanish war, and do not want to repeat what I said there. When I remember — oh, how vividly! — his shabby uniform and fierce, pathetic, innocent face, the complex side-issues of the war seem to fade away and I see clearly that there was at any rate no doubt as to who was in the right. In spite of power politics and journalistic lying, the central issue of the war was the attempt of people like this to win the decent life which they knew to be their birthright. It is difficult to think of this particular man's probable end without several kinds of bitterness. Since I met him in the Lenin Barracks he was probably a Trotskyist or an Anarchist, and in the peculiar conditions of our time, when people of that sort are not killed by the Gestapo they are usually killed by the G.P.U. But that does not affect the long-term issues. This man's face, which I saw only for a minute or two, remains with me as a sort of visual reminder of what the war was really about. He symbolizes for me the flower of the European working class, harried by the police of all countries, the people who fill the mass graves of the Spanish battlefields and are now, to the tune of several millions, rotting in forced-labour camps.

…All the considerations are likely to make one falter — the siren voices of a Petain or of a Gandhi, the inescapable fact that in order to fight one has to degrade oneself, the equivocal moral position of Britain, with its democratic phrases and its coolie empire, the sinister development of Soviet Russia, the squalid farce of left-wing politics — all this fades away and one sees only the struggle of the gradually awakening common people against the lords of property and their hired liars and bumsuckers. The question is very simple. Shall people like that Italian soldier be allowed to live the decent, fully human life which is now technically achievable, or shan't they? Shall the common man be pushed back into the mud, or shall he not? I myself believe, perhaps on insufficient grounds, that the common man will win his fight sooner or later, but I want it to be sooner and not later — some time within the next hundred years, say, and not some time within the next ten thousand years. That was the real issue of the Spanish war, and of the last war, and perhaps of other wars yet to come.
—

— Эссе «Вспоминая войну в Испании» Дж. Оруэлла (1943 г.)

“Вообще, подростки презрительно относятся к переживаниям и эмоциям взрослых. - говорил лидер “The CURE”. - Почему-то считается, что, если человеку уже за 30, он должен знать обо всём на свете. Но, даже дожив до глубокой старости, ты можешь и не подозревать о существовании многих вещей. И, если перестаёшь интересоваться, задавать вопросы - это смерти подобно. Мне вовсе не стыдно признаться, что довольно часто я теряюсь и не понимаю, что происходит в мире. Мне кажется, что это свойственно тинэйджерам, и я рад, что это свойственно и мне. Это не так уж и плохо. Подростки чаще взрослых спрашивают себя: “Зачем я живу ?” - вопрос, который Кафка задавал себе всю свою жизнь. Их родителей больше волнует проблема, как не потерять работу, а не в чём смысл жизни. Мне же не хочется потерять способность удивляться”.

And now I don’t know why
She wouldn’t say goodbye
But then it seems that I
Had seen it in her eyes
And it might not be wise
I’d still have to try
With all the love I have inside
I can’t deny

I just can’t let it die
Cause her heart’s just like mine
And she holds her pain inside
So if you ask me why
She wouldn’t say goodbye
I know somewhere inside
There is a special light
Still shining bright
And even on the darkest night
She can’t deny

So if she’s somewhere near me
I hope to God she hears me
There’s no one else could ever make me feel
I’m so alive
I hoped she’d never leave me
Please God you must believe me
I’ve searched the universe and found myself
Within’ her eyes

No matter how I try
They say it’s all a lie
So what’s the use of my
Confessions to a crime
Of passions that won’t die
In my heart

So if she’s somewhere near me
I hope to God she hears me
There’s no one else could ever make me feel
I’m so alive
I hoped she’d never leave me
Please God you must believe me
I’ve searched the universe and found myself
Within’ her eyes



So if she’s somewhere near me
I hope to God she hears me
There’s no one else could ever make me feel
I’m so alive
I hoped she’d never leave me
Please God you must believe me
I’ve searched the universe and found myself
Within’ her eyes

And now I don’t know why
She wouldn’t say goodbye
It just might be that I
Had seen it in her eyes
And now it seems that I
Gave up my ghost of pride
I’ll never say goodbye

Непотопляемый Сэм (англ. Unsinkable Sam)[К 1] — корабельный кот, служивший во время Второй Мировой войны на германском линкоре, британском эсминце, после на авианосце и переживший гибель всех трёх кораблей[1].




Кот чёрно-белого окраса был пронесен неизвестным матросом на борт германского линкора «Бисмарк». 18 мая 1941 года корабль выступил из Готенхафена с приказом топить британские торговые суда. Девять дней спустя, 27 мая, линкор был потоплен британской эскадрой, причём спаслись лишь 115 моряков из 2200. Несколько часов спустя кот, плававший на обломках корабля, был замечен английскими моряками с возвращающегося на базу эсминца «Казак» и взят на борт[2]. При этом экипажу эсминца не удалось спасти ни одного человека. Не зная настоящего имени кота, английские моряки дали ему прозвище Оскар[2].
[править] Казак
Эсминец «Казак»

Следующие несколько месяцев Оскар провёл на борту эсминца, в это время сопровождавшего несколько конвоев в Средиземном море и Северной Атлантике. 24 октября 1941 года «Казак», находясь в эскорте конвоя HG-75, следовавшему из Гибралтара в Ливерпуль, был торпедирован немецкой подводной лодкой «U-563»[3]. Экипаж корабля перешёл на эсминец «Легион», а попытки отбуксировать тяжело повреждённый корабль обратно в Гибралтар не увенчались успехом из-за ухудшающихся погодных условий. 27 октября эсминец затонул. Немецкая торпеда, угодившая в носовую часть корабля, стала причиной гибели 159 английских моряков, однако Оскар выжил и на этот раз. Некоторое время он провёл на берегу в Гибралтаре[4].
[править] Арк Ройял
Авианосец «Арк Ройял»

После гибели «Казака» кот получил от англичан прозвище «Непотопляемый Сэм» и был перенесён на авианосец «Арк Ройял», самолёты которого сильно поспособствовали гибели его первого корабля, «Бисмарка». Сэм же, однако, на новом корабле долго не задержался. Уже 14 ноября авианосец, возвращаясь с Мальты, был торпедирован немецкой подводной лодкой «U-81». Попытки взять на буксир тонущее судно вновь оказались бесплодными, и «Арк Ройял» затонул в 30 милях к востоку от Гибралтара. Однако все до единого моряки и лётчики, а с ними и Сэм, были спасены подошедшими на помощь судами. Несколько моряков, вместе с Сэмом цеплявшихся за обломки корабля, были подобраны патрульным катером[5]. Выжившие были переведены сначала на эсминец «Лайтнинг», а после — вновь на эсминец «Легион», уже участвовавшем ранее в спасении Сэма. Судьба этих двух кораблей также оказалась незавидной. «Легион» будет потоплен четыре месяца спустя, 26 марта 1942 в результате авианалёта, а «Лайтнинг» будет потоплен немецким торпедным катером «S-55» 12 марта 1943 года.
[править] Дальнейшая жизнь

После гибели авианосца решено было оставить кота на берегу. Сэм некоторое время жил в канцелярии генерал-губернатора Гибралтара, но вскоре был отправлен в Великобританию, где и встретил окончание войны в Белфасте[6]. Непотопляемый Сэм умер на берегу в 1955 году. Пастельный рисунок героического кота, выполненный художницей Джорджиной Шоу-Бейкер, ныне хранится в Национальном морском музее в Гринвиче[5].

you're so gorgeous i'll do anything
i'll kiss you from your feet to where your head begins
you're so perfect you're so right as rain
you make me
make me make me make me hungry again

everything you do is irresistable
everything you do is simply kissable
why can't i be you?

i'll run around in circles til i run out of breath
i'll eat you all up
or i'll just hug you to death
you're so wonderful
too good to be true
you make me hungry for you

everything you do is simply delicate
everything you do is simply angelicate
why can't i be you?

you turn my head when you turn around
you turn the whole world upside down
i'
m smitten i'm bitten i'm hooked i'm cooked
i'm stuck like glue
you make mehungry for you

everything you do is simply dreamy
everything you do is wuite delicious
why can't i be you?
why can't i be you?
why can't i be you?

you're simply elegant

История повествует о том, как сорок семь ронинов подготовили и претворили в жизнь план отомщения Кире Кодзуке-но-Сукэ, чиновнику при дворе сёгуна Токугавы Цунаёси, за смерть своего господина, даймё Асано Такуми-но-Ками Наганори из Ако. В 1701 году Асано был приговорён к сэппуку за нападение на чиновника в ответ на оскорбления и издевательства со стороны последнего.

Потеряв своего господина, сорок семь ронинов (по другим источникам их было более 50) во главе с главным советником Оиси Кураносукэ, дали клятву отомстить смертью за смерть, несмотря на то, что их за это ждал смертный приговор. Чтобы не возбуждать подозрений, заговорщики растворились в толпе, став купцами и монахами, Оиси же переехал в Киото и начал вести разгульный образ жизни, развелся с женой и взял себе молодую наложницу. Со временем, узнав о том, что ронины разбрелись кто куда, а Оиси пьянствует, Кира ослабил свою охрану и стал более беспечным.

Между тем, ронины тайно собирали и переправляли в Эдо оружие, входя в доверие к домочадцам Киры (один из бывших слуг Асано даже женился на дочери строителя поместья чиновника, чтобы раздобыть планы постройки). Когда всё было готово к исполнению задуманного, Оиси тайно перебрался в Эдо, где все заговорщики встретились и заново принесли клятву отмщения.

14 декабря 1702 года ронины двумя отрядами по сигналу барабана напали на поместье Киры в городе Эдо, перебив 16 и ранив более 20 человек. Чиновник же успел спрятаться в доме вместе с женщинами и детьми в большом чулане, и его долго не могли найти. Оиси, однако, проверив постель Киры и убедившись, что она еще тёплая, преодолел отчаяние от казавшейся неминуемой неудачи и продолжил поиски. Вскоре за настенным свитком был обнаружен тайный ход, ведший в скрытый внутренний дворик с небольшим складским строением для хранения угля, которое защищали двое вооруженных охранников. Там и был обнаружен Кира. Оиси почтительно поведал ему о том, что они ронины — бывшие слуги Асано, пришли отомстить за своего господина. Как самураю Кире было предложено совершить ритуальное самоубийство, но тот отказался или же просто не смог этого сделать. Тогда Оиси сам убил Киру, отрубив ему голову.

Голову поверженного врага ронины, за исключением одного, самого молодого, отправленного на родину в Ако гонцом с радостной вестью, отнесли в монастырь Сэнгаку-дзи на могилу своего господина, исполнив тем самым клятву.

Власть была в затруднительном положении: с одной стороны ронины поступили согласно букве и духу бусидо, отомстив за своего сюзерена; с другой стороны, они ослушались приказа сёгуна, проникли в Эдо с оружием и напали на придворного чиновника. Из-за растущей в народе популярности сорока семи ронинов, сёгун получал множество прошений за них, но, как и ожидалось, приговорил заговорщиков к смерти. Однако, им было позволено провести благородный обряд ритуального самоубийства, как надлежало настоящим самураям, вместо того, чтобы быть казнёнными как уголовникам.

Сэппуку состоялось 4 февраля 1703 года. Сорок шесть оставшихся в Эдо ронинов были похоронены в том же монастыре, что и их господин. Их могилы с тех пор стали объектом поклонения, а одежду и оружие их, как говорят, до сих пор хранят монахи Сэнгаку-дзи. Доброе имя рода Асано было восстановлено, его семье даже вернули часть бывших владений. Последний из этой группы ронин вернулся в Эдо, был помилован сёгуном и прожил 78 лет. Похоронен рядом со своими товарищами.

Джон «Джек» Симпсон Киркпатрик (англ. John 'Jack' Simpson Kirkpatrick, 6 июля 1892 — 19 мая 1915, служивший под именем Джон Симпсон) — санитар-носильщик австралийского и новозеландского армейского корпуса в период Галлиполийской кампании Первой мировой войны. После высадки десанта в районе бухты Анзак 25 апреля 1915 года он, раздобыв ослика, занялся вывозом раненых солдат Британской империи с линии фронта на пляж для последующей эвакуации. Зачастую под огнём, он продолжал эту работу три с половиной недели, до тех пор пока не был убит. Симпсон и его ослик стали одним из символов духа АНЗАК.
Содержание
[убрать]

* 1 Юные годы
* 2 Военная служба
* 3 Наследие
* 4 Примечания
* 5 Галерея
* 6 См. также
* 7 Литература
* 8 Ссылки

[править] Юные годы

Симпсон родился 6 июля 1892 года в Саут-Шилдс[1][2], прибрежном городе-графстве на северо-востоке Англии, в семье Роберта Киркпатрика и Сары Симпсон Киркпатрик[3]. Он был одним из восьми детей. Ребёнком на летних каникулах он частенько работал погонщиком ослов на городских пляжах, при этом прекрасно ладил с животными[1].
[править] Военная служба

Прослужив некоторое время в британском торговом флоте кочегаром и пожарным, он однажды сбежал и пустился в странствия по Австралии. Однако перед войной решил записаться в армию, полагая что это позволит ему вернуться в Англию[4][2]. Опасаясь что его как бывшего дезертира могут не принять в австралийскую армию, он записался под фамилией матери, как Джон Симпсон[1]. Таким образом, 23 августа 1914 года, в Перте, он был зачислен в качестве санитара-носильщика полевой медицинской службы. Стоит отметить, что на эту должность подбирали только физически крепких мужчин[1].

Спустя восемь месяцев, 25 апреля 1915 года, Симпсон принял участие в десантной высадке первой волны сил АНЗАК[1]. В первые часы битвы, когда он выносил на плечах раненого, он встретил на берегу заблудившегося ослика, после чего быстро приобщил его к транспортировке пострадавших[1]. Осла назвали Даффи[5]. С тех пор как они этим занялись, Джон стал неотъемлемой частью событий в Галлиполи, насвистывая и напевая песенки, он словно не замечал летающие вокруг пули, одновременно заботясь о раненых[1].

Полковник Джон Монаш позднее писал:
« Рядовой Симпсон и его зверёк заслужили всеобщее восхищение в верхней оконечности долины. Они работали день и ночь напролёт всё время с момента высадки, и эта помощь оказанная раненым была бесценна. Симпсон не знал страха, спокойно и равнодушно передвигался под шрапнельным и ружейным огнём, день за днём неуклонно выполняя взятые на себя обязанности и регулярно зарабатывая аплодисменты медперсонала за многочисленные спасения раненых из областей находившихся под интенсивным обстрелом[1]. »

В итоге за двадцать четыре дня он перевёз с полей сражений к медпункту более трёх сотен человек[1].

19 мая 1915 года Симпсон был сражён пулемётной очередью в спину в момент эвакуации очередного раненого[4]. Ко времени его смерти его отец уже давно скончался, но мать по-прежнему жила в Саут-Шилдс[3].

Джон Симпсон Киркпатрик погребён на пляжном кладбище, на побережье бухты Анзак.

Иногда я ненавижу себя.
Даже часто.
За всякие разные вещи. Вот, например, за то, что ты не отвечаешь.

Бесспорно, вся жизнь - это процесс постепенного распада, но те удары жизни, которые становятся драматической кульминацией процесса, страшные, неожиданные удары, наносимые извне (или так кажется, что извне), - те, о которых помнишь, те, на которые сваливаешь все неудачи, те, на которые сетуешь друзьям в минуты душевной слабости, - такие удары и их последствия осознаются не сразу. Бывают и другие удары, изнутри, и их ощущаешь только тогда, когда ничего уже нельзя поправить, когда ты вдруг постигаешь с непреложностью, что в каком-то смысле прежнего тебя не стало. Распад первого рода представляется быстрым, а второй идет почти незаметно, но осознаешь его потом как нечто внезапное.
Прежде чем приняться за мою краткую повесть, я хотел бы высказать наблюдение общего характера: подлинная культура духа проверяется способностью одновременно удерживать в сознании две прямо противоположные идеи и при этом не терять другой способности - действовать. Ну, скажем, необходимо понимать, что положение безнадежно, и вместе с тем не отступаться от решимости его изменить. Эта философия подошла мне в ранние годы моей взрослой жизни, когда я видел, как реальностью становятся вещи невероятные, неправдоподобные, порою "немыслимые". Если ты на что-то годен, ты должен подчинить своей воле течение жизни. Если ты не обделен ни умом, ни старательностью, то, как бы ни сочеталось в тебе то и другое, течение жизни покорится тебе легко. И казалось, как это романтично - быть преуспевающим литератором; тебе не мечтать о славе, в которой купаются кинозвезды, но зато уж та известность, какой ты добился, останется надолго; тебе не мечтать о силе, которой обладают люди последовательных политических или религиозных убеждений, но зато уж ты, конечно, куда более независим. Понятно, удовлетворенности тем, чего ты достиг в тобою избранном ремесле, не испытать никогда, но я лично не променял бы это ремесло ни на какое другое.
Двадцатые годы шли к концу, асам я уже подобрался к тридцати, и мало-помалу чувство обиды, которое я с юности испытывал по двум причинам потому что я оказался слишком щупл (или слишком неумел), чтобы играть в футбольной команде нашего колледжа, и потому что во время войны так и не попал на фронт, в Европу, - переплавилось в ребяческие мечты о каких-то героических свершениях, убаюкивавшие меня в беспокойные ночи. Серьезные вопросы, которые возникали передо мной в повседневной жизни, как будто начали разрешаться, и, поскольку из-за них было много хлопот, не оставалось сил думать над проблемами более общими.
Десять лет назад жизнь, по сути, была для меня делом сугубо личным. Мне приходилось уравновешивать в себе сознание безнадежности моих усилий и необходимости продолжать борьбу, уверенность в том, что крах неизбежен, и решимость "добиться успеха" - более того, нужно было совладать еще с одним конфликтом: высокие порывы влекли меня к будущему, но в душе скапливался мертвый груз прошлого. И если бы мне все это удалось, невзирая на обычные трудности - семейные, личные, профессиональные, - тогда мое "я" по-прежнему неслось бы, подобно стреле, выпущенной из никуда в никуда и летящей с такой быстротой, что лишь земное притяжение способно в конечном счете прервать ее полет.
И так шло целых семнадцать лет, с перерывом в год как раз посредине, когда я дал себе побездельничать и передохнуть; все время наваливалась тяжкая работа, но мне она казалась только прекрасным занятием, которое поможет заполнить завтрашний день. Да, конечно, я жил несладко - и все же: "Лет до сорока девяти все будет в порядке, - говорил я себе. - На это я могу рассчитывать твердо. А для человека, прожившего такую жизнь, как моя, большего и не требуется".
И вот, не дожив десяти лет до положенных сорока девяти, я вдруг понял, что до времени потерпел крушение.
По-разному можно терпеть крушение: отказывает что-то у тебя в мозгу, и тогда решения за тебя начинают принимать другие; или что-то случается с твоим телом, и тогда остается только капитулировать перед стерильным миром больницы; или что то происходит с твоими нервами. В своей неприятной книге Уильям Сибрук, любуясь самим собой и подводя к умилительному, как в кино, финалу, рассказывает, каким образом он оказался на иждивении общества. Алкоголиком его сделало или, во всяком случае, побудило сделаться нервное расстройство. Пишущий эти страницы ничего подобного не пережил - в то время он уже полгода не пил ничего, даже пива; и тем не менее у него тоже начали сдавать именно нервы - он слишком часто выходил из себя, слишком часто плакал.
К тому же (вспомните мою предпосылку, что жизнь бьет нас хитро и по-разному) сознание краха пришло не под непосредственным воздействием удара, а во время передышки.
Незадолго до того я побывал у видного врача и выслушал его суровый приговор. После этого визита я с удивляющей меня теперь невозмутимостью продолжал жить прежней своей жизнью, заниматься прежними своими делами и в отличие от героев в книжках не думал и не печалился о том, как много остается мною не сделанного и что же будет с такими-то и такими-то моими обязательствами; у меня было достаточное обеспечение на будущее, да я и раньше не так уж ревниво оберегал вверенное мне добро, в том числе собственный талант.
Но неожиданно во мне пробудилась инстинктивная и настоятельная потребность остаться наедине с собой. Я решительно никого не хотел видеть. Всю жизнь я видел слишком много людей; не могу сказать, чтобы я так уж легко входил в компанию, но, с другой стороны, я с необычайной легкостью отождествлял себя, свои мысли, свою жизнь с жизнью всех тех общественных слоев, которые узнавал из непосредственного общения. Вечно я кого-то спасал или меня спасали, и, случалось, за какие-нибудь полдня я успевал испытать все чувства, которые, если верить историкам, испытал Веллингтон под Ватерлоо. Я жил в мире, разделенном на моих тайных врагов и стойких друзей и почитателей.
И вот теперь я хотел быть совершенно один и позаботился о том, чтобы отгородиться от повседневного круга дел и забот.
Не скажу, что это было для меня плохое время. Я уехал, и людей вокруг меня стало меньше. Я понял, что устал до предела. Я мог теперь валяться в постели, сколько захочу, и делал это с удовольствием - спал или просто лежал в полудреме по двадцать часов в сутки, а в перерывах запрещал себе думать и вместо этого составлял перечни, составлял и тут же их рвал, сотни перечней: кавалерийских генералов, футбольных команд, городов, популярных песенок, звезд бейсбола, адресов, по которым жил, памятных мне счастливых дат, своих увлечений, башмаков, костюмов, которые износил после увольнения из армии (в этот перечень не попал костюм, купленный в Сорренто и севший после дождя, а также выходные туфли и рубашка с манишкой, которые я таскал в чемодане годами и никогда не надевал, потому что туфли быстро намокали и терли ногу, а рубашка пожелтела и от крахмала сделалась негнущейся). И еще перечни: женщин, которыми увлекался, и тех случаев, когда я позволил, чтобы меня третировали люди, ничуть меня не превосходившие ни способностями, ни душевными качествами.
И неожиданно, к великому моему изумлению, я пошел на поправку.
И развалился на куски, словно треснувшая старая тарелка, как только мне об этом сообщили.
Вот, собственно, и конец этой истории. Что мне следовало предпринять пока что для меня предмет гаданий. Скажу одно: с час я метался по постели, кусая подушку, и до меня дошло, что уже два года я живу за счет тех ресурсов, которых во мне не осталось, и как физически, так и духовно я уже кругом в долгу. А по сравнению с этим много ли значит возвращенная мне жизнь? Ведь прежде мне была знакома гордость за избранный мною путь и уверенность, что я навсегда сохраню свою независимость.
Я понял, что все эти два года, стараясь что-то удержать - может быть, ощущение внутреннего покоя, а может, что-то другое, - я добровольно отрекался от того, что любил, и что мне стало в тягость любое повседневное дело: даже почистить зубы, даже пообедать с приятелем. Я осознал, что давно уже никто и ничто мне не нравится; просто по старой привычке я стараюсь - безуспешно - убедить себя в обратном. Я осознал, что и моя любовь к тем, кто мне всего ближе, свелась всего лишь к старанию их любить и что отношения с разными людьми - с издателем, с владельцем табачной лавочки, с ребенком приятеля - я поддерживал только потому, что с прежнего времени запомнил: так нужно. Все в тот же самый месяц я открыл, что меня раздражает радио, реклама в журналах, повизгивание рельсов, мертвая загородная тишина, и что я презираю добрых, а вместе с тем, может быть сам того не понимая, готов лезть в драку с жестокими, и что мне ненавистна ночь, потому что я не могу заснуть, и ненавистен день, потому что он приближает к ночи. Я теперь спал на левом боку, зная, чем быстрее мне удастся, пусть хоть немножко, утомить сердце, тем ближе станет благословенный час ночных кошмаров, которые служили мне чем-то наподобие очищения и давали силы встретить новый день.
Остались лишь отдельные моменты, отдельные люди, не выводившие меня из равновесия. Как большинству выходцев со Среднего Запада, национальные симпатии и антипатии были мне чужды; правда, меня всегда тайно влекло к миловидным белокурым скандинавкам, каких я встречал в Сент-Поле: они сидели на крылечке у своих домиков, по своему положению не допускаемые в тогдашнее "Общество". Для легкого знакомства они были слишком хороши, но и занять свое место под солнцем еще не могли: они ведь совсем недавно приехали из деревни; и я помню, как огибал целые кварталы только затем, чтобы полюбоваться на секунду мелькнувшей сверкающей головкой девушки, которую мне не судьба было узнать. Я заговорил как столичный житель, а это не в моде. А веду я к тому, что в последнее время я просто не мог выносить ирландцев и англичан, политиков и безучастных к политике, виргинцев, негров (и светлых, и совсем черных), и Знаменитых Охотников, и еще продавцов в магазинах, и всех подряд комиссионеров, и всех писателей (писателей я избегал особенно упорно, потому что они способны доставлять нескончаемые неприятности, как никто другой), и представителей всех общественных слоев за то, что они представляют какой-то слой, и - в большинстве случаев - за то, что они просто к нему принадлежат.
Но мне нужна была какая-то опора, и я полюбил врачей и девочек-подростков лет по тринадцати, а также хорошо воспитанных подростков-мальчиков лет с восьми и старше. Лишь с этими немногочисленными категориями человечества я находил покой и счастье. Забыл добавить, что еще мне нравились старики - люди, которым за семьдесят, а иногда и шестидесятилетние, если вид у них был достаточно умудренный. Мне нравилось лицо Кэтрин Хэпберн на экране, что бы там ни говорили о ее кривлянье, а также лицо Мэрион Хопкинс и лица старых друзей - при том условии, что мы встречались не чаще чем раз в год и я помнил, какими они были прежде.
Голос не получившего свое сполна и озлобившегося, ведь так? Но запомните, дети, это и есть безошибочный признак крушения.
Некрасивая вышла картина. Разумеется - а как было этого избежать? - я вставил ее в раму, возил с места на место и показывал разным критикам. Была среди них одна дама, о которой только и можно сказать, что всякая жизнь по сравнению с ее жизнью казалась умиранием - даже в этот раз, когда она не столько утешала меня, сколько корила. И хотя мой рассказ закончен, да будет мне позволено в виде постскриптума привести наш разговор.
- Послушайте, - сказала она (в разговоре она часто пользуется словом "послушайте" - дело в том, что, говоря, она мыслит, на самом деле мыслит). Итак: - Послушайте, - сказала она, - ну что вы все проливаете над собой слезы? Постарайтесь себя убедить, что с вами все в порядке, а обвал произошел совсем в другом месте, в Большом каньоне к примеру.
- Нет, во мне, - ответил я, чувствуя себя героем.
- Послушайте! Весь мир - это то, что вы видите, то, что вы о нем думаете. Можете сделать его очень большим или совсем маленьким, как захотите. А вам вздумалось превращать себя в ничтожество. Да если бы я пережила крушение, со мной вместе провалился бы весь свет! Послушайте! Мир существует только потому, что вы его воспринимаете. Так почему не сказать, что обвал - в Большом каньоне?
- Малышка уже прочитала всего-всего Спинозу?
- Понятия не имею о вашем Спинозе. Но я знаю... - И дальше она принялась рассказывать о трудностях, с которыми сама столкнулась в прошлом, и рассказывала так, что они выглядели куда трагичнее, чем мои, но она-то не пала духом, сумела все вытерпеть и преодолеть.
Сказанное ею меня задело, но думаю я медленно, и кроме того, пока она говорила, мне пришло в голову, что из присущих человеку естественных свойств жизнелюбие прививается труднее всего. В те годы, когда энергия рождалась в тебе сама собой, ею хотелось поделиться, но оказалось, что чужое жизнелюбие никогда не "прививается". Либо оно есть, либо нет - точно так же, как здоровье, или честность, или карие глаза, или баритон. Я бы даже мог попросить у нее, чтобы она подарила мне кусочек своего жизнелюбия, аккуратно его запаковав и объяснив, как им пользоваться, но толку для меня от этого не было бы никакого - пусть я, забившись в уголок и изнывая от жалости к самому себе, ждал бы хоть целый месяц. И я мог только уйти от нее, неся себя осторожно, словно треснувшую тарелку, уйти в мир горечи, в котором я научился видеть свой дом, выстроенный из материалов, какие отыскались в этом старом мире, и, уходя, молча напомнить о себе:
"Вы - соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою?" (От Матфея, 5, 13.)

Эссе



Еще не пришло время писать о Веке Джаза с некоторого удаления: сочтут,
чего доброго, что у тебя слишком рано начался склероз. Как много еще
людей, которых чуть не судорогой сводит, стоит им услышать какое-нибудь
словечко из отметивших ту эпоху - теперь-то эти словечки утратили свою
живую непосредственность и стали расхожим жаргоном преступного мира. Век
Джаза так же мертв, как мертвы были к 1902 году "лихорадочные 90-е". Но
вот я пишу об этом времени и вспоминаю о нем с грустью. Меня вынесло в те
годы на поверхность, меня осыпали похвалами и заваливали деньгами, о каких
я не смел и мечтать, и все по одной-единственной причине; я говорил людям
о том, что испытываю такие же чувства, как они сами, и что надо найти
какое-то применение всей этой нервной энергии, скопившейся и оставшейся не
израсходованной в годы войны.
То десятилетие, которое словно бы сознательно противилось тихому
угасанию в собственной постели и предпочло эффектную смерть на глазах у
всех в октябре 1929 года, началось примерно в дни майских демонстраций
1919-го. Когда полиция силой разгоняла толпу демобилизованных парней из
провинции, разглядывавших ораторов на Мэдисон-сквер, более интеллигентная
молодежь не могла не проникнуться отвращением к нашим порядкам. Мы и не
вспоминали про Билль о правах, пока о нем не начал твердить Менкен, но и
без того хорошо знали, что подобной тирании место разве что в крошечных
нервозных государствах на Юге Европы. А раз правительство до такой степени
подчинилось заевшимся бизнесменам, нас, похоже, и впрямь погнали на войну
ради займов Дж.П.Моргана. Но мы успели уже устать от Великих Начинаний,
поэтому взрыв морального негодования, так точно описанный в "Трех
солдатах" Дос Пассосом, оказался недолгим. Теперь и нам тоже стало кое-что
перепадать от государственного пирога, и страсти разгорались в нас редко -
разве что когда газеты расписывали историю о Гардинге и шайке его дружков
из Огайо или о Сакко и Ванцетти. События 1919 года внушили нам скорее
цинизм, чем революционные стремления, хотя теперь все мы то и дело
принимаемся шарить по своим сундукам в поисках невесть куда исчезнувшего
флага свободы - "Черт побери, да ведь был же он у меня, я помню!" - и
русской мужицкой рубахи, тоже пропавшей. Век Джаза отличался тем, что не
испытывал решительно никакого интереса к политике.


Это был век чудес, это был век искусства, это был век крайностей и век
сатиры. На троне Соединенных Штатов восседал манекен, лавировавший среди
шантажистов совсем как живой; щеголеватый молодой человек не поленился
пересечь океан, дабы мы имели возможность полюбоваться на того, кому
предстояло занять трон Англии. Наконец-то мы могли жить так, как хотели.
Когда американцы массами принялись шить костюмы в Лондоне и портным с
Бонд-стрит волей-неволей пришлось приспособить покрой к американскому
сложению с длинной талией и к американским вкусам - просторно и по фигуре,
- в Америку проникло нечто утонченное, определенный стиль человека. Во
времена Ренессанса Франциск I равнялся на Флоренцию, когда заказывал
собственный камзол. Англия XVII века изо всех сил подделывалась под
французский двор, а лет пятьдесят назад пруссак-гвардеец обязательно
приобретал штатский костюм в Лондоне. О, наряд джентльмена - этот знак
"могущества, которое человек должен удержать и которое передается от нации
к нации"!
Ныне самой могущественной страной стала наша. Кто бы вздумал теперь
указывать нам, что модно и что интересно? Отрезанные от Европы войной, мы
принялись изучать собственный Юг и Запад в поисках экзотических
развлечений и обычаев, но оказалось, что еще больше таких развлечений и
обычаев можно найти совсем рядом, буквально под рукой.
Первое имевшее общественные последствия открытие этого рода вызвало
сенсацию, хотя само явление было не новым. Еще году в 1915-м избавившиеся
от каждодневной опеки молодые люди из маленьких городов осознали, что тот
самый автомобиль, который на шестнадцатилетие подарили Биллу, чтобы он
"чувствовал себя самостоятельным", дает возможность в любую минуту
уединиться, отъехав куда-нибудь подальше. Поначалу ласки в автомобилях
даже при столь благоприятных условиях казались чем-то отчаянно
рискованным, но скоро стало ясно, что "все так делают", - и прощай,
древняя заповедь! Уже к 1917 году в любом номере "Йель рекорд" или
"Принстон тайгер" можно было прочитать рассказы о таком приятном и ни к
чему не обязывающем времяпрепровождении.
Но ласки более смелые пока что могли себе позволить только отпрыски
семей побогаче - среди менее обеспеченной молодежи вплоть до конца войны
еще держались старые понятия, и за поцелуем должно было последовать
предложение, в чем не раз с грустью убеждались молодые офицеры, занесенные
судьбой в незнакомые города. И только в 1920 году покровы упали
окончательно; Век Джаза вступил в свои права.
Степенные американские граждане не успели и дух перевести, как самое
необузданное из всех поколений, то поколение, которое в смутные годы войны
еще переживало отрочество, бесцеремонно отодвинуло в сторону моих
ровесников и бодро вышло на авансцену. Их девочки разыгрывали прожженных
львиц. Оно подорвало моральные устои старших, но в конце концов раньше
времени исчерпало себя, и не потому, что ему не хватало морали, а потому,
что ему не хватало вкуса. Вспомним 1922 год. Тогда это поколение
переживало свой расцвет; а после, хотя Век Джаза не закончился, молодым он
принадлежал все меньше и меньше.
Все, что было после, напоминало детский праздник, на котором детей
вдруг заменили взрослые, а дети остались ни при чем, растерянные и
недоумевающие. К 1923 году взрослые, которым надоело с плохо скрытой
завистью наблюдать за этим карнавалом, решили, что молодое вино вполне
заменит им молодую кровь, и под вопли и гиканье началась настоящая оргия.
Юное поколение уже не было в центре общего внимания.
Всю страну охватила жажда наслаждений и погоня за удовольствиями.
Раннее приобщение молодежи к интимной сфере шло бы своим чередом и без
сухого закона, который был естественным результатом попыток привить в
Америке английские обычаи. (Взять хоть наш Юг - это тропики, где созревают
рано; а ведь французам или испанцам никогда и в голову не приходило
предоставлять свободу девицам в шестнадцать-семнадцать лет.) Но всеобщая
решимость наполнить жизнь развлечениями, выразившаяся начиная с 1921 года
в вечеринках с коктейлями, имела под собой причины более сложные.
Слово "джаз", которое теперь никто не считает неприличным, означало
сперва секс, затем стиль танца и, наконец, музыку. Когда говорят о джазе,
имеют в виду состояние нервной взвинченности, примерно такое, какое
воцаряется в больших городах при приближении к ним линии фронта. Для
многих англичан та война все еще не окончена, ибо силы, им угрожающие,
по-прежнему активны, а стало быть, "спеши взять свое, все равно завтра
умрем". То же самое настроение появилось теперь, хотя и по другим
причинам, в Америке; правда, здесь были целые категории людей (например,
люди, перешагнувшие за пятьдесят), которые все это десятилетие отрицали,
что такое настроение вообще есть, даже когда Оно шаловливо заглядывало в
их собственный семейный круг. Им не приходило в голову, что они этому
настроению способствовали и сами. Добропорядочные граждане всех социальных
категорий, почитавшие строгую общественную мораль и располагавшие
достаточной властью, чтобы закрепить ее правила в соответствующих законах,
и не подозревали, что вокруг них непременно расплодятся всякие мошенники и
проходимцы, да и по сей день не могут в это поверить. У богатых
праведников всегда была возможность навербовать добросовестных и толковых
наемников, чтобы бороться за отмену рабства или "освобождение колоний", и
когда это последнее начинание не увенчалось успехом, наше старшее
поколение - люди, связавшие себя с заведомо ненадежным делом, - лишь
упорствовало в своей преданности этому делу и, охраняя свою праведность,
теряло и теряло своих детей. Дамы с сединой в волосах и господа с
приятными лицами прежних времен, занимающие в нью-йоркских, бостонских,
вашингтонских отелях номера по пол-этажа и в жизни своей не совершившие -
сознательно - ни единого бесчестного поступка, и сегодня, как встарь,
уверяют друг друга, что "подрастает новое поколение, которое до гробовой
доски не узнает вкуса спиртного". А тем временем их внучки читают по ночам
в пансионе сильно потрепанного "Любовника леди Чаттерлей" и, если они не
совсем уж затворницы, в шестнадцать лет без труда отличат джин от виски.
Но что за беда? - поколение, сформировавшееся между 1875 и 1895 годами,
будет по-прежнему верить в то, во что оно хочет верить.
Да и поколение куда моложе точно так же отказывалось верить в
происходившее у него на глазах. В 1920 году Хейвуд Браун заявил, что все
эти разговоры про молодежь сплошная чепуха, что молодые люди, как прежде,
сначала выясняют все дела с родителями будущих невест, а уж потом решаются
своих невест поцеловать. Но прошло совсем немного лет, и те, кому было
чуть за двадцать пять, поняли, что пора переучиваться. Попробую
восстановить последовательность сделанных ими для себя открытий, назвав с
десяток книг, созданных в те годы для читателей, разнообразных по своему
психологическому складу. Сперва выяснилось, что жизнь Дон Жуана весьма
интересна ("Юрген", 1919); затем мы узнали, что в окружающей нас жизни
огромную роль играет секс, о чем мы и не догадывались ("Уайнсбург, Огайо",
1919), что подростки чрезвычайно влюбчивы ("По ту сторону рая", 1920), что
наш язык таит в себе массу забытых слов англосаксонского происхождения
("Улисс", 1921), что и старики не всегда могут противиться неожиданным
искушениям ("Цитерея", 1922), что девушек, которых соблазняют, не всегда
ждет гибель ("Пылающая юность", 1922), что даже насилие нередко
оказывается благом ("Шейх", 1922), что красивые английские леди часто
склонны к разврату ("Зеленая шляпа", 1924), а точнее, посвящают разврату
большую часть своего времени ("Водоворот", 1926), и очень хорошо делают
("Любовник леди Чаттерлей", 1928), и что, наконец, бывают
противоестественные отклонения ("Бездна одиночества", 1928, и "Содом и
Гоморра", 1929).
На мой взгляд, все, что было эротического в этих книгах, даже в
"Шейхе", предназначавшемся для детей и написанном в манере
"Питера-кролика", не содержало ни крупицы вреда. То, что в них описывалось
- дай гораздо больше, - было отнюдь не в новость; мы это знали по
окружавшей нас жизни. В большинстве своем высказываемые авторами
соображения отличались искренностью и стремлением устранить неясности, и в
итоге эти книги помогали вернуть какое-то значение такому понятию, как
"мужчина", вытесненному в американской жизни другим понятием "супермен".
("А что такое супермен? - спросила как-то Гертруда Стайн. - Вы не
находите, что в это понятие уже не укладывается то, что прежде
подразумевалось под словом "мужчина"? Подумать только, супермен!")
Замужним женщинам была теперь дана возможность самим для себя определить,
не проигрывают ли они в браке и действительно ли секс нечто такое, что
надо, как им намеками давали понять их матушки, научиться молчаливо
терпеть, вознаграждая себя тиранией над супругом в области духовной. Быть
может, впервые для многих женщин открылось, что любовь должна быть
радостью. Как бы то ни было, велеречивые ревнители устаревших норм
проиграли в этой войне, что, кстати, и сделало среди прочего нашу
современную литературу самой жизнеспособной в мире.
Вопреки распространенному мнению фильмы Века Джаза не оказали никакого
влияния на его представление о морали. Социальная позиция постановщиков
отдавала трусостью и банальностью и не отвечала эпохе; скажем, о молодежи
и не пытались, пусть даже очень поверхностно, рассказать в кино вплоть до
1923 года, когда существовали уже особые журналы, посвященные новому
поколению, и само оно давно уже ни для кого не было новостью. Лишь тогда и
в кино начались робкие и бестолковые попытки что-то сказать по этому
поводу, появилась "Пылающая юность" с Кларой Бау, а затем голливудские
поденщики, подхватив тему, тут же ее и угробили. Весь Век Джаза дело в
кино не шло дальше миссис Джинне, что вполне соответствовало присущей кино
грубости и пошлятине. Это, конечно, объяснялось не только спецификой кино,
но и строгостями цензуры. А Век Джаза, изобретя свой собственный мотор,
уже катил на полной скорости по широкой дороге, притормаживая лишь на
больших заправочных станциях, где ключом били деньги.
Его карнавальная пляска увлекла людей, которым было за тридцать, людей,
уже подбирающихся к пятидесяти. Мы, старички (пусть содрогнется Ф.П.А.),
помним, какой шум поднялся в 1912 году, когда женщины, к сорока успевшие
стать бабушками, забросили подальше свои костыли и принялись брать уроки
танго и тустепа. Прошло десять лет, и женщина могла уже, собираясь в
Европу или в Нью-Йорк, положить в чемодан и свою Зеленую шляпу, не боясь,
что ее пригвоздит взгляд Савонаролы: тот был слишком занят - нахлестывал
дохлых лошадей в собственноручно им выстроенных авгиевых конюшнях. В
обществе, даже самом провинциальном, стало обычаем обедать в отдельных
кабинетах, и стол трезвенников мог узнать о расположившемся поблизости
более оживленном столе только из лакейских пересудов. Да и сильно поредело
за столом трезвенников. Неизменно украшавшая его раньше юная особа, не
пользующаяся успехом и уже смирившаяся было с мыслью, что останется старой
девой, в поисках интеллектуальной компенсации открыла для себя Фрейда и
Юнга и снова ринулась в бой...
Году к 1926-му все просто помешались на сексе. (Вспоминаю, как одна
молодая мамаша, вполне счастливая в браке, спрашивала у моей жены, "не
имеет ли смысла завести прямо сейчас интрижку", никого конкретно не имея в
виду, просто: "Вам не кажется, что после тридцати лет это уже как-то
унизительно?") Было время, когда нелегально продававшиеся пластинки с
негритянскими песенками, полными эвфемизмов во избежание откровенно
фаллической лексики, побудили подозревать такого рода символы повсюду, и
одновременно поднялась волна эротических пьес; как ни протестовал Джордж
Джин Нэтэн, школьницы выпускных классов набивались на галерку, чтобы
узнать наконец, сколь романтично быть лесбиянкой. Дошло до того, что один
молодой режиссер совсем потерял голову, выпил спиртовой экстракт, который
какая-то красотка употребляла для ванны, и угодил за решетку. Эта
самоотверженная попытка ухватить за хвост романтику все-таки была в духе
Века Джаза; а сидевшей в тюрьме в одно с ним время Рут Снайдер
романтический ореол создали бульварные газеты: "Дейли ньюс" со смаком
писала на потеху гурманам, как она будет "поджариваться, шипя и дымясь",
на электрическом стуле.
Те в нашем обществе, кто вознамерился жить весело, разбились на два
основных потока: один устремился к Палм-Бич и Довилю, а другой, пожиже, -
к летней Ривьере. На летней Ривьере все сходило с рук, и получалось, что
все каким-то образом имеет отношение к искусству. В великие годы мыса
Антиб, в годы 1926-1929, в этом уголке Франции верховодила группа людей,
очень отличавшихся от того американского общества, где верховодили
европейцы. На мысе Антиб занимались всем, чем угодно; к 1929 году в этом
роскошнейшем на Средиземноморье уголке для пловцов никто и не думал
купаться, разве что для протрезвления окунались разок среди дня. Над морем
живописными крутыми уступами высились скалы, и с них, случалось, ныряли
чей-нибудь лакей или забредшая сюда молодая англичанка, но американцев
совершенно удовлетворяли бары, где можно было посудачить друг о друге. По
их поведению чувствовалось, что происходит у них на родине; американцы
размагничивались. Признаки этого встречались повсюду; мы по-прежнему
побеждали на Олимпийских играх, но имена наших чемпионов все чаще состояли
чуть ли не сплошь из согласных, команды подбирались из недавно приехавших
к нам носителей свежей крови, как "Нотр-Дам" - сплошь из ирландцев. Стоило
французам как следует заинтересоваться теннисом, как чуть ли не
автоматически Кубок Дэвиса уплыл из наших рук. Пустыри в городах Среднего
Запада теперь застраивались - спорт для нас кончался вместе со школой,
оказалось, что мы по сути не спортивная нация, не то что англичане. Прямо
как в басне про зайца и черепаху. Ну конечно, если уж нам сильно
захочется, мы живо наверстаем упущенное, запас энергии, доставшийся от
предков, еще не истощился; но вот в 1926 году мы вдруг обнаружили, что у
нас дряблые руки и заплывшее жиром брюшко и что лучше нам не задирать
сицилийцев. Мир праху твоему, Ван Биббер! - видит бог, не надо нам никаких
утопических прожектов. Даже гольф, в свое время почитавшийся игрой для
неженок, стал казаться не в меру утомительным - появился какой-то
ублюдочный его вариант и тут же всем пришелся по вкусу.
К 1927 году повсюду стали явственно выступать приметы нервного
истощения; первым, еще слабым его проявлением - вроде подрагивания колен -
было увлечение кроссвордами. Помню, как один мой знакомый, уехавший на
постоянное жительство в Европу, получил от нашего общего приятеля письмо,
в котором тот настойчиво звал его вернуться домой и начать новую жизнь,
черпая силы для нее в здоровом, бодрящем воздухе родных мест. Письмо было
написано страстно и произвело на нас обоих большое впечатление, но,
взглянув на штамп в углу листка, мы увидели, что оно отправлено из
лечебницы для душевнобольных в Пенсильвании.
То было время, когда мои сверстники начали один за другим исчезать в
темной пасти насилия. Один мой школьный товарищ убил на Лонг-Айленде жену,
а затем покончил с собой; другой "случайно" упал с крыши небоскреба в
Филадельфии, третий - уже не случайно - с небоскреба в Нью-Йорке. Одного
прикончили в подпольном кабаке в Чикаго; другого избили до полусмерти в
подпольном кабаке в Нью-Йорке, и домой, в Принстонский клуб, он дотащился
лишь затем, чтобы тут же испустить дух; еще одному какой-то маньяк в
сумасшедшем доме, куда того поместили, проломил топором череп. Обо всех
этих катастрофах я узнавал не стороной - все это были мои друзья; мало
того, эти катастрофы происходили не в годы кризиса, а в годы процветания.
Весной 1927 года небосклон озарился неожиданно яркой вспышкой. Один
молодой миннесотец, казалось решительно ничем не связанный со своим
поколением, совершил поступок подлинно героический, и на какой-то миг
посетители загородных клубов и подпольных кабаков позабыли наполнить рюмки
и вернулись памятью к лучшим стремлениям своей юности. Может, и вправду
полеты - это средство бежать от скуки, может, наша беспокойная кровь
поугомонится, если мы окунемся в бескрайний воздушный океан? Да вот беда -
к этому времени все мы уже очень глубоко вросли в ту жизнь, которой жили,
и Век Джаза не кончился, а значит, надо было просто выпить еще по одной.
Но вместе с тем американцы все дальше разбредались по свету - друзья
вечно куда-то уезжали: в Россию, в Персию, в Абиссинию, в Центральную
Африку. И уже к 1928 году в Париже нечем стало дышать. С каждым новым
пароходом, доставлявшим из-за океана очередную партию американцев,
изверженных из глубинки процветанием, обаяние Парижа развеивалось; и
наконец эти безумные пароходы стали казаться чем-то зловещим. Теперь на
них прибывали не простодушные папа и мама с дочкой и сыном, куда более
сердечные и любознательные, чем такие же папы и мамы в Европе. Приезжали
какие-то неандертальские чудища, которых гнало в Европу смутное
воспоминание о чем-то вычитанном в грошовом романе. Мне вспоминается один
итальянец, который разгуливал по палубе в форме офицера запаса
американской армии, а в баре затевал на ломаном английском языке
перебранки с американцами, позволившими себе нелестно отозваться об
американских порядках. Вспоминается толстая еврейка, инкрустированная
бриллиантами, которая сидела за нами на спектакле русского балета и, когда
поднялся занавес, изрекла: "Шудесно, шудесно, надо это срисовать на
картину". Все это отдавало фарсом, но становилось понятно, что власть и
деньги очутились теперь в руках людей, по сравнению с которыми
председатель деревенского совета у большевиков выглядел просто светочем
культуры. В 1928, 1929 годах попадались американцы, обставлявшие свое
путешествие с такой роскошью, которая только подчеркивала, что в смысле
духовном самой подходящей для них компанией были бы мопсы, двустворчатые
моллюски и парнокопытные. Помню, как писали об одном нью-йоркском судье,
который отправился с дочерью осматривать гобелены в Байе и закатил
истерику в газетах - он требовал немедленно убрать гобелены с глаз
публики, поскольку нашел неприличным один из сюжетов. Но в те дни жизнь
уподобилась состязанию в беге из "Алисы в стране чудес": какое бы ты место
ни занял, приз все равно был тебе обеспечен.
У Века Джаза была бурная юность и пьяная молодость. Был период
вечеринок с ласками в уединении, и процесса Леопольда и Леба по делу об
убийстве (во время которого мою жену, помню, задержали на мосту Куинсборо,
заподозрив в ней "бандита с женской стрижкой"), и костюмов по образцам
Джона Хелда. На смену ему пришли другие времена: к таким вещам, как секс
или убийство, подходили теперь более обдуманно, хотя они и стали куда
более заурядными. Когда юность позади, приходится с этим считаться, и вот
на пляжах появились пижамы, чтобы раздавшиеся бедра и оплывшие жиром
колени не так бросались в глаза среди изящных купальных костюмов. А вслед
за тем поползли вниз юбки, и все теперь было закрыто. Все вполне
подготовились к новой фазе. Что ж, поехали...
Но мы так и не тронулись с места. Кто-то где-то грубо просчитался, и
самой дорогостоящей оргии в истории пришел конец.
Он пришел два года назад, и пришел потому, что безграничной уверенности
в себе, которой все и определялось, был нанесен сильнейший удар: карточный
домик рухнул. И хотя прошло с той поры всего два года, Век Джаза кажется
теперь таким же далеким, как довоенные времена. Да и то сказать, ведь все
это была жизнь взаймы - десятая часть общества, его сливки, вела
существование беззаботное, как у герцогов, и ненадежное, как у хористок.
Легко читать теперь мораль; однако как хорошо было, что наши двадцать лет
пришлись на такой уверенный в себе и не знавший тревог период истории.
Даже разорившись в прах, не надо было беспокоиться о деньгах - их всюду
валялось великое множество. Их даже трудно было тратить; чуть ли не
свидетелем душевной широты стало принять чье-нибудь приглашение в гости,
если оно влекло за собой дорожные расходы. Дороже денег ценилось обаяние,
репутация, да и просто хорошие манеры. Это было по-своему восхитительно,
но вечные и необходимые человеческие потребности удовлетворялись уже
далеко не так полно, как прежде. Писателю достаточно было написать один
сносный роман или пьесу, и его уже объявляли гением; мелкая рыбешка
чувствовала себя властелином морей - так в годы войны офицеры, примерившие
погоны всего четыре месяца назад, командовали сотнями рядовых. На
подмостках несколько не бог весть каких крупных звезд осуществляли
постановки, о которых потом шумели все; и то же самое происходило везде,
вплоть до политики, - должности, означавшие высшую власть и высшую
ответственность, не могли привлечь толковых людей: власть и
ответственность здесь были несопоставимо выше, чем в мире бизнеса, но
платили-то всего пять-шесть тысяч в год.
Теперь пояса вновь туго затянуты, и, оглядываясь на нашу растраченную
юность, мы, естественно, изображаем на лицах подобающий ужас. Но нет-нет
да послышится вновь приглушенная дробь барабанов, хриплые вздохи
тромбонов, и тогда я переношусь назад, к началу 20-х годов, когда мы пили
спирт и "с каждым днем нам становилось все лучше и лучше", когда впервые
несмело стали подкорачивать юбки и девочки в облегающих платьях выглядели
все одинаково и повсюду встречали тебя осточертевшей песенкой "Да, бананов
нынче нет", и казалось, что пройдет всего год-другой, и старики уйдут
наконец с дороги, предоставив вершить судьбы мира тем, кто видел вещи как
они есть, - и нам, кто тогда был молод, все это видится в розовом,
романтическом свете, потому что никогда нам уже не вернуть былую остроту
восприятия жизни, которая нас окружает.

Ноябрь 1931

Ну а на скамье подсудимых он, зажатый меж двух здоровенных кельтов в синих мундирах, очень походил на представителя давно вымершего племени, а еще на изможденного морщинистого эльфа, арестованного за браконьерство в Центральном парке, когда он вздумал расположиться на одном из лютиков.(рассказ "Мордобойщик")

***

# В юношеские годы, когда человек особенно восприимчив, я как-то получил от отца совет, надолго запавший мне в память.
# Если тебе вдруг захочется осудить кого то, — сказал он, — вспомни, что не все люди на свете обладают теми преимуществами, которыми обладал ты. ("Великий Гэтсби")

32. ПИСЬМО ПОЛЛИАННЫ


"Дорогие тетя Полли и дядя Том!

Я могу, я могу, я могу ходить!

Я сегодня прошла от кровати до окна. Это целых шесть шагов! Как это хорошо -- снова быть на ногах!

Все доктора стояли вокруг меня и улыбались, а все сестры стояли около них и плакали.

А леди из соседней палаты, она первая начала ходить еще на прошлой неделе, заглянула ко мне в дверь. А еще одна леди, которая надеется пойти на своих ногах на следующей неделе, тоже была около меня. Она лежала на кровати моей сиделки, смотрела, как я иду, и хлопала в ладоши. И даже черная Тилли, она у нас здесь моет полы, заглянула в окно, и то плакала, то называла меня "милочкой".

Я все-таки не понимаю, почему они все плакали? Самой мне совсем не хотелось плакать. Наоборот: мне хотелось петь и кричать от радости. Ой, неужели я снова могу ходить? Какая ерунда по сравнению с этим, что я провела тут целых десять месяцев. Главное, что Вашу свадьбу я не пропустила! О, тетя Полли, только Вы могли такое придумать: приехать вместе с дядей Томом и обвенчаться возле моей постели, чтобы я ничего не пропустила. И все потому, что Вы -- самая лучшая тетя на свете и умеете придумывать для меня все самое радостное. Тут они говорят, что я уже скоро вернусь домой. Если бы я только могла, я бы всю дорогу до дома прошла пешком. Я правда очень хочу так сделать. Ведь теперь я поняла, что ничего нет лучше, чем ходить пешком. Я так рада! Я так всему рада! Я теперь даже рада, что все это время не могла ходить, потому что, если бы я все время могла ходить, я никогда не поняла бы, как рада, что у меня снова здоровые ноги. Завтра я собираюсь пройти уже восемь шагов.

Передайте всем большой привет от меня! Поллианна".

Умная? -да только в смысле памяти,эрудиции. По жизни делаю глупости.
Красивая? -да (не буду врать. я так считаю на самом деле. недостатки есть. но перед зеркалом я любуюсь)
Добрая? -иногда (скорее хочу быть доброй)
Самолюбивая? -да (перед зеркалом-то все слишком хорошо)
Эгоистичная? - не объективна ( хочется сказать нет, но скорее да)
Подлая получается? -да

Толку от зеркала? -ноль

Нет,она не пишет не потому,что не хочет....она просто боится надоесть...

Говорят,лишь тот человек достигнет счастья, который смог навсегда закрыть дверь в прошлое...(с).


Мам,пойду погуляю. Свежего воздуха не хватает.
- Хорошо,только скажи своему свежему воздуху,что дома ты должна быть в десять.


Он молчит. Я молчу. Облом. Великая любовь отменяется по техническим причинам©

Хочу к тебе. На чай. На фильм. На разговор. В душ. Под одеяло. В объятия. Все равно, но только к тебе. ©

Никогда не говори о человеке плохо,с которым тебе было хорошо хотя-бы минуту!


Если парень захочет написать тебе, он напишет. Если захочет позвонить, позвонит. Он этого не делает не потому что занят, а просто потому что ты ему не нужна. Если парень захочет быть с девушкой, он с ней будет. А если нет, то забей и живи дальше


“Ослик шел по дороге, как вдруг начался дождик. Крупные капли били ослика по спине. “Больно”, — подумал ослик. И спрятался под зонтик. Капли стучали по зонтику, и ослик подумал: “Теперь больно зонтику”. И вместе с зонтиком он укрылся в домике. И услышал, как дождь падает на крышу. Теперь было больно домику. И тогда ослик залез на крышу и закрыл домик.
— Зачем ты это делаешь, ослик? — спросил ег
показать полностью..“Ослик шел по дороге, как вдруг начался дождик. Крупные капли били ослика по спине. “Больно”, — подумал ослик. И спрятался под зонтик. Капли стучали по зонтику, и ослик подумал: “Теперь больно зонтику”. И вместе с зонтиком он укрылся в домике. И услышал, как дождь падает на крышу. Теперь было больно домику. И тогда ослик залез на крышу и закрыл домик.
— Зачем ты это делаешь, ослик? — спросил его медвежонок. — Разве тебе не больно?
А ослик ответил:
— Кому-то всегда бывает больно. Но я сильней, чем зонтик, и сильней, чем домик. А больно должно быть тому, кто сильный..



Самое умное, что могут сделать родители - это воспитывать ребёнка, НИЧЕГО не запрещая, но с такими моральными нормами, чтобы главное, что могло бы его в жизни останавливать и направлять - это собственная совесть

-привет
-привет
-рад тебя видеть
-(а я как рада) аа
-чем занимаешься?
показать полностью..-привет
-привет
-рад тебя видеть
-(а я как рада) аа
-чем занимаешься?
-(радуюсь твоему появлению) с тобой общаюсь
-как дела?
-(плохо, без тебя очень плохо) замечательно. Ты как?
-(мне плохо без тебя, но у тебя вижу, что всё замечательно) лучше всех.
-(я ему не нужна) что хотел?
-(гулять позвать) просто пообщаться.
-пообщался?
-да
-(не уходи,я тебя всё еще люблю)уходишь?
-(как же я хочу остаться, поговорить) да. Много дел.
-(плачет)пока
-(курит)пока

Это хорошо, что ты меня не поздравил) И не надо. Не поздравлять, не звонить мне на каникулах... Очень хорошо. Я как раз остыну. Вот сейчас я безумно хочу, чтобы ты позвонил, пригласил погулять. Но ты не делай этого. Я сначала помучаюсь, потом позлюсь на тебя, потом на себя, а потом мое сердце успокоится... Так и надо)


Какое же раздвоение личности... Сердце хочет , чтобы ты позвонил, а мозг хочет , чтобы нет. Идиотские органы) Никогда не могут прийти к единому мнению. Но думаю, что мозг прав. Так будет лучше. Никто никому ниего не должен. *сердце возмущается и обзывает мозг нещасным труслом*, и сердце тоже чуть-чуть право.

Ненавижу влюбляться) Как все неопределенно *_* и глупо глупо глупо глупо

хорошо, что я сама тебе не позвонила. Вот это я умница.