Каждое утро, просыпаясь, мы получаем кредит в размере 86 400 секунд жизни в день, и, когда мы засыпаем вечером, запас исчезает, а что не было прожито за день - пропало. Каждое утро волшебство начинается по новой, нам опять дают кредит в 86 400 секунд. И мы играем по правилу, обойти которое невозможно:банк может закрыть счет в любой момент без предупреждения; жизнь может остановиться в любую секунду. Что мы делаем с нашими ежедневными 86 400 секундами?





В жизни просто нет ничего такого, что заслуживало бы или стоило печали.


*



Не обязательно понимать этот мир, нужно лишь найти себя в нем




*



Когда мы лжем, говоря женщине, что любим ее, можно подумать, будто мы лжем, но что то же заставляет нас сказать ей это, а следовательно, это правда

Олег Тищенков. Это имя стало известно многим совсем недавно. Художник - иллюстратор, он выпустил несколько книг комиксов, картинки из которых моментально заполонили интернет. Он-лайн дневники, альбомы в социальных сетях полны ими и восхищенными комментариями. Казалось бы чем еще можно удивить современную молодежь ?

Итак, Олег Тищенков с 2000г. дизайнер Студии Артемия Лебедева, которая является не только дизайнерской студией, но и издательством – очень подходящим для молодых ,нестандартных авторов. Издательство «Студия Артемия Лебедева» выпустило «Справочник издателя и автора» А. Мильчина и Л. Чельцовой, «Облик книги» Яна Чихольда, «Книга про буквы от Аа до Яя» Юрия Гордона, а кроме этих серьезных изданий ,несколько детских книг и странные комиксы о человеке и коте.
«Кот», «Кот2» тяжелые (почти 1 кг) , толстые книжицы о говорящем коте и его хозяине-художнике. На каждой странице картинка с их маленьким диалогом. А необычны они собственно тем, что каждый диалог содержит в себе довольно глубокую философию жизни. Это стандартные, жизненные ситуации, в которых оба героя проявляют очень простую и понятную мудрость. Их фразы молодые посетители интернета теперь запоминают и ставят себе в «статусы». Несмотря на то, что давным-давно все эти мысли известны и высказаны. К примеру, комикс про нечестность :
--«Стой кот! Это нечестно!
--Что нечестно? Я еще ничего не сделал!
--Нечестность, кот, начинается с того момента, когда ты впускаешь в себя нечестную мысль.» Восторг! Какие глубокие слова! Но… Разве мы не знали об этом раньше. Конечно, знали. И собственно говоря, заслуга Олега в том, что мысли ,которые писались в больших, умных книжках, где выражаясь современным слэнгом «многа букаф», выразил так, чтобы они особенно не отягощали молодые мозги. Более того. Если присмотреться , кот-это ребенок, а хозяин- родитель, он подталкивает, учит, объясняет, а устами кота глаголит истина и милые абсолютно детские мысли. Хотя есть так же комиксы, в которых можно просто увидеть себя и улыбнуться. Это тоже очень любят нынешние подростки и не очень « Ой,дааа!! Действительно правда, я всегда так и делаю!»-вот уж радость обнаружить, что ты настолько похож на всех остальных.
А в прочем дело не в этом, а в собственно в том, что Олег Тищенков простой художник из Смоленска оказался первоклассным психологом. Он создал книгу, которая легонько и ненавязчиво воспитывает молодежь. Ведь она так доступна для понимания: автор использует разговорный язык, при чем иногда с нецензурной лексикой, слэнгом ( с горечью приходиться заметить, что такой стиль наиболее близок большинству ребят), не мудреные рисунки, которые не напрягают ни сложностью композиции ,ни буйством красок- первая книга нарисована коричневыми, белыми, черными цветами, вторая- просто черно-белая. Кроме того комиксы «Про кота» -это оригинальная идея, в наше время действительно сложно выдумать что-то новое. И конечно же доступность, как книги, так и автора. Олега Тищенкова можно найти blog.olegti.com/ , в ЖЖ olegti.livejournal.com . Об издательстве Артемия Лебедева можно прочесть www.artlebedev.ru .А вот книги Тищенкова можно найти где-угодно в интернете, по частям, конечно.Вот ,например, не официальная ссылка sagoth.io.ua/album150541_0.
Тем более он нарисовал/написал еще несколько новых книг «Два» (вторая редакция историй о коте), «А?!», «Пес+1».

Ну, конечно, кто не слышал этого названия, кто не знает знаменитых «молдованковских» легенд и героев? Что еще мы не слышали о знаменитой Молдаванке? Кажется, все. Но… Тем и прекрасна история, что в ней всегда можно отыскать что-нибудь новенькое и неизведанное.

Итак. Всем, кто читал Исаака Бабеля, всем кто любит одесские песенки однозначно известно это название…Вот только откуда же оно пошло? Есть весьма правдоподбная гипотеза. Во время русско-турецкой войны ,еще в незапамятном XVIII веке, в будущей Одессе (а тогда она еще, конечно, и городом-то не была, а всего лишь небольшим поселением) стали селиться не кто иные, как молдаване, бежавшие с Родины. В конце 1700 годов, Молдаванка была всего лишь отдельным поселением и вошла в состав города лишь в 1820 году. Но тогда берется вопрос откуда же на Молдаванке появились евреи? А вот история повествует, что Одесса на протяжении многих лет была для евреев эдаким «островом свободы».Мало того, что евреям, между прочим иноверцам, давались такие же права как и всем одесситам, так город еще и не попадал в «черту оседлости»,за которой евреям жить не разрешалось высшей императорской волей. В 1892 году прошла первая перепись населения (но эта не единственная версия даты), которая показывала, что из 305 тыс. человек , 94 тыс. были евреями! Вот откуда они и взялись все эти милые Цудечкисы из рассказов Исаака Бабеля.

Печально, что свою известность Молдаванка «снискала» во времена воров и бандитов. Именно они больше всего известны и в общем говоря стали ее лицом. В такое опасное место, коим, кстати говоря и мы его знаем, Молдаванка превращалась в начале XX века. Истории грандиозных приключений ее обитателей сейчас популярны, и тем более укореняется боязливое и немного презрительное отношение к этому району. А зря. Стоит ,как Бабель, отыскать среди повышенной преступности и развалин отыскать теплую романтику. И ведь она есть. Чего стоит только «сердце Молдаванки» Староконный рынок, сколько можно там услышать, увидеть, нужно только заходить не в новые ряды, а пройтись по окрестным улочкам, которые с утра заполнены торговцами. Прямо на земле они раскладывают свои сокровища, это и военные медали, и старые фотографии, и древние игрушки, и многочисленные часы, статуэтки- самые разнообразные вещи.Там можно выбрать оригинальный подарок, можно насобирать тонны материала для рассказов и статей, если прислушаться к разговорам, а еще научиться беспроигрышно торговаться.

Безусловно, по Молдаванке стоит прогуляться, позаглядывать в дворики - каждый из них таит в себе что-то необычное, там можно встретить небольшие статуи, фонтанчики (не работающие, конечно), колодцы… и неподражаемый одесский уют. Потрясающее место для тех, кому нужна ностальгия.
Только вот ехать туда нужно исключительно днем, потому что время не очень-то изменило дух этого места, и обязательно на трамвае или троллейбусе, чтобы не перебить ощущений. Доехать туда можно 5,3,10,11,12,30 трамваями, 8 и 3 троллейбусами.

Снайперы в Музкомедии
(Набор восхищенных, субъективных ощущений)

Впервые слушать Арбенину я начала около года назад. Просто оказалось, что ее песни -выражение собственных нервных, влюбленных подростковых мыслей. Потом в них начал оказалось, что в них есть еще и жизненный смысл, потом я задумалась о музыке, голосе, технике. Потом услышала ее вживую и была окончательно поражена.Диана просто вышла на сцену и метко, по-снайперски застрелила всех своей искренностью, живостью, неподдельностью.

Как и любой концерт, этот задержался, на полчаса. Ожидая музыкантов, люди несколько раз аплодировали, а я наблюдала за публикой и была очень удивлена. Мне казалось, что большинство зрителей должны быть подросткового, молодого возраста, но в зале сидело много мужчин и женщин «за 30», бабушек «за 50». Когда я смотрела на сцену, немного захватывало дух, это странное ощущение, когда понимаешь, что сейчас увидишь человека, песни которого ежедневно играют в наушниках, которого так часто видела по телевизору, и он казался недосягаемым, а сейчас он выйдет и будет совсем недалеко, за пару десятков метров, настоящий, живой человек. Артисты вышли и зал взорвался аплодисментами. Диана как всегда скромна : черные штаны, кеды, куртка- одета так, чтобы ничто не отвлекало от музыки. Первая песня «Питер-никотин», я подпевала и думала о том, как похоже ее чувство к родному городу на мое. Прервав вторую песню, певица поздравила бас-гитариста группы «Ночные Снайперы» с днем рождения, просто и по-товарищески, объявив, что если сразу этого не сделает ,то весь концерт ее будет гложить одна мысль и так будет нечестно. Вот настолько искренне. И я, и люди вокруг заулыбались и, конечно, подарили басисту громкие овации.
На протяжении всего выступления Диана разговаривала с публикой, рассказывая то ощущения связанные с песнями, то отвечая на реплики из зала, создавала добрую и дружескую обстановку. А кроме того все время просила включить в зале свет, чтобы видеть зрителя.Она просто была очень близко к нам.
Завершив первую половину выступления, музыканты спустились в зал и пройдя сквозь ряды, скрылись в одной из боковых дверей. Публика осталась в замешательстве, но тут Арбенина вышла на сцену. Одна и с гитарой. Сказав, что ей очень хотелось сегодня поиграть на акустике, она спела несколько лирических песен. Каким наслаждением было слушать ее сильный голос, и остро чувствовать каждое слово, каждый аккорд…
Потом были соло каждого из участников группы – барабанщика, гитаристов и клавишника, с которым Диана спела отдельно. Это было потрясающе. Утонченная музыка пианино (даже пускай это был синтезатор), полумрак, чуть грустные слова.
Конечно, она исполнила и самые известные песни: «Катастрофически», «Актриса», «Морячок», «31 весна», а зал постоянно отстукивал ладошками бодрый ритм. У меня руки просто горели, а кроме того как было не подпевать. Здорово было слышать, когда девушка рядом делала то же самое.
Когда Диана исполняла последние композиции, люди начали выходить прямо к оркестровой яме. А во время песни «Самолеты» в зале стали пускать маленькие самолетики. Люди как – будто заразились той жизнью, которая исходила от певицы. В конце ей дарили цветы и заставили выйти на бис. Во время уже самой последней песни «Ты дарила мне розы» зал стоял, беспрерывно аплодировал, а те кто был уже в проходах просто танцевали. «Я сегодня по-настоящему счастлива»- сказала Диана Арбенина и вся группа скрылась за кулисами.

Когда я вышла, то заметила, что все улыбаются. Отовсюду слышалось «Как здорово отработано!», «Какая она молодец!»… Да разве может быть иначе, когда человек со всей душой отдается людям, когда он искренен. Спасибо Диане за ее большое сердце.

Про детство?
Детство. Ха…Мы всегда пытались сбежать от него. В пять, шесть, десять лет всегда хотелось ,чтобы было уже пятнадцать, шестнадцать, восемнадцать…Да, мы одевали мамины туфли, красили губы маминой помадой. Невероятно как мечталось, что все это будет своим, настоящим. А стали чуть старше –начали выбирать себе вещи поярче, повзрослее, пооткровеннее. Правда, вы помните как все девочки соревновались, кто взрослее выглядит… Выщипывали брови, опускали пониже штаны, поднимали повыше юбки, одевали бюстгальтеры с поролоном. Ну ведь было же… Влюблялись и ничего не говорили родителям, чтобы решать все самим, самим, самим…

А еще …. А еще мы не знали ,что чем становишься взрослее, то не только тем больше можешь, но и тем меньше можешь. Парадокс, но это так. Мы можем гулять с друзьями допоздна ,можем ходить по магазинам и покупать, что хотим и на свои уже деньги, можем учиться в университете ( в детстве он казался волшебно недостижимым ),работать. А…Мы давно бежали с воздушным змеем за спиной, давно прыгали и хлопали в ладоши, видя шарики на улице, а давно мы останавливались посреди улицы перед необыкновенно красивыми цветами или ночью не могли оторвать взгляда от звезд…Давно думаю. Уверенна, что давно. Мы не можем этого. Во-первых у нас нет времени, во-вторых странно посмотрят люди на взрослую девушку, которая замирает перед шариками, витринами, цветами или жуком ( помните, в детстве мы посреди улицы могли сесть на корточки и смотреть как ползет медленно какой-нибудь жучишка по своим делам…), а в-третьих некоторые даже забыли как оно было и может быть…Вот так-то.

И правда ведь сейчас уже не хочется, как раньше, все самим, самим…Устали. Хочется помощи и поддержки. Хочется утром просыпаться и видеть готовый завтрак, наглаженную одежду, начищенные туфли и собранную сумку. А мы просыпаемся ,все делаем сами, куда-то бежим, стоим в очередях, не успеваем, спешим, едем в толкучих маршрутках (а детям, кстати, обычно уступают местечко),решаем проблемы. И никто уже к нам не снисходителен. Мы взрослые, такие же проблемные взрослые, боремся сами за себя с так же уставшими, избегавшимися людьми. Сами, сами, сами. Да…Мы же не понимали-то ,оказывается, в детстве, что значит «са-мо-сто-ятель-но».Защищены мы были от этого слова.

И сейчас хочется. Очень хочется быть защищенной, Несамостоятельной и прыгать по улице с шариком в руках, видя как люди умиленно улыбаются вслед. Кто мне сейчас улыбнется? Взрослые редко улыбаются друг другу…Даже близкие.
Но это так… Это только иногда. Вспоминается, грустится, думается. А обычно…Времени нет.

«Самоубийство.Почему бы я этого не сделала.»

Да что за чушь такая?!
«Всем бедам назло…!»


Широкая трасса. Асфальт поблескивает на солнце. Мимо бегут рыжеватые деревья,будто опаздывают за временем. Небо острого синего цвета. Облака в нем растут как волшебные, загадочные цветы.Тепло.Нежно.Свободно.Самоубийство?

Еду и думаю,как можно совершить его.Смотреть на цветущее небо и резать себе вены…Или на переливающийся цветами и звуками город ,такой родной, памятный--и прыгать с крыши.Как вообще можно прыгать с крыши,когда с нее открывается такой вид?! Может я так думаю просто потому что у меня все хорошо.А что должно такого случиться в жизни,чтобы убить себя… Предательство? Смерть близкого человека?
Конец карьеры,дружбы,любви? Каждый из этих случаев-завершение чего-то…Завершение периода жизни.Но ведь дальше ждет новый.Или просто нету сил продолжать? Наверное,это выход…Для слабаков. Сильный человек всегда найдет путь,просто он будет бороться за стопроцентную возможность счастья.
Всегда-всегда нужно продолжать. Всегда и всего можно добиться.Примеры этому все великие люди:художники,писатели,музыканты.Наши пресловутые «звезды» экрана и сцены. У всех своя сложная дорога: предательства,зависть,смерти,провалы,несчастная любовь.Гений обычно не получается из человека,у которого все хорошо.А значит были силы продолжать дальше? Скорее не силы…Мечта. Мечта что-то изменить.Цель.Она давала силы дышать. А если нету цели-спросил бы мне кто-нибудь.Разве это возможно,чтобы не было цели? Стоит только оглянуться вокруг и можно найти тысячи и тысячи людей,которым хуже! Вот и цель – помочь им. Когда-то видела демотиватор : «Никогда не жалуйся на одиночество.Всегда есть кто-то,кто нуждается в тебе»,могу добавить-никогда не жалуйся на бесцельность-всегда есть кто-то,кто нуждается в тебе,никогда не говори,что это конец-всегда есть кто-то ,ради кого стоит продолжать!
Вообще удивительно,как мысли о самоубийстве появляются у здоровых людей, физически сильных людей…О,да ведь они же все могут! Все может человек,у которого есть руки,ноги,видящие глаза,слышащие уши! Правда мы так не ценим эти «мелочи»… А вот иногда смотришь на ребенка в инвалидной коляске…И он живет,живет и старается,и добивается чего-то.В моем университете учится много слепых ребят или тех,что очень плохо видят…И меня всегда поражает,что они ведут себя так же как и мы : учатся,общаются,смеются… Вот и помоги им,вот и прояви любовь,вот и дружи,вот и развивайся так,чтобы когда-нибудь таким людям жилось лучше или чтобы вообще все были здоровы (может когда-нибудь и такое будет возможно).

Да.Наверное это просто неблагодарно по отношению к Жизни взять и лишить себя ее.Это как-будто говоришь ей «Мне плевать на здоровое тело,которое ты дала мне,мне плевать на те возможности,которые меня ждали,мне плевать на людей,которым я нужен,я возьму и уничтожу все это». Она ведь и правда очень многое нам дарит.Кто-то считает,что это Бог,возможно.В любом случае,если над тобой мирное небо,ты здоров,тебе есть где жить и что кушать,то ты просто не имеешь права отказываться от этого.Как это глупо,неблагодарно,слабо! А если нет всего этого –значит есть к чему стремиться! В конце концов любые трудности-это повод преодолеть их,чтобы стать сильнее и «выше».Да и вообще.Можно же просто назло,назло этим гадким трудностям взять и добиться мечты,назло гадким людям,которые предают-взять и оказаться сильнее,назло влюбленности,которая изменчива-взять и стать счастливым,назло смерти-остаться живым.Назло!

Молдаванка,Слободка,Пересыпь-известные многим районы Одессы,о них сложено множество песен: «О Косте-моряке», «Мишке-одессите»,их героев знают поименно Беня Крик(герой «Одесских рассказов» Исаака Бабеля),неуловимый Мишка Япончик… Но было на самой окраине Одессы такое яркое местечко-Сахалинчик,зажатый между улицей Водопроводной,железной дорогой и Старосенным сквером,что напротив вокзала.О нем в свое время писал Валентин Катаев,а сейчас Виктор Файтельберг-Бланк в своей серии книг "Бандитская Одесса"...
Еще в прошлом веке этим районом заканчивался город,дальше только кладбище и тюрьма,которая как раз и дала фактически название маленькой копии тихоокеанского острова-каторги Сахалина. Раньше по кривым переулочкам этого района проводили по этапу заключенных : «Прощай,моя Одесса,
Славный карантин,
Нас завтра угоняют
На остров Сахалин!»,-так пели зеки,проходя мимо.Вот и получил Сахалинчик еще в 19-м столетии свое колоритное имя.Вобщем-то он был очень похож на одноименный остров-маленький мирок на отшибе города,полный грязи и разрухи.Так,что это название вполне отражало и тогда,и сейчас жизнь этой части города.
Там жили раньше ,так называемые «кадеты» -босяки,самые нищенские слои населения.
Конечно,преступность там царила во всем своем нижайшем величестве.История рассказывает,что в 1920-1940-х годах собственно весь город был самым криминальным по количеству совершаемых преступлений во всем СССР и был поделен на особые зоны влияния преступных группировок .На Молдаванке и Пересыпи «работали» группы по 150-200 бойцов,а вот Сахалинчик был поменьше,его прерогатива-банды по 50-70 человек.Между ними были постоянные стычки,от которых страдали мирные жители.
Существовали так же специальные «школы воровства» для беспризорников и сирот.Многочисленные облавы правоохранительных органов часто «встряхивали» бандитские уголки,но жизнь быстро приходила в обычное русло,ведь подрастали все новые главари.
Как и раньше сейчас Сахалинчик «состоит» из семи Бассейных переулков,которые и по сей день сохранили весь дух прошлого.Кажется,что современность обошла этот район,в очередной раз оправдывая его имя. С прошлого века,а скорее надо полагать еще с позапрошлого здесь все так же дороги покрыты брусчаткой,дома в 1-2 этажа,глубокие дворы с развешанным на веревках бельем,возле массивных деревянных или железных ворот на маленьких стульчиках сидят старушки и очень внимательно следят за каждым чужим.Видно,что все здесь друг друга знают.
Изредка попадаются заново отремонтированные дома.Правда,еще модернизированные фабрики и заводы,многочисленные в этих местах,да новые автомобили напоминают,что на дворе 21 век.Заводов,кстати,тут действительно много и почти всем им уже около ста лет,некоторым – больше.
Это заводы:Цементный,Консервный,Канатный,Кондитерская фабрика,чуть дальше,ближе к вокзалу Ликеро-водочный завод,масло-жир комбинат и Инфокс-водоканал.
Однако,несмотря на все эти многочисленные преприятия,Сахалинчик остается загадочным кусочком старого города,если чуть-чуть отвлечься от бандитских историй и посмотреть беспристрастным взглядом,то и зелень,и любовно высаженные клумбы,и романтичная старость веют необычным уютом…Его история полна приключений и дух захватывает от той старины,которая царит там.Для тех,кто любит гулять по таким местам,где «пахнет прошлым» это настоящий клад впечатлений.Добраться до него сейчас стало легко-мимо проходит трамвайная линия №10,3,13,26,31,а также ходят маршрутки № 200,220,108.

Хэррис проверил курс и высоту и принялся набивать трубку.

— Я довольно много занимался историей общественных отношений. Заинтересовался ею ещё в колледже, и с тех пор так и пошло. Быть может, вы тоже?

— Нет, — сказал Димирест. — Ровно настолько, насколько это было необходимо.

— Так вот. Если вы проследите историю человечества, вам сразу бросится в глаза: весь прогресс на земле совершается ради одной-единственной цели — сделать каждого индивидуума более гуманным. Всякий раз, когда цивилизация поднимается на новую ступень, человечество становится немного лучше, немного просвещеннее, потому что люди начинают больше заботиться друг о друге, больше уважать личность другого. В те эпохи, когда этого не происходит, человечество откатывается назад. Каждый отрезок истории, если вы вглядитесь в него, доказывает эту истину.

— Приходится верить вам на слово.

— Вовсе нет. Есть множество тому примеров. Рабство было уничтожено, потому что люди научились уважать человеческую личность. По той же причине перестали казнить детей и был установлен хабеас корпус, и теперь люди хотят достичь справедливости для всех или по возможности приблизиться к этому. И в наше время большинство тех, ктовыступает против смертной казни, хотят того же, не столько в интересах казнимого, сколько в интересах общества, которое, отнимая у человека — у любого человека — жизнь, тем самым наносит непоправимый вред себе, то есть каждому из нас.

Хэррис умолк. Наклонившись вперёд так, что натянулись ремни, он всматривался из полумрака кабины в окружавшую их ночь. В ярком свете луны чётко выступали громады облаков далеко внизу. При такой сплошной облачности — вплоть до середины Атлантического океана, согласно сводке — земли не будет видно на всём пути их следования. Где-то на несколько тысяч футов ниже промелькнули огни самолёта, летевшего в противоположном направлении, и скрылись.

Второй пилот Сай Джордан, подавшись к дросселям, увеличил подачу топлива двигателям, так как самолёт набирал высоту.

Димирест подождал, пока Джордан закончит, и снова обратился к Хэррису:

— Но аборт — это не смертная казнь.

— Не скажите, — возразил Хэррис. — Если вдуматься, то можно прийти к иному выводу. И в том и в другом случае речь Идёт об уважении к человеческой жизни, жизни отдельного индивидуума, о том, каким путём развивалась и будет развиваться цивилизация. Не странно ли, что мы ратуем за отмену смертной казни и одновременно за разрешение абортов. И никто не замечает, насколько это нелепо: требовать уважения к человеческой жизни и в то же время распоряжаться ею как вещью, лишённой ценности.

Димиресту вспомнились слова, сказанные им этим вечером Гвен, и он повторил их снова:

— Нерожденное дитя ещё не наделено жизнью. Это не индивидуум, это эмбрион.

— А позвольте узнать, видели вы когда-нибудь абортированного ребёнка? — спросил Хэррис. — То, что вынуто из чрева?

— Нет, не видел.

— А мне довелось однажды. Он лежал в стеклянной банке с формальдегидом в шкафу у моего приятеля-доктора. Не знаю, откуда он у него взялся, только приятель сказал мне, что если бы жизнь этого эмбриона не оборвали, если бы его не абортировали, получился бы нормальный ребёнок, мальчик. Да, это был эмбрион, как вы изволили выразиться, и вместе с тем это был уже маленький, вполне сформированный человечек: забавное личико, ручки, ножки, пальчики, даже крошечный пенис. Знаете, что я почувствовал, глядя на него? Мне стало стыдно. Я подумал: а где же, чёрт подери, был я, где были все порядочные, ещё не утратившие человеческих чувств люди, когда совершалось убийство этого беззащитного существа? Потому что совершилось именно убийство, хотя мы обычно избегаем употреблять это слово.

— Я же не предлагаю, чёрт побери, вынимать из утробы матери ребёнка, когда он уже сформировался!

— А вам известно, — спросил Хэррис, — что через восемь недель после зачатия у зародыша уже намечено всё, чему положено быть у новорождённого ребёнка? А на третьеммесяце зародыш даже выглядит как ребёнок. Так где тут можно провести границу?

— Вам бы следовало стать адвокатом, а не пилотом, — проворчал Димирест. Однако этот разговор невольно заставил его задуматься: на каком месяце может быть сейчас Гвен? Он прикинул: если это случилось в Сан-Франциско, как она утверждает, тогда, значит, восемь-девять недель назад, и, если верить Хэррису, у неё в чреве — почти полностью сформировавшийся ребёнок.

Ххиххи...Даа... мне грустно не из-за того,что я влюблена,не из-за того,что одна даже.А из-за того,что влюбиться просто не в кого! Хоть бери и в дверную ручку влюбляйся *_* оо,как она изящна)

До чего мы дожились.Влюбиться нынче большая проблема. Хочется и не можется Хд
ой,как грустно-то =)

Почему-то люди,которые совершенно бесславно и неправильно прожили жизнь,ничего не добившись и не оставив после себя смеют учить жить. Это странно. Вот истину говорят,что поистине талантливые и гениальные люди-скромны. А дураки кичатся своей дуростью,впрочем,конечно,не догадываясь о ней.
Человек сидит в депрессии,а депрессия-следствие неправильного мировосприятия-это раз, безделия-два, бессмысленно потраченого времени-три. И вот такой человек начинает с большой гордостью погружаться в прошлое и учить других своим недостаткам. Причем ,конечно, он считает,что всегда прав, свят,чист,добр,непогрешим.
Оооооо!! Глупые,глупые,глупые люди! Они вообще считают,что они святы,добры и непогрешимы.Что за дурацкая чера заложена в характере у нас. Почему беспросветная глупость-основа всего?

И всем так хочется читать чужие мысли. Разгадывать людей с полувзгляда...Ууууу Вокруг одни экстрасенсы *_*
А главное как это скучно заранее все знать.

Мужичонка-лиходей -
рожа варежкой -
дня двадцатого апреля
года давнего
закричал вовсю
в Кремле,
на Ивановской,
дескать,
"Дело у него Государево!!."
Кто таков?
Почто вопит?
Во что верует?
Отчего в глаза стрельцам
глядит без робости?
Вор - не вор,
однако кто его ведает...
А за крик
держи ответ
по всей строгости!..
Мужичка того
недремлющая стража взяла.
На расспросе
объявил этот странный тать,
что клянётся смастерить
два великих крыла
и на оных,
аки птица,
будет в небе летать...

Подземелье.
Стол дубовый.
И стена
на три крюка.
По стене плывут, качаясь,
тени страшные.
Сам боярин Троекуров
у смутьяна-мужика,
бородою тряся,
грозно спрашивали:

- Что творишь, холоп?..
- Не худое творю...
- Значит, хочешь взлететь?..
- Даже очень хочу...
- Аки птица, говоришь?..
- Аки птица, говорю...
- Ну а как не взлетишь?..
- Непременно взлечу!..

...Был расспрашиван бахвал
строгим способом,
шли от засветло расспросы
и до затемно.
Дыбой гнули мужика,
а он упорствовал:
«Обязательно взлечу!..
Обязательно!!.»
Вдруг и взаправду полетит
мозгля крамольная?!
Вдруг понравится царю
потеха знатная?!.
Призадумались боярин
и промолвили:
- Ладно!
Что тебе, холоп,
к работе
надобно?

...Дали всё, что просил
для крылатых дел:
два куска холста,
драгоценной слюды,
прутьев ивовых,
на неделю еды.
(И подьячего,
чтоб смотрел-глядел...)
Необычное
мужичок мастерил,
вострым ножиком
он холсты кромсал,
из белужьих жабр
хитрый клей варил,
прутья ивовые
в три ряда вязал.
От рассветной зари
до тёмных небес
Он работал и
не печалился.
Он старался - чёрт,
он смеялся - бес:
«Получается!..
Ой получается!!.»

Слух прошёл по Москве:
«Лихие дела!..
Мужичонка...
да чтоб мне с места не встать!..
Завтра в полдень, слышь? -
два великих крыла...
На Ивановской...
аки птица летать...»

- Что творишь, холоп?..
- Не худое творю...
- Значит, хочешь взлететь?..
- Даже очень хочу...
- Аки птица, говоришь?..
- Аки птица, говорю...
- Ну а как не взлетишь?..
- Непременно взлечу!..

...Мужичонка-лиходей -
рожа варежкою, -
появившись из ворот
скособоченных,
дня тридцатого апреля
на Ивановскую
вышел-вынес
два крыла перепончатых!
Были крылья угловатыми
и мощными,
распахнулись –
всех зажмуриться
заставили.
Были тоненькими очень -
да не морщили.
Были словно ледяными -
да не таяли.
Отливали эти крылья
сияющие
то ли - кровушкою,
то ли - пожарами...
Сам боярин Троекуров
со товарищами
поглазеть на это чудо
пожаловали...
Крыльев радужных таких
земля не видела.
И надел их мужик,
слегка важничая.
Вся Ивановская площадь
шеи
вытянула,
приготовилася ахнуть
вся Ивановская!..
Вот он крыльями взмахнул,
сделал первый шаг.
Вот он чаще замахал,
от усердья взмок.
Вот на цыпочки встал, -
да не взлеталось никак!
Вот он щёки надул, -
а взлететь не мог!..
Он и плакал,
и молился,
и два раза отдыхал,
закатив глаза,
подпрыгивал по-заячьи.
Он поохивал,
присвистывал,
он крыльями махал
и ногами семенил,
как в присядочке.
По земле стучали крылья,
крест болтался на груди.
Обдавала пыль
вельможного боярина.
Мужику уже кричали:
«Ну чего же ты?
Лети!
Обещался, так взлетай,
окаянина!..»

А когда он завопил:
«Да где ж ты, господи?!.»
и купца задел крылом,
пробегаючи,
вся Ивановская площадь
взвыла
в хохоте,
так, что брызнули с крестов
стаи галочьи!..
А мужик упал на землю,
как подрезали.
И не слышал он
ни хохота,
ни карканья...

Сам
боярин Троекуров
не побрезговали:
подошли к мужичку
и в личность
харкнули.
И сказали так боярин:
«Будя!
Досыта
посмеялись...
А теперь давай похмуримся...
Батогами его!
Но чтоб -
не дo смерти...
Чтоб денёчка два пожил
да помучился...»

Ой, взлетели батоги
посреди весны!
Вился каждый батожок
в небе
пташкою...
И оттудова -
да поперёк спины!
Поперёк спины -
да всё с оттяжкою!
Чтобы думал -
знал!
Чтобы впрок -
для всех!
Чтоб вокруг тебя
стало красненько!
Да с размахом -
а-ах!
Чтоб до сердца -
э-эх!
И ещё раз -
о-ох!
И -
полразика!..

- В землю смотришь, холоп?..
- В землю смотрю...
- Полетать хотел?..
- И теперь хочу...
- Аки птица, говорил?..
- Аки птица, говорю!..
- Ну а дальше как?..
- Непременно взлечу!..

...Мужичонка-лиходей -
рожа варежкой, -
одичалых собак
пугая стонами,
в ночь промозглую
лежал на Ивановской,
будто чёрный крест –
руки в стороны.
Посредине государства,
затаённого во мгле,
посреди берёз
и зарослей смородинных,
на заплаканной,
залатанной,
загадочной Земле
хлеборобов,
храбрецов
и юродивых.
Посреди иконных ликов
и немыслимых личин,
бормотанья
и тоски неосознанной,
посреди пиров и пыток,
пьяных песен и лучин
человек лежал ничком
в крови
собственной.
Он лежал один,
и не было
ни звёзд, ни облаков.
Он лежал,
широко глаза открывши...
И спина его горела
не от царских батогов, -
прорастали крылья в ней.
Крылья.
Крылышки.



Р.Рождественский из поэмы "210"

Вот теперь я точно знаю как можно совершить в жизни такую ошибку,которая будет постоянно донимать)
Поверить бесчестному человеку.
Вот почему всякие гадостные людишки все никак не сгинут из моей жизни.Что ж они никак не перестанут делать мне больно. Вот не понимаю...Как так можно. Жить и делать гадости. ВОт так,чтобы с первого знакомства начать и никогда ( ?!) больше не закончить. Доставать и доставать.
Терпеть не могу этого мальчишку. Мало перевернуть все мое нутро,разбить мою мечту,обмануть меня,доставать дурацкими неоправданными претензиями,рушить дружбу с другими людьми...Так теперь еще и разговаривать со мной в таком тоне,будто все это не он сделал ,а я. Будто это не он должен чувствовать себя виноватым,а я.
мерзкий человек. фу...неприятно даже знать его.
ох...если бы я знала ,что он окажется таким.Хах)) Как всегда..." О если бы я знала"....Впрочем.Это был ценный опыт,наверное,да и потом...Много было счастья и красоты.Было.На самом деле.
Интересно я в чем-то виновата.А то все так обрушиваюсь на него... Да.Вероятно. Не нужно было так верить-это раз (голова-то есть на плечах,а не только губы для поцелуев ) ; нужно было обрезать все сначала,раз и навсегда,а не тащиться с этим еще полгода выводя всех из себя (и себя в том числе) -это два,это и было самой большой ошибкой-то на самом деле.То,что слишком не хотелось терять мечту,то что тащилась за ним как побитая собачонка и унижалась до того,что добилась самого настоящего презрения.Фу.Вот теперь противно и от самой себя-вот теперь все гармонично)...
Но вопрос остается открытым.Как же ограничить целиком и полностью любое пересечение с этим гнусным человеком?.. хм.

Осенью 1989 года, под вечер, в час, когда парижские кладбища уже закрывались, я, незамеченный охранниками, выводившими последних посетителей, недвижно стоял возле невысокого мраморного надгробия на могиле Дианы де Форе, то есть лесной девы, прислушиваясь к удаляющимся голосам охранников и скрипу запираемых кладбищенских ворот. Я даже не осознал перспективы заночевать на кладбище Пер-Лашез, настолько увлекся созерцанием одного из прекраснейших надгробий, которые я когда-либо видел, с совершенно блистательной резьбой по мрамору.

Надгробие представляло собой мраморную плиту шести футов длиной и дюймов восемнадцати высотой, на верхней грани которой в ажурных складках мрамора вырисовывалась фигура неземной красоты. Это была молодая женщина, не старше восемнадцати лет, со сложенными на груди изящными руками, с тонкими чертами лица и легкой улыбкой на губах, без всякого почтения к этому месту, времени и погоде.

Я стоял, боясь пошелохнуться, испытывая смешанное чувство трепета, радости и страха, которое нередко предшествует настоящей любви.

Все эти элементы, проникая в нашу душу, таинственным образом взаимодействуют друг с другом, образуя особые эмоции, не являющиеся ни суммой, ни смесью исходных, и самые разнообразные эмоции возникают из одних и тех же элементов, в зависимости от того, какие из них мы принимаем, а какие немедленно отбрасываем.

При свете последних лучей заходящего солнца я наклонился, чуть не падая, чтобы получше разглядеть это потрясшее меня, явившееся из прошлого воплощение юности и красоты. Когда головокружение унялось, я прочитал наверху надгробия:

Диана де Форе 1800–1818

Господи, прошептал я. Она умерла задолго до того, как я появился на свет.

Ниже были высеченные на мраморе слова:
Как скор был бег ее!
Одна лишь только Смерть
Догнать ее смогла.
Мне счастье выпало узнать ее на час
И полюбить навек.

Еще пониже виднелись инициалы Р. С. и приписка:
Кто образ сей запечатлел на камне,
Чтоб памяти ее дать зримые черты.

Господи, подумалось мне, здесь двое влюбленных, не только молодая девушка, но и ее возлюбленный, скульптор, создавший из камня этот поразительный образ! Как часто он возвращался сюда, сколько слез он пролил у ее могилы!

Я склонился еще ниже, запоминая каждую черточку — тонкие брови, изящный нос, полуулыбку на губах, которую не стерли ни непогода, ни время. Из глаз моих, мешая мне смотреть, потекли слезы, падая на мраморное лицо. Мне почудилось, что его черты стали расплываться, но прежде чем я отпрянул, пораженный, они застыли вновь.

Мои слезы коснулись ее век, и стало казаться, что она плачет. Это были уже не мои слезы, а ее, они катились по ее щекам, коснулись ее губ, и те шевельнулись, заставив меня усомниться в собственном рассудке.

— Что это? — послышался едва уловимый шепот.

Я замер.

— Кто здесь? — спросили каменные губы.

Нет-нет, — пронеслось у меня в голове. Этого не может быть!

— Почему вы молчите? — послышался шепот.

Слезинки задрожали на холодных губах.

— Это всего лишь я, — вырвалось у меня.

— Это правда? Но где же ты был все это время?

— Я…

— Я тебя ждала…

— Я…

— О, как долго я ждала! — прошептала она. — Почему ты меня оставил?

Ты не поймешь меня, подумалось мне, ибо нас разлучила смерть. Сначала твоя, потом — твоего возлюбленного.

— Что же я могу сказать? — пробормотал я.

— Скажи хоть что-нибудь.

— Я рядом с тобою.

— Боже, благодарю тебя!

— Ты можешь простить меня?

Упавший с ветки лист коснулся ее щеки.

— Конечно! Ты здесь, и всех этих лет нет и в помине. Пожалуйста, скажи что-нибудь еще!

Я перевел дыхание и тихо произнес:

— Я люблю тебя!

— О да! — воскликнула она. Казалось, мраморная плита сейчас расколется и женщина-ребенок вырвется из своего холодного кокона. — Теперь я понимаю, именно этих слов я и ждала! Повтори их еще раз!

— Я люблю тебя! — повторил я, и это была правда.

— Как я рада! — вновь зазвучал ее звонкий голосок. — Я знаю, что ты говоришь правду! Господи, теперь мне не страшно и умирать!

— Но ведь… — начал было я и остановился.

Ты же давно умерла, подумал я.

— О, есть ли что на свете прекраснее любви! — доносился захлебывающийся голос из глубины мрамора. — Любить — значит жить вечно, ибо любовь бессмертна! Слушать о любви никогда не в тягость, слышать признание в любви никогда не надоест! От этих слов человек воскресает снова и снова! Повтори их еще раз!

— Я люблю тебя!

Из глубины плиты донесся сердца стук, как будто Жизнь сама, стуча, рвалась наружу.

— И все-таки, — тихо сказала она, — нам нужно поговорить и о других вещах. Когда мы раз говаривали с тобой последний раз?

Сто семьдесят один год тому назад, подумал я и сказал вслух:

— Очень давно. Прости меня…

— Ты исчез так неожиданно. Мне даже жить расхотелось… Наверное, ты объехал весь свет, многое повидал и забыл меня?

А вернувшись, подумал я, нашел тебя здесь и сделал этот памятник…

— Чем же ты теперь занимаешься?

— Я писатель, — ответил я. — Я хочу написать рассказ о старом кладбище, о прекрасной женщине и о возвращении пропавшего возлюбленного.

— Но при чем здесь кладбище? Пусть действие происходит в каком-то другом месте!

— Хорошо, я попробую написать иначе.

— Любимый, — спросила она тихо, — почему ты такой грустный? Позволь мне тебя утешить.

Я сел на краешек могильной плиты.

— Вот так, — прошептала она. — Теперь возьми меня за руку.

Я коснулся ее мраморной руки.

— Какие у тебя холодные руки! — сказала она. — Как же мне их согреть?

— Скажи мне те же слова!

— Я тебя люблю?

— Да.

— Я тебя люблю! …Вот, уже теплее! И все-таки я чувствую, ты что-то от меня скрываешь… Пожалуйста, скажи мне всю правду!

— Когда-то тебе было восемнадцать, — ответил я. — Прошло больше ста лет, но тебе все те же восемнадцать!

— Но разве так бывает?

— Там, где ты находишься, нет ни возраста, ни времени. Ты навсегда останешься юной!

— Но где же я нахожусь? И что хранит меня от старости?

— Посмотри вокруг! Ты поймешь сама.

Мы молчали. Ни один луч солнца больше не освещал кладбище Пер-Лашез. Падали листья. Тихий стук сердца стал еще тише, как и ее голос, когда она заплакала.

— О нет! Неужели это правда?

— Да, это правда.

— Но ты пришел, чтобы спасти меня!

— Нет, милая Диана де Форе. Я хотел лишь повидаться с тобою.

— Ты говорил, что любишь меня!

— Видит Бог, это правда!

— Так в чем же дело?

— Ты так ничего и не поняла. Ты принимаешь меня за другого. А я мечтал встретиться с тобой всю свою жизнь!

— Это правда?

— Да!

— Выходит, ты ждал нашей встречи все эти годы, как ждала я?

— Выходит, так.

— Ты рад, что ждал?

— Теперь да. Хотя до этого мне было очень-очень одиноко…

— А теперь?

— Ты знаешь, сколько мне лет?

— Какое это имеет для нас значение?

— Мне уже семьдесят три.

— Так много?

— Увы…

— Но у тебя такой молодой голос!

— Это потому, что я говорю сейчас с тобою…

Я услышал какие-то странные звуки. Она плакала? Я ждал и слушал.

— Милый мой, хороший мой, — сказала она наконец, — как все это странно… Такое чувство, будто мы сидим на качелях. Если я поднимаюсь, ты опускаешься, если я опускаюсь, ты поднимаешься. Неужели мы так никогда и не встретимся?

— Разве что здесь, — ответил я.

— Значит, когда-нибудь ты сюда вернешься? Ты больше не исчезнешь?

— Нет. Я обещаю.

— Подойди поближе, — прошептала она. Мне трудно говорить.

Я наклонил голову, и мои слезы вновь упали на ее мраморное лицо.

— Знаешь, — сказала она окрепшим голосом, — пока твои слезы дарят мне силы говорить, самое время…

— Проститься?

— Ты говоришь, тебе семьдесят три? А ждет ли тебя кто-нибудь там, за оградой?

— Нет. Меня давно уже никто не ждет.

— Значит, ты действительно вернешься и снова будешь плакать…

— Буду.

— Приходи поскорее. Нам нужно поговорить об очень многом.

— О смерти?

— Конечно нет. О Вечности, любимый мой. Ты тут же перестанешь плакать. Я расскажу тебе все-все. До встречи.

Я поднялся.

— Прощай, Диана де Форе.

Упавший лист заслонил ее лицо. Прощай.

Я поспешил к воротам и кликнул охранников, не зная, чего мне хочется больше: выйти за ограду кладбища или же остаться на нем навсегда.

Охранники появились вовремя. Они открыли мне ворота.

Дверь захлопнулась, и Джон Мартин сбросил с себя пальто и шляпу, ловко, словно заправский иллюзионист, проскочил мимо жены и повесил пальто на вешалку, одновременно вынув из кармана хрустящую свежую газету, после чего направился в гостиную, на ходу знакомясь с новостями, определяя по запаху, что будет на ужин, и разговаривая с женой, следовавшей за ним по пятам. Он все еще чувствовал слабый запах вагона и морозной зимней ночи. Усевшись в кресло, он удивился необычной тишине, напоминавшей тишину гнезд, обитатели которых — малиновки, воробьи и пересмешники — неожиданно увидели над собой гигантскую тень ястреба. Его жена остановилась в дверях.

— Села бы лучше, — сказал Джон Мартин. — Что стряслось? Господи, не надо смотреть на меня так, словно я уже умер! Что у нас нового? Кстати, как ты относишься к последнему решению этих придурков из городского совета? Они опять повысили налоги и тарифы!

— Джон! — воскликнула жена. — Прошу тебя, не надо!

— О чем это ты?

— Не говори так! Это небезопасно!

— Небезопасно?! О чем ты говоришь? Мы не в России, а у себя дома!

— Ты не совсем прав.

— Как так?

— В нашем доме появился жучок! — прошептала она еле слышно.

— Жучок?!

Джон Мартин даже привстал от удивления.

— Ну, ты понимаешь… Подслушивающее устройство.

— Ты что, рехнулась?

— Почти что, когда госпожа Томас рассказала мне о том, что происходило здесь вчера вечером! Стоило нам уйти, как позвонили ей в дверь и взяли у нее ключи от гаража. Они поставили там какие-то приборы и подвели к нашему дому провода! Жучок в какой-то комнате, а может, и во всех комнатах.

Все это она прошептала ему на ухо. Он откинулся на спинку кресла.

— Этого не может быть.

— А вот и может!

— Но ведь мы, кажется, не сделали ничего предосудительного?

— Говори потише!

— Погоди! — сердито прошептал он. Его лицо то бледнело, то краснело. — Идем на веранду!

Выйдя на веранду, он посмотрел по сторонам и сказал, уже не таясь:

— Теперь расскажи мне всю эту дурацкую историю еще раз! Если я тебя правильно понял, ФБР решило использовать соседский гараж для слежки за нашим домом?

— Совершенно верно! Это ужасно! Боюсь, наш телефон тоже прослушивается!

— Ладно, мы еще посмотрим, кто кого!

— Что ты собираешься делать?

— Я переколочу все их приборы! Одного не пойму — чем мы их могли заинтересовать?

— Ломать ничего не надо, — воскликнула же на, схватив его за руку. — Тогда уж точно неприятностей не оберешься! Пусть послушают не сколько дней, поймут, что мы в порядке, и уберутся.

— Я оскорблен, нет, я просто разъярен! Эти два слова не из моего лексикона, но, черт побери, сейчас они в самый раз. Что они о себе возомнили? И вообще, в чем здесь дело? Наши политики или наши друзья на студии? Мои рассказы или то, что я работаю продюсером? Да, мы дружим с Томом Ли, а он китаец, но это не делает опасным ни его, ни нас! Так в чем же дело?

— Может быть, они получили ложный сигнал и занялись проверкой? Если они всерьез подозревают, что мы опасны, их действия нельзя осуждать.

— Да-да, но речь-то идет о нас! Чертовски забавно, обхохочешься! Рассказать, что ли, друзьям? Найти микрофон и вырвать его с потрохами? Переехать в гостиницу? Уехать в другой город?

— Я думаю, нам следует оставить все на своих местах, ведь скрывать нам действительно нечего! Не будем обращать внимания, и только!

— Не обращать внимания? Как только я стал ругать муниципалов, ты тут же поспешила заткнуть мне рот!

— Идем в дом. Становится холодно. Успокойся. Пройдет всего несколько дней, и они в любом случае оставят нас в покое.

— Ну ладно, но лучше бы ты позволила мне расколошматить все это к чертовой матери!

Они вернулись в дом и немного постояли в прихожей, пытаясь изобразить приличествующий случаю разговор. Они чувствовали себя так же неловко, как актеры-любители на сцене дешевого провинциального театра, осветители уже включили юпитеры, недовольная публика ждет, вот-вот начнет разбегаться, а они забыли роли.

Он вернулся в гостиную и, усевшись в то же кресло, взял в руки газету, ожидая, пока жена накроет на стол. Дом тут же наполнился звуками. Шелест газеты походил на шум лесного пожара, раскуривание трубки звучало как завывание ветра в органной трубе. Он попытался сесть поудобнее, и кресло тут же зарычало, как собака во сне, а штанины, касаясь друг друга, скрипели, как наждак. С кухни слышались оглушительный лязг кастрюль, по которым безбожно колотили, звон падающих мисок, хлопанье открываемой печной заслонки, крушащей запор, шум рвущегося на свободу газа, вспыхивающего голубым пламенем и с шипением набрасывающегося на пищу, а затем все более и более громкое журчание и бульканье готовящейся еды. И он, и она хранили молчание. Они молчали. Жена вошла в гостиную и остановилась в дверях, посмотрела на мужа, оглядела стены, но ничего не сказала. Он перевернул футбольную страницу, открыл страницу, посвященную борьбе. Глаза его скользили между строчек, фиксируя пятнышки в бумажной массе.

Шум в комнате достиг уже силы прибоя в штормовую погоду, грохот дробящих скалы приливных волн обрушивался на его уши. О боже, подумал он, надеюсь, они не слышат, как бьется мое сердце!

Жена молча поманила его в столовую, и пока он, оглушительно шурша, складывал газету, напоследок шмякнув ею о кресло, пока шел в столовую, громко топая по ковру, и отодвигал от стола по непокрытому полу столовой кресло, реагировавшее возмущенным скрипом, она, бряцая серебром, разложила столовые приборы, принесла бурлящий, как извергающаяся лава, суп и поставила кофейник с фильтром. Некоторое время они поглядывали на этот агрегат, одобрительно прислушиваясь к бульканью в его стеклянном горле, звучавшему как протест против молчания, как открытое высказывание на тему, чего же им не хватает. Затем они заскрежетали о тарелки ножами и вилками. Он попытался что-то сказать, но чуть не подавился. Наконец жена вышла на кухню и взяла листок бумаги и карандаш. Вернувшись, она вручила ему записку: «Скажи хоть что-нибудь!»

Он написал в ответ: «Например?» Она вновь взяла в руки карандаш. «Что угодно! Нельзя все время молчать! Иначе они могутподумать, будто с нами что-то не так!»

Какое-то время они нервно созерцали исписанный листок. Наконец он улыбнулся, откинулся на спинку кресла и подмигнул жене. Она нахмурилась, а он сказал:

— Может быть, ты все-таки хоть что-нибудь скажешь?

— Что тебе сказать? — спросила она.

— Черт побери, ты молчишь весь вечер! Вечно у тебя настроения! Дуешься на меня за то, что я не хочу купить тебе эту шубку? Ты ее не получишь, и баста!

— Но я вовсе не хотела…

Жестом руки он остановил ее.

— Уж лучше молчи! Я не хочу ругаться из-за пустяков. Ты сама знаешь, норковые шубы нам не по карману. Не можешь сказать ничего умного, так не говори совсем!

До нее наконец дошло. Она улыбнулась и подмигнула в свою очередь.

— А что же я, по-твоему, должна носить? — взвизгнула она.

— Заткнись! — рявкнул он в ответ.

— Ты никогда мне ничего не покупаешь! — завопила она.

— Чушь, чушь и еще раз чушь! — заорал он.

Они настороженно прислушались. Казалось, эхо их воплей вернуло все к норме. Кофейник булькал не так громко, ножи стучали о тарелки помягче.

— Хватит, — подытожил он. — Сделай одолжение, помолчи хотя бы один вечер.

Она фыркнула в ответ.

— Плесни мне кофейку! — попросил он.

К половине девятого тишина вновь стала нестерпимой. Они сидели в гостиной. Она пыталась читать только что взятую в библиотеке книгу, он готовил к воскресной рыбалке искусственных мушек. Иногда они, переглянувшись, открывали было рот, но тут же закрывали его, озираясь, будто заметили тещу.

Без пяти девять он неожиданно произнес:

— Может, куда-нибудь сходим?

— А не поздно?

— Не так уж поздно.

— Смотри, если только ты не устал. Что до меня, то я весь день занималась уборкой и развеялась бы с превеликим удовольствием…

— Так идем же!

— Честно говоря, я думала, что ты на меня сердишься…

— Тебе придется смириться с тем, что норковой шубы у тебя пока не будет. Надевай пальто.

— Хорошо.

Через пару минут они уже вышли из дома и, усевшись в машину, обернулись на свой залитый светом фонарей дом.

— Прощай, домик! — усмехнулся он и, повернувшись к жене, предложил: — Давай уедем насовсем!

— На это мы не отважимся.

— Давай тогда переночуем в одном из тех мотелей, которые губят напрочь репутацию, — предложил он.

— Брось. Надо поворачивать назад. Если мы где-нибудь заночуем, они заподозрят неладное.

— Да пропади они пропадом! Я чувствую себя последним идиотом в собственном доме. А всё они и этот их сверчок!

— Жучок.

— Все равно сверчок. Помню, когда я был совсем еще мальчишкой, в нашем доме поселился сверчок. Днем он молчал, а ближе к вечеру начинал пронзительно стрекотать. Найти его мы так и не смогли. Скоре всего, он жил где-то в щели между половицами или за печкой. Первые ночи мы не могли заснуть, потом как-то привыкли. Он прожил у нас не меньше полугода. Однажды вечером мы уже собирались укладываться, когда кто-то спросил: «Что это за шум?» И все прислушались. «Я знаю, что это такое, — сказал отец. — Это тишина. Наш сверчок куда-то ушел». То ли ушел, то ли умер. И от этого нового звука в нашем доме стало грустно и одиноко.

Они ехали по ночному шоссе.

— И все-таки нужно что-то решать — сказала она.

— Давай снимем другое жилье.

— Нет, это не вариант.

— Тогда давай съездим на выходные в Энсенаду. Столько лет собирались, пусть из худа будет хоть какое-то добро.

— А вернувшись, столкнемся с той же проблемой. Нет, единственное решение — это вести точно такую жизнь, как за час до знакомства с этим микрофоном.

— Я уже успел забыть нашу прежнюю жизнь. Все было так привычно, так приятно, а подробностей не помню. Мы с тобой женаты вот уже десять лет. И все вечера похожи один на другой, все приятные, конечно. Я возвращаюсь домой с работы, мы обедаем, читаем или слушаем радио, не телевизор, конечно, и ложимся спать.

— Звучит довольно беспросветно.

— Ты это так и воспринимала? — спросил он вдруг.

Она взяла его за руку.

— Нет-нет. Только надо бы иногда выбираться куда-нибудь.

— Потом мы обязательно придумаем что-нибудь. А план на сейчас — возвращаемся в дом и разговариваем решительно обо всем. О политике, об обществе, о морали. Скрывать нам нечего. В детстве и я и ты были скаутами, и то, что мы собираемся делать, ничуть не больший вызов обществу. Нечего держать язык за зубами. А вот уже и кинотеатр.

Они вернулись около полуночи и немного посидели в машине, глядя на ожидающие их пустые подмостки.

— Ну что ж, — сказал он. — Пойдем поздороваемся со сверчком.

Они поставили машину в гараж и рука об руку обошли вокруг дома, направляясь к парадной двери. Дом встретил их напряженным молчанием. Им казалось, что на них, затаив дыхание, смотрит тысячная аудитория.

— Вот мы и дома! — громко воскликнул муж.

— Да, чудесный был фильм! — сказала жена.

Фильм, увиденный ими в этот вечер, являл собою на редкость жалкое зрелище.

— Больше всего мне понравилась музыка!

Музыка была банальная и подражательная.

— А как бесподобно танцевала эта девушка!

Оба улыбнулись. Речь шла о тринадцатилетнем косолапом существе с невероятно низким уровнем интеллекта.

— Дорогая! — воскликнул он. — Давай смотаемся на выходные в Сан-Диего!

— Ты это серьезно? Неужели из-за этого ты не поедешь со своими дружками на рыбалку?

— На этот раз обойдусь без рыбалки с дружками. Я люблю только тебя! — сказал он и горестно подумал: «Мы ведем себя как Галлахер и Шин,[1] согревая холодный дом».

Они суетливо наводили порядок в доме, чистили пепельницы, открывали шкафы, хлопая дверцами, готовили постель. Он распевал, фальшивя, бодрым баритоном куплеты из скверного мюзикла, который они когда-то слушали, она подпевала.

В постели она прижалась к нему, и они поцеловались. Потом еще и еще. Их поцелуи становились все более страстными. Его рука заскользила по ее спине. И вдруг он почувствовал, как она напряглась. Господи, подумал он, а сейчас-то что не так? Она прижалась ртом к его уху.

— А что, если, — прошептала она, — а что, если сверчок у нас в кровати?

— Они не посмеют! — воскликнул он.

— Тс-с-с!

— Они не посмеют! — сердито повторил он шепотом. — Все это просто нервы!

Она стала отодвигаться. Он попытался удержать ее, но она решительно отодвинулась и повернулась к нему спиной.

— Это было бы как раз в их стиле, — услышал он ее шепот. Волна отхлынула, оставив его на белом холодном берегу.

«Ну, сверчок, — подумал он, — этого я тебе не прощу никогда!»

На следующий день, во вторник, он отправился в студию, напряженно работал, вернулся, нигде не задерживаясь, и широко распахнул дверь с бодрым «Привет, моя дорогая!»

Когда жена вышла, он крепко поцеловал ее, похлопал пониже спины, пробежал рукой вверх-вниз по спине, поцеловал еще раз и вручил ей огромный букет розовых гвоздик.

— Это мне? — ахнула она.

— Тебе!

— Сегодня у нас какой-то юбилей?

— Вовсе нет. Просто купил их, и все.

— Как я рада! — К глазам ее подступили слезы. — Я даже не помню, когда ты дарил мне цветы…

— Неужели это правда? Да, наверное.

— Я тебя люблю, — сказала она.

— А я люблю тебя, — сказал он, и они поцеловались снова, а затем, взявшись за руки, направились в гостиную.

— Ты сегодня рано, — сказала она. — Обычно ты заезжал в бар, чтобы пропустить рюмочку с приятелями.

— Ну их, этих приятелей! Ты знаешь, куда мы пойдем в субботу, дорогая? Вместо того что бы дремать в кресле на солнышке во дворе, я свожу тебя на показ мод!

— Мне всегда казалось, что ты терпеть не можешь…

— И еще, моя хорошая. Я сказал ребятам, что не смогу поехать на рыбалку в это воскресенье. Они решили, что я окончательно свихнулся. Что у нас сегодня на ужин?

Улыбаясь, он отправился на кухню и произвел полную инспекцию, помешивая половником или ложкой, принюхиваясь и пробуя все подряд.

— Пастуший пирог! — воскликнул он, открыв дверцу духовки и приглядевшись. — Мое любимое блюдо! Ты не делала его с июня!

— Я подумала, тебе понравится!

Он ел с удовольствием, много шутил. Они ужинали при свечах, гвоздики наполняли комнату пряным ароматом. Еда была великолепная, а венчал ужин черничный пирог, только из холодильника.

— Черничный пирог! Нужен талант и уйма времени, чтобы приготовить действительно вкусный черничный пирог!

— Рада, что тебе понравилось, дорогой.

После ужина он помог ей убрать со стола и помыть посуду. Покончив с уборкой, они отправились в гостиную и, сев прямо на ковер, послушали симфоническую музыку и даже немного потанцевали под тему из «Кавалера Роз» Штрауса. Он целовал ее, а в конце танца шепнул ей на ухо:

— Ночью, сверчок там или не сверчок!

Музыка зазвучала громче. Он наклонился к ней.

— Ну как, нашла ты его? — спросил он шепотом.

— По-моему, да. Он между камином и окном.

Супруги подошли к камину. Возле него действительно появилась небольшая, с ноготь, черная бусинка. Они поглядели на нее и отошли. Он открыл бутылку шампанского, и они выпили по бокалу.

Громко игравшая музыка заглушала все звуки. Танцуя, они разговаривали, прижав рот к уху партнера.

— Ну как? Удалось тебе что-нибудь разузнать? — спросила она.

— Ребята на студии советовали мне не дергаться. Эти идиоты теперь пытаются следить сразу за всеми. Скоро они, похоже, начнут прослушивать зоопарки.

— Выходит, все нормально?

— Просто сидите и не рыпайтесь, сказали ребята, и ни в коем случае не ломайте их оборудование. А то еще обвинят в порче государственного имущества.

В эту ночь они легли очень рано, загадочно улыбаясь друг другу.

В среду вечером он вручил ей у порога розы, их поцелуй был долог. Они позвонили друзьям, выбрав двоих самых блестящих и остроумных, и пригласили их поболтать, рассудив, что от репертуара этой парочки свихнется любой сверчок. В четверг он позвонил жене из своей студии, чего уже много месяцев не делал, а вечером подарил ей нежную орхидею, еще букет роз, шарфик, замеченный им в магазине во время обеденного перерыва, и два билета в театр. Что до нее, то в среду она испекла шоколадный торт по рецепту его матери, в четверг приготовила печенье и лимонный торт со взбитыми сливками, заштопала ему носки, погладила брюки и отдала в химчистку его старые вещи. Возвращаясь из театра, они долго гуляли по городу и поздно пришли домой, потом еще почитали вслух Еврипида, потом, снова улыбнувшись друг другу, отправились в постель и встали так поздно, что утром ему пришлось позвонить на работу и сказаться больным до обеда, и когда он наконец вышел из дома, он думал: «Это не может так продолжаться!». Вернувшись назад, он подошел к сверчку, затаившемуся возле камина, и, склонившись над ним, внятно произнес:

— Проверка связи. Раз, два, три. Раз, два, три. Проверка связи. Как меня слышно?

— Что ты делаешь? — воскликнула жена.

— Вызываю все машины! Вызываю все машины! — продолжал ее супруг. Лицо его было бледным, под глазами крути. — Вы знаете, кто с вами говорит. Мы давно поняли, что вы у нас в гостях, ребята. Заберите свой микрофон и катитесь к чертовой бабушке! Вы все равно не услышите у нас ничего интересного! Все. Привет Джону Эдгару![2] Конец связи.

После этого он помахал рукой побледневшей от ужаса супруге и все-таки отбыл на работу.

Она позвонила ему ровно в три.

— Дорогой, — сказала она, — они его забрали!

— Нашего сверчка?

— Ну да! Пришли и забрали! Какой-то человек очень учтиво постучал в нашу дверь и попросил позволения войти. Через минуту он уже от соединил сверчка и унес. Просто ушел и не сказал худого слова.

— Слава богу, — сказал муж. — Слава богу!

— Приподнял шляпу и поблагодарил меня.

— Очень мило с его стороны, — сказал муж. — Ну, до скорого!

В эту пятницу Джон вернулся с работы в шесть тридцать, поскольку по дороге домой заглянул в бар, где опрокинул рюмочку с приятелями. Войдя в дом, он ловким движением сбросил с себя пальто и шляпу, проскользнул мимо жены, повесил пальто на вешалку и с газетой в руках направился, не заглянув на кухню, прямо в столовую, где его ждали обычный ростбиф и фасоль. Отобедав, Джон известил ее о том, что вернул в кассу купленные накануне билеты и что на показ мод она может сходить с приятельницами, а он лучше немного позагорает на заднем дворе.

— Сегодня наш дом кажется совсем другим! — сказал он уже около десяти часов вечера.

— Да, ты прав.

— Хорошо, что сверчка больше нет!

— Я тоже рада.

Какое-то время они сидели молча.

— А знаешь, — сказала она вдруг. — Мне его почему-то не хватает! Я даже подумываю, а не сделать ли что-нибудь такое предосудительное, чтобы они вернули его назад.

— Не понял? — сказал он, поднимая глаза от своих снастей, которые готовил для воскресной рыбалки.

— Не важно, — сказала она. — Пойдем спать.

Минут через десять он, зевая, последовал за ней. Жена лежала на кровати с закрытыми глазами. «Уже спит», — подумал он.

— Ну и что же ты можешь сказать в свое оправдание?

Он взглянул на трубку и придвинул ее поближе к уху.

— Ты знаешь, который сейчас час?

— У тебя что, своих часов нет?

— Они остались на тумбочке возле кровати.

— Сейчас шесть тридцать пять.

— Господи, и в такую рань ты спрашиваешь меня, что я могу сказать в свое оправдание? Я еще и проснуться-то толком не успел.

— Сделай себе кофе. Скажи мне, как выглядит твой отель?

— В шесть тридцать пять все отели выглядят одинаково, дорогая. Я не люблю отели. Вот и сейчас — три скверных ночи без сна.

— Думаешь, я высыпаюсь?

— Послушай, — сказал он. — Я только поднялся с постели, дай мне надеть очки, взглянуть на часы, а потом продолжим, а?

— О чем?

— Ты спросила, что я могу сказать, вот я и скажу.

— Ну так говори.

— Не по телефону. Понадобится какое-то время. Дай мне полчаса. Или хотя бы четверть часа. Ладно, десять минут.

— Тебе придется уложиться в пять минут, — сказала она и повесила трубку.

В десять минут девятого она разлила кофе по чашкам. Он взял свою, а она, выжидая, скрестив руки на груди, уставилась в потолок.

— Пять минут уже прошло, а все, что мы успели, это разлить кофе, — заметил он.

Она молча посмотрела на часы.

— Все понял.

Он глотнул горячий кофе и обжег губы, вытер рот, затем закрыл глаза и сложил руки так, словно собрался молиться.

— Ну? — не выдержала она.

— Не надо меня торопить, — сказал он. — Начнем. Тема — мужчины. Все мужчины одинаковы.

— Не буду спорить.

Не открывая глаз, он немного подождал, не скажет ли она еще что-нибудь.

— Значит, по крайней мере в одном вопросе у нас нет разногласий. Все мужчины одинаковы. Я похож на любого другого мужчину, и все остальные мужчины похожи на меня. Так всегда было, и так всегда будет. Закон природы. Базальтовый фундамент генетической истины.

— При чем здесь генетика?

— Создав Адама, Бог положил начало генетике. С твоего позволения, я продолжу?

Он расценил ее молчание как знак согласия.

— Я буду исходить из предположения — мы обсудим его как-нибудь в другой раз — о том, что все те биллионы мужчин, которые когда-либо обитали на Земле, суетились, вопили, вели себя как сумасшедшие, все они отличались друг от друга разве что ростом и весом. И я один из них.

Он вновь подождал, не скажет ли она чего, но поскольку комментариев не последовало, снова прикрыл глаза, сплел пальцы и продолжил:

— Вместе с этими цирковыми животными на Земле появились и другие человеческие существа, несколько более достойные этого названия, которые должны были мириться с этим зверинцем, чистить клетки, приводить в порядок пещеры, гостиные, воспитывать детей, выходить из себя, приходить в себя, снова сходить с ума и так далее.

— Уже поздно.

— Всего-то четверть девятого утра. Ради бога, дай мне время до половины девятого. Ну, пожалуйста.

Она ничего не ответила, и он продолжил:

— Вот и прекрасно. На то, чтобы выйти из пещер, чтобы перейти от охоты к оседлой жизни, у людей ушло несколько сотен тысяч лет. По сути, все это произошло совсем недавно. Сейчас я пишу эссе под условным названием «Слишком рано вышли из пещер, слишком далеко еще до звезд». — Молчание. — Впрочем, не важно. После десятков тысяч лет трудного детства человечества женщины далеко ушли от тех существ, которых мужчины таскали за волосы и как только не лупили. Теперь они заявили мужчинам: «Ну-ка, успокойтесь! Сядьте не горбясь, подтяните свои носки и слушайте!» И мужчины — тоже несколько изменившиеся к тому времени, уже не прежние немые дикари, обитатели пещер — успокоились, сели прямо, подтянули свои грязные носки и стали слушать. И знаешь, что они услышали?

Она так и сидела молча, скрестив на груди руки.

— Они услышали нечто поразительное. Это было описание свадебного обряда. Да-да — я не шучу. Сначала примитивное, оно становилась все сложнее, изощреннее и завлекательнее. И мужчины немели и слушали, слушали… Сперва просто из любопытства, но постепенно, по непонятной им самим причине, загораясь все больше и больше. Было во всем этом нечто доходившее до этих неприрученных зверей. И вот один из них кивнул, соглашаясь, потом другой, и через некоторое время закивали все: а почему бы, черт побери, и не попробовать!.. И было там, наверное, что-то, заставившее нас успокоиться и вести себя надлежащим образом, на время, а то и навсегда, — продолжал он. — Все мы застыли в ожидании, пока не нашлись первые смельчаки, готовые рискнуть. Их примеру последовали десятки, сотни, тысячи и миллионы брызжущих семенем юнцов. «Согласны ли вы?» — спрашивали у них, и они отвечали: «Да, согласны», хотя не имели ни малейшего понятия о том, на что же они согласились, и удивленно взирали на плачущих невест и держащихся позади них, подобно Великой китайской стене, их отцов, исполненных не только сомнений, но и надежд. Помню, как, стоя рядом с тобою, я думал, это же смешно, ничего из этого не выйдет, долго это не протянется, я люблю ее, конечно, я очень люблю ее, но где-нибудь, неизвестно когда и почему, я, как и все на свете, сойду с рельсов, сделаю какую-нибудь чудовищную глупость, как последний осел, в надежде, что она не узнает, а если узнает, то не обратит внимания, а если и обратит внимание, то не придаст особого значения. И пока я давал все правильные ответы, черви сомнения нашептывали все новые вопросы, а следующее, что я помню, мы уже выходим и нас осыпают рисом.

Он посмотрел на свои руки — пальцы больше не сцеплены, ладони обращены вверх, будто собираясь принять что-то.

— В общем, все. Добавлю только, в ближайшие пятьсот, тысячу или миллион лет люди начнут создавать колонии на Луне, на Марсе, на планетах Альфы Центавра, но как бы далеко мы ни забрались, как бы грандиозны ни были наши цели и устремления, мы никогда не изменимся. Мужчины всегда останутся мужчинами, глупыми, высокомерными, напористыми, упрямыми, безрассудными, агрессивными, но также книжниками и поэтами, пилотами воздушных змеев и мальчишками, способными разглядеть картины в очертаниях облаков, наследниками Роберта Фроста[1] и Шекспира, с мягким сердцем под толстой кожей, способными заплакать при виде умирающего ребенка, всегда поглядывающими туда, где трава позеленей и молока побольше, добравшимися до кратеров Луны и до лун Сатурна, но оставшимися теми же животными, завывавшими в пещерах полмиллиона лет назад, без существенных изменений, а другая половина человеческой расы все так же будет предлагать им послушать свадебную церемонию, вполуха, вполсердца, и иногда, иногда они будут слушать…

Ее молчание пугало его. Немного подождав, он продолжил.

— Знаешь, каждое утро, проезжая по дороге на работу мимо всех этих домов на склоне холма, я думаю о тех людях, кто в них живет, и надеюсь, что они счастливы, что в доме не пусто, что здесь не поселилась тишина, и возвращаясь с работы мимо тех же домов, я думаю, по-прежнему ли счастливы они, есть ли здесь какое-нибудь движение или звуки. И заметив баскетбольный щит перед одним из домов, я думаю, что здесь растет сын, а на дорожке, ведущей к другому дому, я вижу горсти риса и понимаю, что здесь выросла дочь, и надеюсь, что она счастлива, хотя как знать. Но каждое утро я думаю одно и то же: надеюсь, они счастливы, о Господи, сделай, чтоб это было так, я очень надеюсь!

Сбившись с дыхания, он замолчал и, закрыв глаза, ждал ответа.

— Таким, значит, ты видишь себя? — сказала она.

— Приблизительно так.

— И другие мужчины тоже такие?

— Да, все и всегда.

— Ты хочешь заручиться их поддержкой?

— Нет, мы совершенно открыты и не прячемся.

— И даже не маскируетесь?

— Нисколько.

— Все одинаковы?

— Никаких отличий.

— Выходит, у нас, женщин, вообще нет ни какого выбора?

— Есть, но очень небольшой. Принимайте нас такими, как мы есть, или не принимайте вообще. С вами другое дело. Мы видим в вас подруг, любовниц, жен, матерей, воспитательниц, сиделок. У вас столько самых разных сторон! У нас — только одна, и то если повезет. Это — наша работа.

Он сделал паузу.

— Ты закончил? — спросила она.

— Пожалуй что, да. Да. Я думаю, это все.

Помолчав, она спросила еще:

— Это что, попытка извинения?

— Нет.

— Рассудочная схема?

— Не думаю.

— Коллективное алиби?

— Нет!

— Ты ищешь понимания?

— Пожалуй что, да.

— Симпатии?

— Ни в коем случае.

— Сострадания?

— Конечно же нет!

— Сопереживания?

— Все эти слова кажутся мне излишне громкими.

— Так чего же ты хочешь?!

— Я хотел, чтобы ты выслушала меня!

— Я это уже сделала.

— Спасибо тебе за это.

Теперь уже она сидела с закрытыми глазами.

Он бесшумно поднялся со стула и вышел.

Когда он открывал дверь своего номера в отеле, зазвонил телефон. Он поднял трубку только после четвертого или пятого звонка.

— Ты — крыса, вот ты кто! — раздалось из трубки.

— Я это знаю, — спокойно ответил он.

— Ты — мерзавец!

— И это я знаю.

— А еще невежа и хам!

— Разумеется.

— И сукин сын!

— Это само собой.

— Но…

Он затаил дыхание.

— Но я люблю тебя!

— Слава богу! — прошептал он.

— Поскорее возвращайся домой!

— Я уже выезжаю!

— И не смей хныкать! Ненавижу, когда мужчины плачут!

— Хорошо, не буду…

— А когда придешь…

— Да?

— Когда придешь, не забудь запереть дверь на засов.

— Считай, что уже запер.

Гуляя однажды летним вечером по дощатым дорожкам приморского парка, мы, я и мой приятель Сид, увидели на одной из стоявших возле самой кромки прибоя скамеек знакомую картину.

— Смотри, — сказал я, — и слушай.

Мы стали смотреть и слушать.

На скамейке сидела старая еврейская чета, ему лет семьдесят, ей — лет шестьдесят пять. Они громко разговаривали, горячо жестикулируя и не слушая друг друга.

— Сколько раз тебе это можно говорить!

— Ты мне ничего не говорил! Ничего, слышишь?!

— Нет, говорил! Я всю жизнь тебе что-то говорю! И таки важные вещи, если бы ты хоть раз попыталась понять!

— Таки важные, послушайте его! — возмутилась она. Да назови хотя бы одну!

— Начнем со свадьбы.

— Со свадьбы?!

— С чего же еще? Весь этот бред, вся эта неразбериха!

— И кто же в ней был виноват?

— Я могу доказать как дважды два…

— Не надо мне ничего доказывать! Я отказываюсь тебя слушать!

И так далее, и так далее, и так далее.

— Жаль, диктофона нет, — сказал я.

— Зачем он тебе? — усмехнулся Сид. — Я смогу воспроизвести их диалог слово в слово в любое время дня и ночи!

Мы продолжили прогулку.

— Они сидят каждый вечер на этой самой скамейке уже много лет!

— Да, — покачал головой Сид. — Смех, да и только.

— А мне от этого почему-то грустно.

— Грустно? Брось ты! Они ужасно похожи на героев какого-нибудь дешевого водевиля театра «Орфеум»!

— Тебе действительно нисколько не грустно?

— О чем ты говоришь? Готов поспорить, они женаты уже лет пятьдесят. Эта перепалка началась еще до свадьбы и продолжилась сразу, как только закончился медовый месяц.

— Они просто не слушают друг друга.

— Да, но они делают это по очереди! Сначала она не слушает, потом он. Будь иначе, они тут же обратились бы в камень. Все точно по Фрейду.

— С чего ты взял?

— Они просто выплескивают все! Не остается никаких претензий, никаких страхов. Спорю, они укладываются спать, не переставая ругаться, и через две минуты засыпают с улыбкой на губах!

— Ты полагаешь?

— То же самое происходило с моими дядей и тетей, подобные баталии их только закалили.

— И сколько же лет они прожили?

— Тетушка Фанни и дядюшка Эйза? Восемьдесят и восемьдесят девять.

— Так долго?

— Словесная диета, сам понимаешь. Еврейский бадминтон: он подает — она отбивает, она подает — он отбивает. При этом, конечно же, никто не выигрывает, но, заметь, и не проигрывает.

— Я никогда об этом не задумывался.

— Ну так подумай. Пойдем, пора подкрепиться.

Мы повернули назад и направились к воротам парка.

— И еще одна вещь, — сказал старик.

— И еще тысяча других вещей.

— А кто это считал? — сказал он.

— А вот смотри. Куда я положила этот список?

— Список! Кому нужны твои списки?

— Мне! Тебе не нужны, а мне нужны!

— Послушай…

— Дай мне договорить!

— И так до бесконечности, — усмехнулся Сид.

Через пару дней он позвонил мне домой.

— Слушай, я раздобыл диктофон!

— Зачем?

— Ты писатель, я писатель. Пособираем зерен для наших мельниц.

— Ну…

— Я за тобой заеду.

Мы вновь отправились на прогулку по приморскому парку. Стоял на удивление тихий и погожий калифорнийский вечер, о каких мы даже не рассказываем родственникам с восточного побережья из опасения, что они поверят и тут же заявятся в гости.

— Я ничего не хочу слышать!

— Замолчи! Мне надоели твои вечные увертки!

— Да, — сказал я, прикрыв глаза. — Все то же. Та же пара и тот же разговор. Волан по-прежнему над сеткой. Проигравших нет. Ты и вправду собрался записывать их разговор на диктофон?

— А что, зря, что ли, Дик Трейси его изобретал?[1]

Когда мы медленно подошли поближе, он незаметно включил диктофон.

— Как же его звали? Ах, да — Айзек!

— С каких это пор?

— Конечно, Айзек!

— Его звали Аароном!

— Да нет же! Это старшего звали Аароном!

— Нет, младшего!

— Кто тебе это сказал?

— Кто, как не ты!

— Как только у тебя язык поворачивается.

— Что, правда глаза колет?

— Да я докажу тебе как дважды два…

— Во дают! — довольно хмыкнул Сид, проходя мимо них с включенным диктофоном в кармане.

И так раз, и другой, и третий.

Потом совершенно неожиданно скамейка два вечера пустовала.

На третий вечер я зашел в находившийся неподалеку небольшой кошерный магазинчик и, указав на скамейку, поинтересовался судьбой ее завсегдатаев. Имен их я, разумеется, не знал. Конечно, конечно, сказали мне. Роза и Эл, Эл и Роза. А фамилия у них Штайн. Эл и Роза Штайн ходили сюда много лет, ни единого вечера не пропустили, но теперь этому конец. Эла уже нет. Такие дела. Умер во вторник. Вот скамейка и опустела, но тут уж ничего не поделаешь.

Хотя я и не был знаком с супругами Штайн, это известие наполнило мое сердце грустью. В маленькой местной синагоге я узнал название крошечного кладбища и, испытывая некоторое смущение и не вполне понимая зачем, отправился туда, чувствуя себя так же, как в ту далекую пору, когда я — тогда еще двенадцатилетний гой — зашел в синагогу, находившуюся в самом центре Лос-Анджелеса, чтобы разобраться, а каково это — ощущать себя частицей этой толпы поющих и молящихся людей с покрытыми головами.

Конечно же, она была там. Она сидела возле камня, на котором было вырезано его имя, и говорила, говорила, говорила, время от времени касаясь камня рукой.

А что же он? Как и прежде, он ее не слушал.

После захода солнца я отправился в парк. При виде пустой скамейки сердце заныло у меня еще сильнее.

Но что я мог сделать?

Я позвонил Сиду и задал ему один-единственный вопрос:

— Надеюсь, ты сохранил все эти пленки?

В один из последних теплых вечеров мы с Сидом решили прогуляться по кошерной эспланаде, где помимо прочего можно было купить совсем недурное пастрами и сладкие ватрушки, и вновь вышли к берегу, где стояло никак не меньше пары дюжин скамеек. И тут Сид неожиданно сказал:

— Хотел бы я знать…

— Это ты о чем, Сид? — спросил я, заметив, что он смотрит в сторону скамейки, пустовавшей уже почти неделю.

— Посмотри, — он взял меня под руку. — Видишь эту старую женщину?

— И что же?

— Она вернулась! А я-то думал, что с ней что-то стряслось.

— Я это знаю, — улыбнулся я.

— Ничего не понимаю! — изумился он. — Та же скамейка, и говорит она не меньше прежнего…

— Все правильно.

Скамейка была уже совсем недалеко.

— Странное дело, — прошептал он еле слышно. — Она, похоже, разговаривает сама с собой!

— Не совсем так, — покачал я головой. — Прислушайся получше.

— Пожалуйста, не морочь мне голову! Кому нужны все эти твои, с позволения сказать, аргументы? — воскликнула старая женщина, глядя горящими глазами на пустую половину скамейки. — Думаешь, у меня их нет? Ошибаешься! Послушай лучше, что я тебе скажу!

— Это тебя-то я должен слушать?! — послышался внезапно мужской голос. — Как я до этого дожил!

— Тот же голос! — изумился Сид. — Это его голос! Но он же умер!

— Все верно, — кивнул я.

— Это еще не все, — сказала старая женщина. — Посмотри, как ты ешь. Хоть раз посмотри!

— Легко тебе говорить. — Голос старика упал.

— Ну, так давай говори ты.

Раздался щелчок. Сид перевел глаза вниз и увидел, что старая женщина держит в руках диктофон.

— И еще одна вещь, — сказала она.

Щелк.

— Почему я должен все это терпеть?! — взмолился мужской голос.

Щелк.

— Интересно, что станется с тобою, когда я скажу всю правду?

Сид заглянул мне в глаза.

— Ты? — спросил он.

— Я, — признался я.

— Как? — спросил он.

— Я переписал на отдельную кассету все его реплики так, чтобы она успевала на них ответить. При желании она может остановить диктофон и выговориться вволю.

— Зачем ты это сделал?

— Я увидел ее на кладбище. Она что-то говорила, обращаясь к холодному куску мрамора, но ответа не было. Я переписал твои пленки, все эти его вопли и жалобы, и поздно вечером вернулся на кладбище. Она была все еще там, она, наверное, осталась бы там навсегда и умерла бы с голоду. Ответа не было. Но он должен был быть! Я подошел к могиле, включил диктофон, убедился, что из него раздаются вопли старика, вручил диктофон ей и тут же ушел. Даже не стал ждать, пока она начнет кричать в ответ. Он и она, она и он. Высокий голос и низкий, низкий и высокий. Я просто ушел. Прошлым вечером она уже сидела здесь на скамейке и ела ватрушку. Думаю, она собирается жить дальше. Здорово, а?

Сид прислушался к сетованиям старика:

— Сколько же это будет продолжаться? Почему я должен все это терпеть? Нет, пусть мне кто-нибудь ответит! Я жду!

— Хорошо, хорошо, дорогой! — кричала в ответ старая женщина.

Мы с Сидом направились к выходу. Он взял меня под локоть.

— Хоть ты и гой, — сказал он, — ты поступил как истинный еврей. Скажи, могу я что-нибудь для тебя сделать?

— Да, пожалуй. Пастрами… Под водку.

— И каково же быть женатым на такой женщине, в которой все женщины сразу? — спросил Леверинг.

— Приятно, — ответил мистер Томас.

— Вы говорите так, будто речь идет о каком-то пустяке вроде глотка воды!

Томас посмотрел на критика, продолжая разливать кофе по чашкам.

— Вам показалось… Спору нет, Эллен изумительная женщина.

— Я вспоминаю прошлый вечер, — сказал Леверинг. — Господи, что это было за представление! Сколько раз ее вызывали на бис! А какие ей дарили букеты! Нежнейшие лилии! Алые розы! И как потом все ловили цветы, которые она кидала в зал! Казалось, будто мы нежданно-негаданно оказались в весеннем саду!

— Как вы насчет кофе? — спросил мистер Томас, доводившийся Эллен супругом.

— Выслушайте меня! Если мужчине очень повезет, он встретит за всю свою жизнь три-четыре вещи, способные по-настоящему свести с ума, это музыка, живопись и одна или две женщины. Да, конечно же, я критик, но подобных чувств я не испытывал еще никогда!

— Мы отправляемся в театр через полчаса.

— Замечательно! Вы встречаете ее после каждого представления?

— Да, это абсолютно необходимо. Скоро вы сами поймете почему.

— Конечно, я пришел сюда прежде всего затем, чтобы увидеть супруга Эллен Томас, счастливейшего из смертных. Насколько я могу понять, обычно вы ожидаете ее в этом отеле?

— Ну почему же? Иногда я гуляю по Центральному парку, еду в подземке до Гринвич-Виллидж или разглядываю витрины на Пятой авеню.

— А часто ли вы бываете на ее спектаклях?

— Признаться, я не видел ее на сцене больше года.

— Она попросила вас не ходить на ее спектакли?

— Ничего подобного.

— Вам просто надоело смотреть один и тот же спектакль?

— И это не так.

Томас достал из пачки новую сигарету и прикурил ее от окурка.

— Я понял. Вы и без того видите ее каждый день. В этом удивительном театре вы, счастливчик, являетесь единственным зрителем. Прошлым вечером мы беседовали с Аттерсоном, и я спросил у него: может ли мужчина мечтать о чем-то большем? Вы женаты на этой поразительно талантливой женщине, которая способна принять любой женский образ, будь это французская кокотка, английская шлюха, шведская швея, Мария Стюарт,[1] Жанна д'Арк, Флоренс Найтингейл,[2] Мод Адамс[3] или китайская принцесса. И потому я вас ненавижу.

Господин Томас хранил молчание.

Леверинг перевел дух и продолжил:

— Представляю, как завидуют вам другие мужчины, изнывающие от однообразия семейной жизни! Вас утомила ваша супруга? Не спешите менять жен, меняется сама ваша жена. Presto![4] Она как хрустальная люстра, играющая сотнями переливов света! Свет ее личности окрашивает сами стены этих комнат! В таком пламени мужчина может греться две жизни, и не наскучит!

— Моя жена смогла бы оценить ваши слова по достоинству.

— Но разве не об этом мечтает каждый мужчина? Он ждет от своей супруги чего-то необычного, чего-то чудесного! Увы, мы ищем калейдоскопичности, а находим алмаз с одной-единственной гранью. Конечно же, он может и блестеть, никто не отрицает этого, но после тысячи повторений даже потрясающая Девятая симфония Бетховена превращается в колебание воздуха, не более того!

— Девять лет тому назад мы с Эллен еще путешествовали, сказал супруг, доставая последнюю сигарету из пачки и наливая пятую чашку кофе. — Раз в год мы брали отпуск и уезжали на месяц в Швейцарию. — Он улыбнулся, в первый раз за время этого разговора, и откинулся на спинку кресла. — Вот тогда-то вам и нужно было брать у нас интервью.

— Ерунда. — Леверинг встал из-за стола, накинул на себя пальто и указал на часы. — Если не ошибаюсь, нам пора.

— Да-да, вы правы… — вздохнул Томас, нехотя поднимаясь с кресла.

— Можно немножко живее? Ведь вы едете не за кем-нибудь, а за самой Эллен Томас!

— Спасибо, что напомнили! — Томас отправился за своей шляпой. Вернувшись назад, он едва заметно улыбнулся и спросил: — Как вам мой вид? Подхожу ли я на роль оправы для этого бриллианта или, скажем, на роль сценической декорации?

— Бесстрастие, вот как это называется! Именно так — бесстрастие! Мрамор и гранит, железо и сталь! Полная противоположность всему утонченному, эфемерному, как прикосновение к эманации, исходящей из опустевшего кубка, в котором некогда были духи!

— В вас пропадает оратор.

— Да, сам изумляюсь. Слова приходят ко мне сами. — Леверинг подмигнул Томасу и похлопал его по плечу. — Мы наймем экипаж, распряжем лошадей и дважды прокатим вашу супругу вокруг парка, идет?

— Вполне хватит и одного раза.

Они вышли на улицу.

Такси остановилось перед пустым театральным подъездом.

— Мы приехали слишком рано! — радостно вскричал Леверинг. — Пойдемте посмотрим финал!

— Нет-нет, увольте.

— Как? Вы не хотите посмотреть на свою жену?

— Вы уж меня простите.

— Но ведь это самое настоящее оскорбление! Вы оскорбляете не меня, но именно ее! Если вы не пойдете сейчас со мною, я за себя не ручаюсь!

— Пожалуйста, оставьте меня в покое.

Леверинг схватил Томаса за руку и повлек его за собой.

— Сейчас мы увидим все собственными глазами! — сказал он, распахивая дверь зала. Тише!

Капельдинеры дружно повернулись в их сторону, но, узнав Томаса, тут же потеряли к ним всяческий интерес. Они недвижно стояли в темноте зрительного зала. Сцену, на которой высилось шесть коринфских колонн, заливал розовый, бледно-лиловый и нежно-зеленый свет. Публика сидела, затаив дыхание.

— Пожалуйста, позвольте мне уйти! — прошептал Томас.

— Тсс! Нельзя же думать только о себе! Нужно уважать и других! — прошептал в ответ Леверинг.

Танцовщица на сцене — да была ли это одна танцовщица? — то исчезала в глубокой тени, то вновь оказывалась на свету. Финальная сцена могла потрясти кого угодно. Тихо звучит музыка, на сцене только одна балерина, она танцует с тенями, вальсирует через всю сцену в этом созданном ее воображением мире, все обращая в лучи света, вспышки и отблески, руки подняты, лицо сияет — Золушка на балу, вечное кружение, счастливое сновидение, никогда бы не пробуждаться! Кружась, она скрывается за белой колонной. Через миг она появляется вновь, но это совсем другая женщина, она все еще кружится, но уже не так стремительно, это уже не Золушка, а светская дама, все в жизни познавшая, теперь ей и скучно и грустно, она вспоминает былое, кружась с кем-то невидимым и совершенно ей чужим. Леверинг затаил дыхание, прижавшись к барьеру. Из-за второй колонны появляется третья женщина, еще печальнее предыдущей, сияние погасло, великолепия поубавилось, от этой колонны до следующей кружится, подчиняясь музыке, уличная женщина, руки широко разведены, на губах застыла вымученная улыбка. Исчезает! Четвертая женщина, пятая, шестая! Горничная, официантка и, наконец, появившаяся из глубины сцены ведьма, старая, седая, в блестках мишуры, жизнь теплится только в ее глазах, вспыхивающих горящими угольками, когда она вертится, сморщив губы, цепляясь скрюченными пальцами за воздух, пытаясь разглядеть что-то далеко позади, через годы, через бездну — изможденный, иссохший древний зверь, жизнь кончена, но танец продолжается, больше ничего не осталось! Конечно же, спектакль не мог закончиться на столь печальной ноте. Старуха внезапно замерла и уставилась через всю сцену на самую первую колонну, из-за которой некогда появилась прекрасная Золушка. С беззвучным криком она закрыла глаза, силясь вернуться в ту далекую пору. Никто и не заметил, как она исчезла со сцены. Сцена пустовала секунд пять, а затем с яркой вспышкой света танцовщица появилась вновь. Но время промчалось назад! Возрожденная прекрасная юная девушка танцевала на сцене, как бы не касаясь этого мира, а грациозно кружа над его цветами и снегами.

Занавес упал.

Леверинг стоял ни жив ни мертв.

— Господи, — пробормотал он. — Я прекрасно понимаю всю сентиментальность и напыщенность этой сцены, однако она сражает меня наповал! Боже, что за женщина!

Он повернулся к Томасу, продолжавшему смотреть на сцену, схватившись за обитые бархатом перила. Зал взорвался аплодисментами. Занавес поднялся еще раз. Несравненная прима-балерина продолжала без устали кружиться в танце. Занавес то поднимался, то опускался, а она все кружилась и кружилась под бурные овации зала.

По щекам Томаса покатились слезы. Леверинг взял его под руку:

— Успокойтесь!

Занавес уже не поднимался, театр погрузился в полумрак. Потрясенные увиденным зрители стали расходиться. Леверинг и Томас в молчании направились к выходу.

Они остановились возле служебного входа. Через какое-то время изнутри послышался звон колокольчика. Услышав его, Томас исчез за дверью. Минуту спустя он вышел, поддерживая под руку смертельно усталую маленькую женщину в мешковатом пальто и темном платке, которая даже не заметила стоявшего возле двери Леверинга.

— Дорогая, позволь представить тебе театрального критика господина Леверинга. Припоминаешь?

— Что за представление! — воскликнул Леверинг. — Чудо!

Она стояла, опершись на руку своего супруга, шепнувшего ей на ухо:

— Горячая ванна и сон — это все, что тебе сейчас нужно. Я разбужу тебя в полдень.

Она повернулась к Леверингу. На ее лице не было ни помады, ни теней, ни румян. Ее била крупная дрожь.

Глядя мимо него куда-то в пустоту, она сказала что-то очень тихо, он и не расслышал. Только по движению губ он понял. Потом, как-нибудь в другой раз, может быть, только не сегодня, только не сегодня. Пожалуйста. Как-нибудь в другой раз. Ему пришлось наклониться, чтобы расслышать ее на этой тихой пустынной аллее. Она очень признательна за внимание и за терпение, ему пришлось ждать ее здесь, это так любезно. Она смущенно, как бы извиняясь, вложила ему в руку какой-то мягкий предмет и заглянула ему в глаза.

В следующее мгновение вниманием Эллен завладели желтоватые огни и мягкие сиденья такси, в которое ей и помог забраться муж. Водитель завел мотор. Томас вопросительно посмотрел на критика.

Леверинг кивнул и помахал ему рукой. Томас кивнул в ответ и, усевшись в такси, мягко прикрыл за собой дверцу. Машина тронулась с места с подчеркнутой медлительностью. Чтобы выехать из этого проулка, ей потребовалось минут пять.

Только после этого стоявший возле служебного входа в театр критик посмотрел на подарок балерины, ее объяснение.

Это было полотенце. Не больше и не меньше. Самое что ни на есть обыкновенное полотенце, мокрое насквозь. Он поднес его к лицу и почувствовал запах пота.

— Как-нибудь в другой раз, — повторил он вслух.

Приди он сюда хоть тысячу раз, он слышал бы одни и те же слова, получал бы от нее один и тот же подарок.

«Ну и гусь, ее муж! — подумалось ему. — Мог бы, по крайней мере, предупредить…»

Леверинг аккуратно сложил полотенце и, взяв такси, отправился домой.

— Водитель, — обратился он к таксисту. — Вы хотели бы владеть садом, в котором вам не разрешалось бы рвать цветы?

Немного подумав, водитель ответил:

— А на кой хрен он мне сдался, такой сад!

— Вот именно, — кивнул критик. — Зачем нужны кому-нибудь такие вещи?

Тем временем машина остановилась. Критик расплатился с водителем и направился к дому, бережно неся в руке аккуратно сложенное полотенце.

Такие вещи мистеру Леверингу были, похоже, зачем-то нужны.

Джип ехал по пустой дороге, что вела в пустой город, стоявший на пустынном берегу обширной бухты, усеянной останками полузатонувших кораблей. Вдоль побережья тянулись бесконечные верфи, безмолвные здания с разбитыми окнами и огромными доисторическими подъемниками и транспортерами, застывшими бог весть как давно. А сейчас их железные суставы и клешни, крюки и цепи покачивались на ветру, осыпая ржавчиной пустые доки, где не было ни крыс, ни охотящихся на них котов.

Пораженный крайним запустением, молодой водитель джипа притормозил и стал разглядывать огромные недвижные механизмы и мертвый берег, на который не набегали даже волны.

Даже небо было совершенно пустым: чайки давно улетели на север, подальше от этих берегов с их мрачными, похожими на огромные склепы строениями и неподвижными механизмами, где не было ни волн прибоя, ни играющих в них рыбешек, на которых можно поохотиться.

Само молчание этого места заставляло джип двигаться потише, будто под водой, будто его течением несло через площадь, обитатели которой однажды на рассвете тихо ушли, не обещая вернуться.

— Господи, — прошептал молодой человек. — Все мертвое…

В конце концов джип остановился возле здания с вывеской «Бар Гомеса», перед которым лениво колыхалось на ветру несколько красно-бело-зеленых мексиканских флажков.

Стоило молодому водителю покинуть свой джип и неспешной походкой направиться к бару, как возле здания появился рослый человек с копной седых волос, в белой одежде бармена, с полотенцем, перекинутым через левую руку, и бокалом в правой руке. Он хмуро уставился на джип, как будто в этом зрелище было нечто оскорбительное, потом перевел мрачный взгляд на водителя.

— Давненько гостей у нас не было, — сказал он низким гортанным голосом.

— Выглядит похоже, — кивнул молодой человек.

— Шестьдесят лет сюда никто не приезжал.

— Я вижу. — Молодой человек перевел взгляд на берег, доки, море и небо без чаек.

— Вы не ожидали здесь никого встретить. — Это было утверждение, не вопрос.

— Никого, — подтвердил молодой человек. Но здесь вы.

— А почему бы и нет? С тысяча девятьсот тридцать второго года я полноправный хозяин этого города и этой бухты. Соответственно, и заведение это принадлежит мне. Здесь все мое. Вы спросите, как подобное могло случиться? Все происходило не здесь, а там, в море.

— Вы об отмели?

— О чем же еще? Отмель возникла здесь в одночасье. Как это произошло, никто не знает. Ну а кораблики так и остались здесь на веки вечные.

— Неужели они не могли расчистить фарватер?

— Пытались. Ведь здесь находился крупнейший мексиканский порт. Чего тут только не было! Оперный театр, роскошные магазины… Всем пришлось уйти.

— Выходит, песок сильнее золота, — сказал молодой человек.

— Да, из маленькой песчинки рождается большая гора.

— Так что, здесь никто не живет?

— Один человек живет, — пожал плечами старик. — Гомес.

— Сеньор Гомес, — кивнул молодой человек. — А я Джеймс Клейтон.

— Джеймс Клейтон… — Гомес приблизился, по-прежнему держа в руке бокал.

Джеймс Клейтон оглядывался по сторонам, рассматривая город и бухту.

— Так это и есть Санто-Доминго?

— Можете называть его как хотите.

— Больше подошло бы Эль-Силенсио. Или так — Абандонадо. Самый большой могильник на свете. Обитель духов.[1]

— Все сразу.

— Дом Одиночества. Признаться, мне редко доводилось бывать в подобных местах. Даже слезы на глаза наворачиваются. Мне вспоминается одно американское кладбище во Франции. Я никогда не верил в существование духов, но там мне стало как-то не по себе… Я почувствовал, как что-то невидимое сдавило мне грудь. Здесь все так же, кроме того, что здесь никто не похоронен.

— Здесь похоронено Прошлое, — сказал Гомес.

— Ну, прошлое вам не напакостит.

— Только этим и занимается. — Гомес взглянул на бокал, который он держал, как бы прикидывая, не выпить ли его самому.

Джеймс Клейтон взял протянутый бокал.

— Текила?

— Ну а что же еще?

— Gracias.[2]

— Она вас встряхнет.

Молодой человек залпом опорожнил бокал. Лицо его побагровело.

— Крепкая, ничего не скажешь! — выговорил он, задыхаясь.

— Могу налить еще.

Гомес исчез за дверью. Джеймс Клейтон последовал за ним.

Внутри он увидел стойку, уступавшую размерами разве что стойке бара в Тихуане, за которой могли замышлять убийства, хохотать, заказывать выпивку, вырубаться и просыпаться, созерцая себя в засиженных мухами зеркалах, сразу девяносто посетителей. На полированной семидесятифутовой стойке лежали стопки старых газет, над которыми на фоне зеркал стояли навытяжку, подобно солдатам, полки бутылок с содержимым всех цветов и оттенков. За стойкой располагались две дюжины накрытых белоснежными скатертями, поблескивающих столовыми приборами столов, на которых, несмотря на дневное время, стояли зажженные свечи. Гомес зашел за стойку бара и налил в бокал еще одну порцию смертоносной текилы, все готово для самоубийства, если молодой человек желает. Молодой человек выразил желание и уставился на скатерти, начищенное серебро и зажженные свечи.

— Вы кого-то ждете?

— Конечно жду, — ответил Гомес. — Рано или поздно они все вернутся. Так сказал Бог. А он никогда не обманывает.

— И когда же вы принимали последних посетителей? — поинтересовался Джеймс Клейтон.

— В меню все сказано.

Попивая текилу, Клейтон взял со стойки меню и прочел вслух:

— «Cinco de Mayo»… Неужели вы приняли последний заказ в мае тридцать второго?

— Так оно и есть, — ответил Гомес. — Это когда город покидала его последняя обитательница. Она тянула с отъездом до последнего мужчины. Потом ей здесь стало нечего делать. Все номера соседнего отеля и поныне завалены ворохами вечерних платьев. Видите вон там, через площадь, золотых богов и богинь на крыше? Это, конечно, только позолота, а то бы все увезли с собой. В этом оперном театре в самый последний вечер пела Кармен, сворачивая сигары на колене. Когда музыка кончилась, все покинули город.

— Они уплыли?

— Конечно же нет! Вы забыли о мели. За оперным театром проходит железная дорога. Последний поезд уходил ночью. Я бежал за открытым вагоном, в котором сидели оперные певцы, и осыпал их конфетти, а потом, приложив ухо к рельсу, прислушивался к стуку колес уходящего поезда и плакал навзрыд как последний estupido.[3] Вчера вечером я опять сходил туда, приложил ухо к рельсу, закрыл глаза и слушал, слушал… потом вернулся сюда, открыл бутылку с текилой и сказал себе: manana, завтра… Вот вы и тут.

— Но ждали-то вы совсем не меня.

— Я ждал хоть кого-нибудь. — Гомес ткнул пальцем в старую, пожелтевшую от времени газету. — Сеньор, вы не подскажете, который нынче год?

— Вроде как тридцать второй, — ответил Клейтон с улыбкой.

— Тридцать второй! Отличный год, уж можете мне поверить. А другие года… Почем знать, существуют ли они вообще? Самолеты здесь не летают. Туристов сюда не привозят. Боевые корабли в нашу гавань не заходят. Во всяком случае, я их здесь никогда не видел. Кто такой Гитлер? Здесь о таких еще и не слыхивали. Муссолини злодей? Не может быть. Мы привыкли считать его честным политиком. А что там с Великой депрессией? К Рождеству о ней никто уже и не вспомнит! Это сказал сам господин Гувер![4] Каждый день я разворачиваю и читаю новую газету тридцать второго года. Возможно, кому-то это и не понравится…

— Только не мне, сеньор Гомес.

— Предлагаю за это выпить.

Они выпили еще по стаканчику текилы.

— Хотите, я расскажу вам, что происходит в мире сейчас? — предложил Клейтон, отирая губы.

— Нет-нет! У меня есть собственные газеты. Одна газета в день. Через десять лет я доберусь до сорок второго года. Через шестнадцать — окажусь в сорок восьмом, но, боюсь, он уже не будет меня особенно трогать. Приятели привозят мне газеты два раза в год, я же оставляю их на стойке бара, выпиваю стаканчик текилы и вновь читаю вашего Гувера.

— Он все еще жив? — улыбнулся Клейтон. — Сегодня он принял важное решение насчет импорта зарубежной продукции.

— Хотите, я поведаю вам о его дальнейшей судьбе?

— Я не стану вас слушать!

— Я пошутил.

— Тогда давайте выпьем за это.

Они выпили еще по одной.

— Вы, наверное, хотите узнать, зачем я сюда приехал, — сказал наконец Клейтон.

Гомес пожал плечами.

— Честно говоря, меня это особенно и не интересует.

— Я люблю пустынные места. Разве можно сравнить их с городом? Только там ты понимаешь, что такое жизнь, не то что в городах. Можешь потрогать любую вещь, приподнять ее и посмотреть, что под ней, не смущаясь тем, что кто-то будет наблюдать за тобой.

— У нас говорят, — сказал Гомес, — если вокруг пустота, есть где разгуляться. Пойдем разгуляемся.

Прежде чем Клейтон успел вымолвить хоть слово, Гомес вышел из бара и, остановившись возле джипа, уставился на беспорядочно брошенные сумки с ярлычками на них. Его губы медленно зашевелились:

— «Лайф». — Он посмотрел на Клейтона. Даже я знаю, что это такое. Попадая в город, я стараюсь не смотреть ни налево, ни направо, не слушаю радио в барах или магазинах, где отовариваюсь. Но это название я видел на больших журналах. Так ты оттуда?

Клейтон робко кивнул.

Гомес, нахмурившись, принялся рассматривать поблескивавшие на солнце черные металлические предметы.

— Камеры, что ли?

Клейтон кивнул.

— Лежат без футляров. Думаю, ты не все время вез их так, верно?

— Я вынул их совсем недавно. Решил немного поснимать.

— Что тут снимать? — сказал Гомес. — С чего бы это молодому человеку все бросить и примчаться туда, где не осталось ровным счетом ничего, nada. Кладбище, ни дать ни взять. Сдается мне, ты что-то задумал…

— Почему вы так решили?

— Ты то и дело озираешься по сторонам. Ни минуты не можешь постоять спокойно. На небо все время пялишься. И при этом ты не сделал еще ни единого снимка. Ты ждешь чего-то поинтереснее моей текилы, верно?

— Я, — робко пролепетал Клейтон, — я…

Тут-то все и началось.

Гомес внезапно насторожился и посмотрел в сторону холмов.

— Что это?

Клейтон не произнес в ответ ни слова.

— Ты слышишь? Там что-то есть! — сказал Гомес и бросился к приставной лестнице.

Быстро взобравшись по ней на крышу невысокого здания, он хмуро уставился в сторону, холмов, прикрывая рукой глаза от солнца.

— По этой дороге никто не ездил уже целую вечность… Может быть, ты скажешь правду?

Клейтон покраснел. Он медлил с ответом, колеблясь.

— Это что, твои друзья? — прокричал ему Гомес сверху.

Клейтон отрицательно покачал головой.

— Твои враги?

Клейтон согласно кивнул.

— С камерами?

— Да.

— Говори погромче, я ничего не слышу!

— Да! — повторил Клейтон.

— Они явились сюда для того же, для чего явился сюда ты, верно? Ты мне так еще и не сказал зачем! — воскликнул Гомес, прислушиваясь к доносившемуся из-за холмов реву моторов.

— Я хотел их опередить, — пробормотал Клейтон. — Я…

И тут от оглушительного рева небо разодралось надвое, и над Санто-Доминго появилась эскадрилья реактивных самолетов, обрушивших на город целую лавину белых листков.

— А это еще что за дьявольщина! — ошалело закричал Гомес, почти успевший спуститься по лестнице.

Одна из листовок залетела, подобно белой голубке, прямо ему в руку, и он с омерзением отшвырнул ее. Клейтон оглядел груду бумаги у своих ног.

— Читай! — приказал Гомес.

Клейтон колебался.

— Текст набран на двух языках.

— Читай, тебе сказано!

В листовке значилось:

Второе предупреждение

Город Санто-Доминго будет подвергнут фотоатаке с воздуха вскоре после полудня тринадцатого июля. Правительство заверило насв том, что население города было своевременноэвакуировано. Ровно в час сорок пять мы приступим к съемкам фильма «Панчо!».

Стерлинг Хант, режиссер

— Атака с воздуха? — ошарашенно пробормотал Гомес. — «Панчо!»? Режиссер? Неужели Калифорния, которая всегда была и будет испаноязычным штатом, осмелится бомбить Санто-Доминго? — Гомес разорвал упавшую ему в руки листовку в клочки. — Никакой атаки не будет! Это вам заявляет сам Мануэль Ортиз Гонсалес Гомес! Мы еще посмотрим, кто кого!

Еще долгое время после того, как затих гром небесный, Гомеса била дрожь возбуждения. Успокоившись наконец, он испытующе посмотрел на Клейтона и направился к бару. Клейтон следовал за ним по пятам. После яркого дня в баре казалось темно, как ночью. Гомес пошел вдоль стойки и, добравшись скорее на ощупь, чем при помощи зрения, до последней стопки газет, пробормотал:

— Наверное, где-нибудь здесь. Да?

Клейтон взглянул на кипу газет и наклонился пониже.

— Ну, что там? — спросил Гомес.

— Первая заметка появилась примерно месяц назад. Если бы вы имели привычку читать свежие газеты…

— Давай читай! — потребовал Гомес.

— Здесь написано. — Клейтон поднес газету к глазам. — Первое июля девяносто восьмого года. «Правительство Мексики продало…»

— Продало?! Что оно продало?

— «Правительство Мексики продало город Санто-Доминго». — Глаза Клейтона бегали по строчкам. — «Правительство Мексики продало город Санто-Доминго компании…»

— Кому-кому?

— «Компании „Кроссроудз Филмз“, Голливуд, штат Калифорния».

— Киношникам! — возопил Гомес. — Из Калифорнии?

— «Заплатив при этом…» О господи! — Клейтон поднес газету поближе к свету.

— Назови мне сумму!

— Боже правый! — Клейтон закрыл глаза. — «Один миллион двести тысяч песо».

— Один миллион двести тысяч песо? Да это же курам на смех!

— Вот дерьмо!

Гомес посмотрел на стопку газет.

— Когда-то я купил в Мехико очки, но они давно разбились. Новых же я покупать не стал. Зачем они мне? Одну газету в день я уж как-нибудь разберу. А здесь в моем пустом городе я могу не глядя ходить куда угодно, все равно никого не встречу. А тут вот эта дрянь! — Он шлепнул по газете. — Там еще что-то? Читай до конца!

— Здесь говорится о голливудской кинокомпании «Кроссроудз» Они решили сделать римейк «Вива Вилья!»,[5] картины о вашем знаменитом повстанце, назвав ее на сей раз «Панчо!». На город сбрасывали листовки, хотя было известно, что он пустовал при шести американских и двух мексиканских президентах. Но дело в том, что, по слухам…

— Каким таким слухам?

— Согласно слухам, — продолжал Клейтон, пробегая глазами одну газету за другой, — давно покинутый людьми город Санто-Доминго превратился в настоящий притон воров, убийц и преступников самых разных мастей. А также есть подозрение, что этот город является одним из основных перевалочных пунктов торговцев наркотиками. Правительство Мексики создало специальную комиссию, которая займется рассмотрением этого вопроса.

— Воры, убийцы и преступники! — расхохотался Гомес, разводя руками. — Неужели я похож на грабителя с большой дороги или на торговца наркотиками? И куда же, интересно, я их доставляю? Кормлю кокаином рыб? А марихуану где я выращиваю? — Гомес скомкал газету. — Закопаю это. Через неделю вырастет свежая брехня. Читай следующий номер!

— Обитатели города, с которыми представителям законной власти так и не удалось пообщаться, были своевременно оповещены о предстоящей акции. Девятого мая над городом были разбросаны листовки соответствующего содержания. Кстати говоря, после окончания съемок «Панчо!» компания планирует снять на развалинах города еще один фильм под рабочим названием «Землетрясение».

— Не видел я здесь никаких листовок. Если их и сбрасывали, то наверняка угодили в море. Их только акулам читать. Мексиканские летчики, что вы хотите!

Гомес смахнул со стойки газеты и, сняв со стены ружье и патронташ, направился к выходу.

— Твоя камера, гринго, — рявкнул он. — Andale![6]

Клейтон достал из джипа свою лучшую «лейку» и вновь повернулся к Гомесу, взявшему ружье наизготовку.

— Как я тебе?

— Диктатор, да и только!

— А так? — спросил Гомес, встав вполоборота.

— Здорово! — засмеялся Клейтон, сделав снимок.

— А теперь так, — сказал Гомес, направив свою винтовку в небо. — Где там неприятель? В четыре часа, сказано?

— В пять. — Клейтон сделал еще пару снимков.

— Немного пониже! Немного повыше! — На сей раз Гомес действительно выстрелил, вспугнув попугаев, сидевших на соседних деревьях. — Сейчас, ребята, вы у меня попляшете!

— Не смешите меня, пожалуйста! У меня руки из-за этого трясутся!

— Настоящего мужчину можно убить только смехом. Ваша очередь, сеньор, — сказал Гомес, направив дуло на Клейтона.

— Эй, что это вы задумали?

Сухой щелчок ружья.

— Патроны кончились, — объяснил Гомес. — Ну как, хватит для твоего журнала? «Генерал Гомес занят привычной работой». «Гомес берет с боями Санто-Доминго». «Гомес выходит на тропу войны».

Сухой щелчок камеры.

— Все. И у меня патроны кончились, то есть пленка.

Они, смеясь, перезарядили винтовку и камеру патронами и пленкой, пленкой и патронами.

— Зачем вы это делаете? — спросил молодой человек.

— Скоро эти сучьи дети вновь вернутся сюда и будут лететь очень быстро. Тогда ты просто не сумеешь за мной уследить, я тоже буду очень быстро двигаться. Так что мы сделаем эти красивые снимочки заранее, а вранье ты можешь добавить позже. А кроме того, может, я умру до того, как они вернутся. Что-то сердчишко скверно себя ведет, нашептывает всякую ерунду вроде «полежи», «успокойся». Но уж нет, я не умру, не сяду, не лягу и не успокоюсь. Я тут организую круговую оборону, буду бегать и стрелять — слава богу, вокруг пустота. Как ты думаешь, какое нужно брать упреждение, чтобы подбить одного из этих мерзавцев?

— Это невозможно.

Гомес презрительно сплюнул.

— Тридцать футов? Сорок? Или, быть может, пятьдесят?

— Я думаю, пятьдесят.

— Вот и отлично. Хотя бы одного, да собью.

— Тогда вам достанутся уши и хвост.[7]

— Можешь не сомневаться, — сказал Гомес, — живым я им не дамся, а это значит, что я выиграю свою последнюю битву и навеки останусь здесь, на руинах.

— Скорее всего, этим все и кончится.

— Сделаем еще серию снимков. Я немного подвигаюсь. Ты готов?

— Готов.

Сделав несколько перебежек, Гомес попросил Клейтона принести из бара бутылочку текилы. Они выпили еще.

— Это была хорошая война, — сказал Гомес. — Сплошное вранье, конечно, но никто об этом не узнает. Обещай, лучший из лжецов, что эти снимки великого Гомеса появятся по меньшей мере в трех номерах журнала, посвященных войне за Санто-Доминго!

— Обещаю! Но…

— Ну а ты что будешь делать? Уедешь сейчас или дождешься здесь своих неприятелей?

— Не стану я их дожидаться. Материалов у меня теперь предостаточно. Им такого не заполучить. Гомес на фоне местного отеля. Гомес проявляет чудеса героизма, защищая Санто-Доминго.

— Ты прирожденный лжец, — рассмеялся Гомес. — Теперь парадное фото.

Он отложил винтовку в сторону, распрямил спину и, приняв важный вид, заложил правую руку за борт пиджака.

— Внимание, снимаю!

— Ну а теперь, — Гомес посмотрел на поблескивавшие на солнце рельсы, что виднелись за зданием оперного театра, и, забравшись в джип, приказал: — Едем туда!

Едва они оказались возле железной дороги, Гомес выпрыгнул из машины и встал на колени перед рельсом.

— Что вы делаете? — изумился Клейтон.

Гомес опустил голову к рельсу.

— Они вернутся этим путем. Не по небу, не по шоссе — все это, только чтобы отвлечь внимание. Вот, слушай! — Он улыбнулся и приложил ухо к горячему рельсу. — Они меня не обманут. Не на самолете, не на машине. Как уехали, так и приедут… Si![8] Я слышу их приближение!

Клейтон стоял на месте.

— Слушай и ты, — приказал Гомес.

Клейтон опустился на колени.

— Молодец, — довольно пробубнил старик. Ну как, слышишь?

Раскаленный на солнце рельс обжигал ухо.

— Слышишь? Далеко-далеко. Но приближаются.

Клейтон так и не смог расслышать ничего определенного.

— Вот уже ближе, — довольно пробормотал Гомес. — Значит, время пришло. Я ждал их целых шестьдесят лет, si. Какой у нас сейчас год?

Клейтон мучительно подыскивал ответ.

— Какой год, спрашиваю?

— Тринадцатое…

— Что значит «тринадцатое»?

— Тринадцатое июля тысяча девятьсот…

Он замялся.

— Дальше-то что?

— Тысяча девятьсот девяносто восьмого года!

— Тринадцатое июля тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Вот оно и наступило… Рельсы-то вон как уже гудят!

Клейтон вновь припал к рельсу и на сей раз действительно услышал отдаленные раскаты грома, только было неясно, откуда они доносились, с неба или земли. Они все нарастали, сдавливали ему грудь, все тело. Закрыв глаза, он прошептал:

— Тринадцатое июля девяносто восьмого года…

Гомес усмехнулся.

— Вот теперь я знаю, который год. Ай да Гомес! Дожил-таки до этого момента! А сейчас, сеньор, уходите.

— Я не могу вас здесь оставить!

— А меня здесь и нет! Гомес живет совсем в другом времени. На моем календаре пятое мая тридцать второго года! Отличный год, смею вас заверить! Пусть приходят! Им и в голову не придет искать меня в другом времени. Уходи. Аndale!

Клейтон поднялся на ноги и посмотрел на Гомеса, по-прежнему лежавшего головой на рельсе.

— Сеньор Гомес…

Он долго дожидался ответа.

— Иди себе с миром.

— Прошу вас!

— Если вокруг пустота, есть где разгуляться. Когда ты уйдешь, я буду двигаться быстрее.

Клейтон сел за руль джипа и завел двигатель.

— Гомес, — позвал он негромко.

Ответа не было. Гомес находился теперь в совсем ином времени, возле рельсов лежало единственно его тело, и было много места, где разгуляться.

Клейтон нажал на газ и поспешил покинуть город, над которым уже начинали грохотать раскаты грома.

Как хорошо,как здорово натолкнуться иногда на чудесный фильм... Просто так,листая каналы.Это как маленькая крупная удача =)
Так было ,например,с амнимэ "Унесенные призраками"...А сейчас я посмотрела "Ходячий замок"... Все таки это удивтельно чистые,добрые и красивые вещи. Европейцы так не умеют... Не такая у нас утонченная культура.

Море удовольствия,радости и слезы на глазах.Пусть мне попадется еще что-нибудь такое же волшебное!