Мы не печатаем хороших новостей.
У нас - лишь то, о чем прочесть желают.
Из двадцати написанных статей
Пройдут лишь те, где плачут и скандалят.

Вам интересны новая война,
И как отцы детей своих хоронят,
Политиков пустая болтовня,
Страшилки всяких криминальных хроник.

Вас так влекут страдания других -
Теракты, катастрофы на дорогах.
Читаете с волнением про них
Быть может, пожалеете немного.

Мы не печатаем хороших новостей,
И есть причина даже для такого.
Вы сами - авторы написанных статей,
Так напишите что-нибудь другое!

Deacon

Зима поводья отпустила.
И в мир явился, как домой,
желток прохладного светила:
весна повсюду. День восьмой.
Уходит из сердец кручина,
и в руки просится баян...

Бредет по улице мужчина.
Он отвратителен и пьян.
Прямохожденья древний навык
исчез в потоке мутных дум.
Цветастый галстук сбился набок,
помят подержанный костюм.
Бредет мужчина, взором дикий,
но всё ж для нас важней всего,
что: а) в руке его - гвоздики
и б) он помнит, для кого.

А. Габриэль

И ничего не остаётся, кроме жить,
месить пространство, вычитать минуты,
и так прощаться с близкими, как будто
выходишь на площадку покурить.

И сочиняя мир из ничего,
и став от боли даже ниже ростом,
опять живёшь среди чужих и взрослых,
как посреди сиротства своего.

Но там внутри, на самой глубине,
за самой хрупкой тонкой перепонкой,
твоя любовь испуганным ребёнком
уже устала плакать обо мне.

И в этот сад, и в этот рай кромешный,
где так легко друг друга не узнать,
где никого – ни после нас, ни между –
я в сотый раз иду тебя искать.

Елена Касьян

И даже первый снег не смыл хандру,
Раскрасив жизнь извне скорлупки – белым.
Горчит ноябрь зимой еще неспелой,
Гриппует трио – мозг, душа и тело,
И, кажется, что я вот-вот умру.

О, как себяжаление пьянит!
И плачется так сладко и тягуче,
Когда еще представится мне случай
В подушко-одеяловую кучу
Свой пятилетний выплакать лимит…

Я в осени торчу, как вечный гость.
И ты меня списал в свои «подружки»…
Грызу тоску и уголки подушки,
Гоню себя, как хлебною горбушкой
Застрявшую из горла гонят кость.

И из тебя, как демон, черт и бес
(Ведь из двоих – ты потерпевшим признан)
Я изгоняюсь самоэкзорцизмом,
И радуюсь, впервые в этой жизни,
Прощению, летящему с небес.

Надежда Щеголькова

Мне б в твоих зелёных утонуть...
так, чтоб твой Lancome ничуть не смазать...
Ты всегда хотела по чуть-чуть -
там, где мне хотелось всё и сразу...

Хлопнешь дверью, и душа вразнос,
а к утру похмелье с перегаром.
Ты всегда была ручной до слёз –
там, где так удобно быть вульгарной...

Жаль, что приручил не я один...
вечера, банкеты, встречи, лица...
Ты всегда металась без причин –
там, где нужно взять и приземлиться...

Жаль, что неизвестно – кто ручной,
вряд ли та, что так умеет слушать.
Вот и удивляешься порой -
кто к кому залез с ногами в душу...

Знаешь… я сумею быть любым,
для того, чтоб ты смогла вернуться.
Так и передай своим «ручным» -
перебьются, суки, перебьются...


Павел Покровский

Она пахнет духами "Шанель" и адреналином,
Научилась в жизни взвешивать каждый грамм.
У неё ботфорты -3 пары - ходить по спинам,
И одни кроссовки - бегать в них по утрам

Она чья-то находка, тайна, мечта и мама,
Она может - коньяк, бездорожье, шипы и грязь.
Но когда она всё же подходит к храму,
С колокольни ей машет голубь крылом, смеясь

Она знает так мало, но знает довольно точно,
И стихи не расскажут главный ее секрет.
Между прочим, привычка ложиться в 4 ночи-
Это просто побочный, вынужденный эффект

Вы ей пишите в личку - а как, мол и что имели?
Препарируя тексты, копаясь в ее душе...
У нее "Камасутра" вышита на постели
И "Харлей" непременно пропишется в гараже

Она помнит и вальс во дворце с золотыми люстрами,
И как выла от боли, случаем спасена...
Эта женщина слишком умеет чувствовать
И что платит за это - знает она одна...


Кот Басё

Девочка, милая. Сказка закончилась.
"Сдайте, пожалуйста, строго по описи".
- строгая тетя-завхоз... Одиночество
Жалким котенком мурлыкает, топчется

Трется о ноги... а в окнах – весенние
Трели-капели... и небо – ванильное.
Девочка, просто прошло воскресение...
Ну, поднимайся... ты самая сильная.

Выпрями спину... со всеми случается.
Шлейф аромата поправь, словно соболя.
Девочка, сказки обычно кончаются...
Самые славные. Самые добрые.

когда твое имя станет таким, как звук
бренчащих медных монеток в кармане брюк,
глухим и затертым сотнями тысяч рук.

когда оно станет точно таким, как цвет
тусклого неба, в котором ни жизни нет,
ни глубины, ни тепла, лишь неверный свет,

сочащийся сквозь прорехи былых обид,
будто бы это рана кровит сквозь бинт. -

я забуду тебя. то есть совсем отболит.

Борис Панкин

Двадцать какое-то, черт его знает, число...
Слышится звон, - это бьется в осколки посуда,
К счастью, должно быть, соседу опять "повезло", -
Судя по звуку хрусталь, ваза весом в полпуда.

Ну, да и ладно, окрепнет в неравной борьбе,
Может на пользу ему, что жена истеричка...
Так и сижу я, под звон хрусталя, и тебе
Письма пишу, за сегодня второе... Привычка

Складывать в стол, на досуге сто раз перечесть,
Вычеркнуть лишние знаки, поправить повторы...
Чу, иссякает хрусталь, но фарфор еще есть,
И, есть подозренье, - надолго не хватит фарфора.

Двадцать какое-то... Письма пылятся в столе.
Надо ли их отсылать, и кому это надо, -
Скучная сказка о том, как однажды белел,
Там далеко-далеко, и, на фоне заката,

Сгинул в борьбе, на далекой чужбине пропал, -
То ли на риф наскочил, то ли стал чьим-то призом,
То ли нашел, что когда-то, по-дури, искал,
То ли не смог себе выдать обратную визу.

Двадцать какое-то... Плачет на солнце февраль
Жалко ему уходить, вот и плачет, бедняга.
Горько рыдает соседка за стенкой, ей жаль
Чайный саксонский сервиз, ее мучит люмбаго,

Сплин и хандра, и тоска, (тяжело целый день
Ваньку валять, разгоняя безделье и скуку)
А так же мигрени и прочая женская хрень.
Встречу соседа, пожму, обязательно, руку...

Так и живем-выживаем, всем бедам назло.
Век коротаем в борьбе, плавим золото с медью.
Двадцать какое-то, черт его знает, число,
Черт его знает какая страна и столетье.

Борис Панкин

Мне дома сейчас не сидится,
Любые хоромы тесны.
На крошечных флейтах синицы
Торопят походку весны.

А ей уже некуда деться,
Пускай с опозданьем - придет!
...Сегодня на речке и в сердце
Вдруг медленно тронулся лед.

Юлия Друнина

Знаешь, это просто болезнь, бред, наваждение какое-то
Месяц чахнуть Кощеем над твоим молчанием.. Золото.
Считать эти дни без тебя , что прошли словно в коме,
Чего-то пью, с кем-то сплю, курю на балконе..
И составляю каждую ночь в окурки,
Строю из них казематы,
В которых я заперт,
Как – паранойк –
в дурке…

Знаешь, это преступно - иметь такие широкие подоконники
И сидеть там одному, перебирая в уме наши исходники.
(кто-то не так спросил, кто-то ответил «мимо»),
Бояться произнести, что ты «не-об-хо-ди-ма»,
Решиться «на подвиг», но - отменить вызов.
Громко ругнуться на стену: «..ять!»,
Удалить - номер, а в небо – снизу:
«рядом, прошу,
сядь…»

Скорпиошка

Это со всеми, слышишь, бывает...
так, что дыхание — не замирает,
губы — не сохнут, лоб — не влажнеет,
так, что «прости.. есть дела поважнее»,
так, что не ёжатся вдруг позвонки -
от чьей-то теплой руки..

что не натянуты нервы, как струны,
что снова рядимся, кто самый умный,
все поцелуи — как чашка чая,
(ты не просила — но наливают)...

Это со всеми, слышишь, бывает...
Так, что любовь на совочек сметает
страсти — осколки, ревности — крошки,
и обоюдоупрёков по ложке,
и — дохлых бабочек рой (как с куста)
тех, что внизу
живота.

Скорпиошка

Идёт принцесса, обходит лужи -
Спешит принцесса готовить ужин.
А доберётся - поставит кофе,
Ошпарит душу стекляшке-крохе.
Закурит в кресле – увы, привычка,
Любуясь грустно, как гаснет спичка.
Две чашки кофе потом, и книга –
И снова вечер короче мига.
Постель принцессу прижмёт, со вздохом –
И та ответит коротким – охом.
Погасит лампу – свою подругу –
На службу завтра и вновь – по кругу.
Мерцает светом вечерний город,
Идёт принцесса, шагает гордо.
Ничья – владыка, ничья – невеста,
Да, да, без трона и королевства.
Ведь так бывает: родишься где-то,
Глядишь, ошибся – не та планета.

Валерий Кислый

Принцесса живет в коммуналке
Над шумным Садовым кольцом,
Ночами спускаются черные галки
К дороге, застывшей свинцом.
Князья и княгини, и челядь
С душой, заселившейся в птиц,
Слетаются медленно среди метели
К принцессе и падают ниц.

До Нового года
Осталось немного,
До Нового года.

Все молятся в это окошко,
В котором горит допоздна
Свеча, огоньком отражаясь у кошки,
У черной, в глазищах без дна.
Хозяйка у кошки любого
И к жизни вернет и спасет.
И может она еще много такого,
Но, как оказалось, не все.

До Нового года
Осталось немного,
До Нового года.

Луна исполняет свой график,
И ниточка грусти тонка,
Сплетается медленно-медленно в шарфик
В немом ожиданье звонка.

Звонка, от которого эхо
Повиснет трех радуг дугой,
А он никуда из Москвы не уехал,
Он просто женат на другой.

О. Митяев

Порой ненастной , порой вечерней
у нас закончится всё печенье ,
у нас закончатся чай и кофе,
запас картошки, запас моркови,
у нас закончится телевизор
с его истериками и визгом,
у нас закончатся все маршрутки,
гудки закончатся в чёрной трубке,
у нас закончатся все монеты
во всех карманах – ну, нету, нету –
ну ни копеечки и ни евро,
у нас закончится трёпка нервов,
у нас закончится вся одежда,
у нас закончатся все надежды,
вся вера в чудо и вера людям.

А мы с тобой друг у друга будем!

Ника Невыразимова

Немало мужчин попадается дутых,
Папаху носить может всякий к тому ж.
Сказала любовь:
– Пусть ко мне приведут их,
Отвечу тогда я, кто истинный муж.

– Не все те мужчины, кто лихо и браво
Закручивать могут усы хоть куда
Проверим, у всех ли законное право
Мужчинами зваться –
сказала беда.

– Проверим! –
откликнулись волны потока,
И сразу возникла в ночной вышине
Тропинка над бездной, чтоб волею рока
Мужчина по ней проскакал на коне.

И горская сабля над горлом сверкнула,
И свистнула пуля вблизи головы,
И впала в измену красотка аула,
Чьи брови – оттянутых две тетивы.

И молвила чарка:
– Со мною, бездонной,
Его посадите, и дам я ответ,
Он волею крепок иль нету в нем оной,
Нетрудно узнать, кто мужчина, кто нет!

– Мужчин приведите ко мне на смотрины, –
Копейка хихикнула из кошелька, –
И я вам отвечу, какого мужчины
Цена на сегодняшний день высока.

Вдруг голос горы от вершины к подножью
Пронесся, звеня, как набатная медь –
– Мужчина, кто правды не спутает с ложью
И ради свободы готов умереть.

Расул Гамзатов

Эта женщина
любит меня,
но канаты к другому не рубит.
Эта женщина
губит меня
тем,
что любит она -
как не любит.
Ей работа моя чужда.
Ей товарищи мои чужды.
Не скажу,
что это вражда.
Ведь вражда -
это всё-таки чувство.
Просто ей всё равно,
всё равно!
Это детская-
что ли -
жестокость.
Ну а сколько её богом дано:
и талант,
и редчайшая тонкость!
Необычны
и странны черты.
Вдохновенно лицо её выдумано.
Только бог ей не дал доброты, -
поленился на старости, видно.
Что ей строгих товарищей суд!
Чёрт возьми -
она самородок!
И её,
восторгаясь,
несут
пароходы
и самолёты.
Если боль или радость вокруг -
ничего она знать не хочет.
Если мать больна или друг -
так же звонко она хохочет.
Но когда-нибудь,
в тишине,
вынимая устало серёжки,
вдруг припомнит она обо мне,
и глаза её станут серьёзны.
Загрустит,
головёнку склоня.
Пусть грустит -
её не убудет.
С этой женщиной у меня
никогда
ничего
не будет.

Евгений Евтушенко 1960 год

Она выживет, выживет. Это такой урок.
Проверка на точность поставленных кем-то планок.
Сначала конечно, бессонница будет по плану,
Потом, обязательно, будет сидеть у экрана
И жить перебежками от Белорусской к дивану.
Она выживет, выживет. Просто сначала умрет…

Просто ее вечерами продолжит крыть
Глаза от слез заслуженно заплесневеют,
В горле – начнет першить, и она поймет, что сигареты греют.
Сотрет его номер, заученный наизусть, но позвонить не посмеет,
Будет смотреть в одну точку часами в апреле,
Она выживет, выживет. Просто сначала позволит себя убить.

Руки будут дрожать от крепости сигарет.
Губы – от ядовитости длинной ночи.
Близорукая память будет, конечно, путаться между прочими,
К счастью, в мае – ночи уже заметно будут короче,
А привычка не думать, станет совсем отточенной.
Она выживет, выживет. Просто сначала сойдет на нет.

А потом и вовсе (она пока что не верит в это) пройдет.
Просто под утро будет кутаться в одеяло,
От пустоты неизбежной. И целого мира мало
Станет. Будут манить вокзалы,
Аэропорты, и жажда все непременно начать с начала.
Она выживет, выживет. Просто она ему это пообещала.
Она выживет, выживет. Просто сначала
умрет…

Наталья Озерицкая

Свои черты, штрихи и блики

в душе у каждого и всякого,

но непостижимо разнолики,

мы одиноки одинаково.

И.Губерман

В картины Наташи Виллон хочется упасть как в пушистый рождественский снег. В них розовые закаты перемежаются с ультрамариновыми небесами, вместо фонарей светит луна, жаркое солнце освещает землю, где природа и люди живут в полной гармонии.
Наташа говорит, что писать она научилась на Жостовской фабрике, где старый мастер советовал следовать трем правилам: яркие краски, форма и перспектива. Так, между потоками расписываемых матрешек, самоваров и подносов, зародился не только стиль, но и мировидение.
Когда Наташа приехала в Сиэтл в 2001 году, она стала превращать свои воспоминания в ностальгические картины о России. О такой России, в которую хочется верить всем нам - благодатной, разноцветой, патриархально-сказочной. Где падает теплый снег и девочки взлетают в небеса, чтобы дотянутся до самого спелого яблока.
Многие сюжеты художница берет из своих воспоминаний о школьных каникулах, проведенных в деревне с бабушкой. Простая деревенская жизнь, однако, рисуется полнокровной и событийной, отдохновение городской души. Каждая деталь в ее холстах и тарелках показывает любовное внимание, ни один персонаж им не обойден. Будь это дворнике метлой, жандарм, отчитывающий мальчишку, петух, тянущий шею к полету, торговка тюльпанами, одноногий старичок, играющий на гармошке... каждая миниатюрная сцена складывается в красочный калейдоскоп с удивительной точностью.