Чтобы жизнь не портили печали,
Память забросали кирпичами
А потом за город отвезли,
Где ее истерзанное тело,
Чтоб оно воскреснуть не сумело,
Забросали комьями земли.
Поначалу так оно и было:
Ничего не екало, не ныло,
Не скребло, ворочаясь в груди.
Но потом в единое мгновенье
Все вернулось, будто наважденье,
Тысячей безликих Эвридик,
Сотней душ, тобою не спасенных,
Темной Летой в Тартар унесенных,
Ужасом ночного миража.
Думали - убили, не воскреснет,
Но она вернулась с жаждой мести -
Острая, как лезвие ножа

Илья Марков

Знаю я – в меня весна влюбилась по уши ,
Словно я какой-то ангел или бог .
Я гулял с ней по Москве до самой полночи,
Утешал её, безумную, как мог…

Уверял её, что страсти – дело времени,
Убеждал, что не достоин этих чувств,
А она мне доверялась и не верила,
И с надеждою ощупывала пульс.

И в глаза мои заглядывала, бедная,
Словно в зеркальце: Не я ли всех милей…
Признавалась, что всю зиму мною бредила,
И мечтала стать единственной моей.

Я до ночи с ней бродил по переулочкам,
Целовал, как двадцать лет тому назад…
Я, ей богу , взял бы замуж эту дурочку,
Если не был бы на осени женат.

Шут Шико

Мама, алло! Здравствуй, родная.
Как ты? Да, я-то нормально, спасибо.
Нет, не поздравил. Да, чё-то не знаю…
Нет, не заеду. Когда? Будет видно.

Мама, алло! Как там брат? Не болеет?
Вы получили мои бандероли?
Кран протекает? А брат – не сумеет?
Что он – мальчишка? Пять лет ему, что ли?

Мама, алло! Как вы там, всё в порядке?
Да, ты писала. Отслужит, вернётся.
Школьные перебирала тетрадки?
Там, где без «л» написал я про солнце?

Мама, алло! Ну, не плачь... В выходные.
Может, попозже. Нет времени, мама.
Да, одеваюсь тепло. С шерстяными!
Кушаю тоже. Ну, мама… ну, мама!

Мама, алло! Что с твоим голосом?
Мёду покушай, лимончики с чаем.
Нет, не смогу. В Новый год, или после…
Дел очень много. Я тоже скучаю.

О, брат! Здорово! Я скоро приеду.
Ну, как там мамуля? …
Что?… Еду, брат.
Еду.

Керзок

Я охвачен тихою паникой,я вступаю с Богом в торги,наперед обещаю быть паинькой и шепчу ему:"Помоги!"Обещаю грешить не часто,пить помалу и спать с одной-"Отжени от меня несчастья,схорони за своей спиной,теплым ветром ударь об окна и вручи мне незримый щит!"Я молю о защите,а Бог-то он ведь тоже не лыком шит.Вспоминает он досконально всю мою непутевую жизнь и в ответ громыхает:"Каналья!Не кощунствуй и не божись!"Видно,знает вернее,чем следствие,что меня не отмыть добела,что навряд ли придут в соответствие обещанья мои и дела...

Юлий Даниэль

Не пробуй этот мед: в нем ложка дегтя.
Чего не заработал - не проси.
Не плюй в колодец. Не кичись. До локтя
всего вершок -- попробуй укуси.

Час утренний - делам, любви - вечерний,
раздумьям - осень, бодрости - зима...
Весь мир устроен из ограничений,
чтобы от счастья не сойти с ума.

Булат Окуджава

Отчего на голове не растут цветочки,
А растут они в траве и на каждой кочке?
Если волосы растут, значит, их сажают.
Отчего сажать цветы мне не разрешают?

Хорошо бы сделать так:
Срезать все кудряшки.
На макушке красный мак,
А вокруг ромашки.

А сестрёнке посажу я, конечно, розы,
Нет цветов прекрасней роз, а сестрёнка в слёзы:
“Я всё маме расскажу, убегу и спрячусь!”
Вот возьму и посажу ей за это кактус.

А себе я посажу ландыш и гвоздику,
Научится бы ещё сеять землянику.
Вот была бы голова - голова что надо:
Лес, цветы, трава, дрова, тишина, прохлада.

Вот представьте идёт себе мальчик,
А на круглой голове круглый одуванчик.
Если волосы растут, значит, их сажают.
Отчего сажать цветы мне не разрешают?

Алла Нуриевна Ахундова

Земля гудит под соловьями,
под майским нежится дождем,
а вот солдатик оловянный
на вечный подвиг осужден.

Его, наверно, грустный мастер
пустил по свету невзлюбя.
Спроси солдатика: «Ты счастлив?»
И он прицелится в тебя.

И в смене праздников и буден,
в нестройном шествии веков
смеются люди, плачут люди,
а он все ждет своих врагов.

Он ждет упрямо и пристрастно,
когда накинутся трубя...
Спроси его: «Тебе не страшно?»
И он прицелится в тебя.

Живет солдатик оловянный
предвестником больших разлук
и автоматик окаянный
боится выпустить из рук.

Живет защитник мой, невольно
сигнал к сраженью торопя.
Спроси его: «Тебе не больно?»
И он прицелится в тебя.


Булат Окуджава.

Дарите женщинам цветы:
Ромашки, розы, георгины
И живописные картины
Необычайной красоты.

Дарите женщинам стихи:
Поэмы, вирши и сонеты,
И шоколадные конфеты,
И иностранные духи.

Дарите женщинам любовь:
Земную, глупую, святую,
И греческих богов статуи,
И огородную морковь.

Дарите женщинам уют,
Везде: на улице и дома -
Своим. А если незнакомым -
То, что едят и то, что пьют.

Дарите женщинам все то,
Что в доме может пригодиться:
Тарелки, чашки и корытца,
Сковороду и долото.

Дарите женщинам комфорт
И в белом золоте алмазы,
Брильянты, стразы и топазы,
Ну, на худой конец, хоть торт.

Дарите женщинам престиж,
Пятиэтажные квартиры,
Рубины, платину, сапфиры,
Поездки в Лондон и Париж.

Дарите женщинам покой
Материальный и душевный,
Причем не палочкой волшебной,
А только собственной рукой.

Дарите женщине своей
Поля, леса, озера, реки,
Луну и Солнце, все на свете,
Короче, дачу стройте ей.

Дарите женщинам тепло:
Попарьтесь с ними в русской баньке,
И расскажите на ночь байки
Про то, что чисто и светло.

Дарите женщинам себя -
Без сожаленья, без остатка,
Альбомы, книжки и тетрадки,
И плащ-палатки от дождя.

Дарите женщинам детей:
Капризных, бойких и не очень,
Шепчите каждой днем и ночью
О том, что вы верны лишь ей.

Купите нижнее белье:
Не можете себе представить,
Как два кусочка мятой ткани
Способны вдохновить ее.

Сходите к женщине домой,
Купите женщине одежду.
Вселите в женщину надежду.
Ей посвятите выходной.

Сводите даму в ресторан,
И накормите до упаду,
Вина старинного прохладу
Налейте женщине в стакан.

Сводите женщину в яхт-клуб
Спустите вниз на горных лыжах,
И с парашютной скиньте вышки
(Да, не забудьте парашют!).

Сводите женщину туда,
Где не ступало женских ножек:
В гараж, в кабину бензовоза,
Залезьте с ней на провода.

Сходите с женщиной в кино,
За ягодами, за грибами,
И на рыбалке вместе с вами
Она мечтает быть давно.

Сводите женщину в бутик.
Вам дорого, но ей приятно,
Однако по пути обратно
Вас может стукнуть нервный тик.

Сводите женщину с ума
(Дешевле, но весьма опасно!).
Порывам внутренним подвластна,
Вас может растерзать она.

Сводите женщину... Куда?
Купите женщине... Что лучше?
Да вы особенно не мучьтесь.
Спросите их самих тогда.

А если с вашей высоты
Желаний женских вам не видно,
То, чтоб им было не обидно -
Дарите женщинам цветы!

рыдала капелью яркой и солнечной
стекала по щекам неумытых зданий
кому-то нравились блики нечеткие
кому-то - масштаб страдания.

и люди смеялись собравшись стаями
и восхищенно смотрели вверх
на то, как искристо и влажно тает
далекий маленький человек.

какой-то дряхлый старик, правда
смахнул слезу на асфальт. не в такт.
он видно вспомнил что пропуск в завтра
сгорел во вчера. как немецкий танк.

а кто-то просто шагал мимо
пряча от солнца уставший взгляд.
и никто не задумался что с карниза
нельзя отступить назад

Катя Ёжикина

В каждом человеке
Прячется весна,
Если ты печален,
Значит, спит она.

Но когда прохожий
В хмурый день дождливый,
Закричит «ку-ка-ре-ку!»,
Как петух счастливый,

Если вдруг он запоёт
На бульваре в стужу —
Это значит, в нём весна
Вылезла наружу.


Роман Сеф

Плачет небо – прожженный зонтик, звезды тлеют из года в год.
Кошка снова по крышам ходит. Кошка снова кого – то ждет.
Пьет мартини, клубок катает и не верит чужим рукам.
Жизни пугаными мышами разбегаются по углам.
Счетчик щелкнул на цифру девять. Цифра девять последний шанс.
Кошка учится быть добрее. Кошка делает реверанс.

Начинаю смотреть прогнозы - просыпаюсь в конце программы.
Нужно срочно забыть о «после», сделать ужин, поздравить маму.
Избегать непонятных полос. Подготовить себя к охоте.
Научиться смеяться в голос. Постараться не выдать когти.
Вместо голоса хрип и точки. У погоды настрой паршивый.
Я сворачиваюсь клубочком и залечиваю ушибы.
Я сворачиваюсь клубочком. Я залечиваю ушибы.

Под карнизами – суматоха. Над карнизами тишина.
Кошка плачет, но ей не плохо. Кошке села в глаза луна.
Кошка видит уставший город. Кошка видит его насквозь.
Люди серы в квартирах - порах. Улыбаются не всерьез.
Каждый хочет быть кошке Богом. И заглядывает в глаза.
А у кошки своя дорога. Лаской кошку не привязать.

Перестать доверять прогнозам. Сигарета заменит хлеб.
Мама ставит на столик розы. Полос много, но белых – нет.
На охоте любить паршиво, когти спрятаны на потом.
Я зализываю ушибы и сворачиваюсь клубком.
Я зализываю ушибы. И сворачиваюсь клубком.

Кесслер Оксана

«Мёрзнет девочка в автомате»
А. Вознесенский
« Простите, Вы не могли бы позвонить и позвать к
телефону одного человека?»
(реальная встреча на улице)

Что ты, девочка, не дрожи, не ломай голубые пальцы. Это просто старуха-жизнь полотно небелёной лжи натянула на старых пяльцах. Он тебе, говоришь, не лжёт, просто вас разлучили люди. Ах ты, милая, знать бы брод, ломок первый осенний лёд, а тепла до весны не будет.
Кто его караулит? Мать? Ну, давай телефонный номер. Как назвать его, как позвать?...
Мне сказали:
- Исчезни, б***, он для вас, потаскушек, помер.
Тише, девочка, не дрожи. Это поле – не поле битвы. Значит, больше не ворожи, спрячь подальше свои ножи, иглы, игры, таблетки, бритвы. Умер, стало быть – хорони! Проживи эту боль, как ломку. Знаешь, годы летят, как дни. Ты за шкирку себя возьми, ты – сама для себя соломка.
Ты – сама для себя вокзал, самолёт и дорога в небо. Ты забудь всё, что он сказал, губы, руки, его глаза. Ты реши, что он просто не был. Слёзы, девочка, не в цене. И цена у любви иная.
Он придёт. И не раз. Во сне.
Ты поверь, дорогая, мне. Потому что я знаю.
Знаю.


Клавдия Смирягина Дмитриева

Я не люблю твои цветочки,
вьюнки и кактусы, болван.
И у меня растёт в горшочке
на подоконнике тюльпан.
Там, за окном, дымят заводы,
там умирают и живут,
идут больные пешеходы,
в ногах кораблики плывут,
там жизнь ужасна, смерть банальна,
там перегибы серых стен,
там улыбается печально
живущий вечно манекен,
там золотые самолёты
бомбят чужие города,
на облака плюют пилоты,
горит зелёная звезда.
И никого, и никого не
волнует, господи прости,
легко ль ему на этом фоне,
такому стройному, цвести.


Борис Рыжий

сохрани тебя Бог
от безлюдных дорог,
от глубоких тревог,
что бы жил не спеша,
что б молчал по душам,
что бы рядом и врозь,
чтоб любовью насквозь,
был пропитан твой вздох,
cбереги тебя Бог, для других,
для достойных, для вечно живых,
огради навсегда от упреков немых,
от запутанных сцен, от пустых мостовых,
пусть хранит тебя Бог для моментов простых-
что б дыханье хватало, и сердце зажглось,
чтобы кто-то касался любимых волос,
целовал, обнимал, твою руку держа,
чтобы сердце щадил от меча и ножа.
это первый и даже единственный раз,
я прошу за него, я прошу не за нас.
если хочешь-меня растерзай, обвини,
а его не тревожь. а его-сохрани.

Не стали мы ни мудрыми, ни старыми,
По-прежнему творим Бог знает что.
Как вдохновенно плачем под гитару мы
И под дождём гуляем без пальто.

Как веруем мы в преданность отчаянно,
И как в ответ на нежность – хороши,
И откровенны как за чашкой чая мы,
И как щедры на праздники души.

Песчинки счастья ищем мы, старатели,
Всё ждём от жизни и людей добра,
И всю ещё любовь мы не растратили,
И "завтра" всё же больше, чем "вчера".

А то, что повзрослели наши деточки,
И в суете двадцатый век угас,
А на лице - морщинок милых сеточки –
Так это всё, подружка, не про нас.

Татьяна Лернер

На белом свете и зима бела,
(и разве важно, что там, в междустрочье).
Вот человек встаёт из-за стола,
к окну подходит,
а смотреть не хочет.
Он знает дом напротив, знает сквер,
машины на обочине, парадный,
он знает, что соседский фокстерьер
гуляет в это время.
И досадно,
что ничего не скрасила зима,
не обманула и не удивила,
а только чуть пространство забелила
и, слава богу, не свела с ума.
А потому, пожалуй, повезло,
и можно жить
неспешно и подробно…
И так стоит, упёршись лбом в стекло,
и так стоит, упёршись сердцем в рёбра.
И снег идёт,
во всю собачью прыть
несётся пёс,
играют дети в сквере…

И в дверь звонят, и надо бы открыть.
А он стоит и не подходит к двери.

Елена Касьян

Смотрю – идёшь, спина сутулая.
Несёшь портфель, всё тот же, серый.
Шажки хмельные, руки снулые.
Знакомый череп облыселый
Блистает потом. Рядом – рыжая.
Немолода. Штаны – две трети.
Гребёт растоптанными лыжами.
И сумки прёт. А следом – дети.

Эк, как тебя… А я-то думала…
Да нет, не думала – звенела
Лихим дождём по ткани купола
Зонта. Рвало остервенело
Его из рук порывом ветреным
На улочке заросшей дачной,
И оголённой ивы ветви нам,
Бегущим, вслед грозили мрачно.

По ручке зонтика рука твоя
Скользила на моё запястье,
И в ливне, поделённом надвое,
Проскакивали искры счастья.
И лёгок был портфель, наполненный
Вином и снедью. Тот же, серый.
А гром гремел! Пылали молнии!
Играл оркестр! И пахло серой.

Татьяна Лернер

Беленькой бретелечкой лифчика китайского
Плечико удавлено, как большой петлёй.
Что, подружка, в стелечку? Терпкого токайского
Да с сырочком плавленым, или с коноплёй,

Или с причитаньями по всему ушедшему,
Нам до полчетвертого – пить не перепить.
Голосом маманиным: «Точно, сумасшедшая!»
Мне ль тебя одёргивать. Мне ль тебе тропить

Тропочку надёжную: женишок, замужество…
Игры в дочки-матери, нет, не для тебя.
Ты – натура сложная. И медаль «За мужество»
Ангелы припрятали и вручат, трубя,

В час, когда свободная и непокорённая,
Ты ворота райские вышибешь ногой,
Вся такая модная, одухотворённая,
С мыслями дурацкими и с душой нагой.

Ну, чего ж ты мечешься, ты ж самодостаточна!
Ну, чего ж угарно ты бредишь про петлю?
Делать, что ли, нечего? Выглядеть загадочно,
Чтоб не ждать банального «Я тебя люблю»?

Упиваться дОсмерти? Ровно в полчетвёртого
Головой в холодную воду – и идти
На вокзал, чтоб в поезде надышаться спёртого
Воздуха народного в поисках пути?

Полно! Мы ж немолоды. Жизнь почти что пройдена.
Нам грешно – оплакивать. А мечтать – смешно.
Ни ума. Ни золота. Ни мужей. Ни родины.
Гордость да токайское терпкое вино.

Татьяна Лернер

Чувства юмора – две ложки,
Перца, сахара – немножко,
Sex-а – можно килограмм,
Размешать. Пить по утрам.

Натереть моркоff на тёрке,
К ней любоff – пять ложек "с горкой",
для любителя все шесть.
Чтоб не стухло – сразу съесть.

Две таблетки – от унынья,
Два укола – от гордыни,
Клизму литра три от лени.
И ребёнка на колени.