Так вот теперь сиди и слушай -
Он не желал ей зла,
Он не хотел попасть ей в душу-
И тем лишить ее сна...
Он привозил по выходным ей сладости,
Читал с ее ладонных линий,
И он не знал на свете большей радости -
Чем называть ее по имени.
Ей было где-то 36,
Когда он очень тихо помер,
Ей даже не пришлось успеть.
В последний раз набрать его несложный номер...
Но - в первый раз - несла она ему цветы -
Две ярко-белых лилии,
В знак, что более никто, кроме него,
ТАК не называл ее по имени...
И было ей 76,
Когда ее самой не стало.
Нет - не страшила ее смерть,
Скорей - она о ней мечтала!
Бывало, знаете ли, сядет у окна,
И смотрит, смотрит, смотрит, смотрит в небо синее:
Дескать, когда умру - я встречу его там,
И вновь тогда он назовет меня по имени!
Какая, в сущности, смешная вышла жизнь,
Хотя, что может быть красивее,
Чем сидеть на облаке - и, свесив ножки вниз,
Друг друга называть по имени!

Игорь Тарасов

Мы те же дети, но с морщинками у глаз...
Порой играем в те же игры злые...
Но больше ценим выпавший нам шанс,
И берeжём свои тылы немые.
Ведь это юным нечего терять,
А мы с тобой прекрасно понимаем:
Проигранного нам не отыграть.
То, что теряем, навсегда теряем.
И не ослаб азарт в душе у нас,
Не притупилась боль от поражений,
Мы так же любим - как в последний раз.
Но только он действительно последний...

Знаешь, ум – это крест. А для женщины – ноша вдвойне. Неподъемный багаж. Даже горб. Разновидность уродства. Я боялась его. Как боятся высокого роста, выпрямляясь в окопе на каждой последней войне. Я пыталась скрывать. Я безмолвно считала до ста, зажимая слова, чтоб себя ненароком не выдать. Плюс костюмы и грим – от типичных ошибок привита. Первый взгляд констатировал факт: безупречно проста.
Все случилось само – невзначай, невпопад, наугад. Время вышло в окно. Так естественно, так аккуратно. Словно в ночь на январь задохнулись и встали куранты, чтобы кончились сны, не успевшие нас напугать. Время вышло. Тактично. Оставив смелеть тет-а-тет. На седьмом этаже. Перед шансом, рассветом и Богом. Без дороги назад. Предлагая подумать о многом, о сомнительном праве на выбор, которого нет.
Если ум – это крест, то мучительно сходят с креста. Если ум – это трап, то легко дефилируют с трапа. У меня – это трасса, опасная горная трасса. Значит, ей изначально, исходно положен фристайл. Значит, все неспроста. Впрочем, я осознала давно. С самой первой строки/откровенности/встречи/метели. С самой первой весны, равноценно святой и смертельной, а еще безнадежно счастливой и слишком родной. Осознала [тебя], ощутила, открыла - не суть. Невесомы слова, если мир в аварийном режиме. Ум - как горная трасса. Я снова стою на вершине, так цинично жива.
Расскажи, каково там, внизу?

Яна Юшина

Амурыч, падла, какого лешего?!
Ну, на хрена ты контрольный в голову?!
Хватило б сердца… А впрочем, бежево…
Нет, фиолетово… Видишь, голого
Выводят нищего… Свита крестится
С немым восторгом… Ню-ансы в фаворе…
Виват, величество! Вот и лестница –
Ведет к бессоннице… Знаем, плавали…
Король без трона, короны, мантии…
Рожденный править, не зная правила…
Его послать бы к ядрёне матери,
Чтоб эта мать его в пекле плавила…
Святая глупость – кипеть по Цельсию…
Весна вне плана явилась, сводница…
Амурыч, сволочь, отменно целится…
Осечек в марте за ним не водится…

Яна Юшина

человек надевает пальто,
чувствует, что не то,
вроде его и пальто и дом,
но как-то не эдак ему сегодня и там и в том,
он отпихивает кота, мурлычущего у ног,
кот поджимает хвост, думает: тоже мне полубог,
думает: тяжело, видать, на таких двоих,
думает: стал человеком, не узнает своих...

Одеяло не греет,
С крана ржавчина капает,
Эта бритва не бреет,
А другая - царапает,

В горле привкус металла,
В кружке кофе без сахара..
Жизнь не то, чтоб достала,
Но прядком затрахала.

Ох, немного веселья
От вчерашнегло зелия -
Только пол каруселью,
Да колотит с похмелия.

Где же вышла накладка?
Где ошибочка кроется?
Две бабульки украдкой
В баке мусорном роются

Бомж на скрипке играет
В переходе на Киевской.
Старый мир умирает
Под обтрепанной вывеской.

Новый - ярок, и сладок,
И конкретней вчерашнего,
Как реклама прокладок
От вечернего ящика.

Одни хотят собаку,
Другие - леденца,
А эта девочка хочет отца.

Бродит вроде слабого алого цветочка:
"Дядя, скажите, я - Ваша дочка?"
Бьется эхо детское сирым голубочком:
"Я Ваша дочка? Я Ваша дочка?"

Что же ты молодчик,
Вечный студент
Собственной дочке отвечаешь: "Нет"?

каких ты желаешь сказок?! очнись, царевна!
найди себе новый способ борьбы с мигренью.
на ужин сегодня романтика, соус с хреном –
способствует иммунитету от пищеваренья.

царевичи вымерли раньше, чем динозавры.
бессмысленный кофе в постель, легкий секс на завтрак.
Он просто жертвует миру излишек спермы
не упадет, не дрогнет Его изотерма.
вежливый о’ревуар с поцелуем в щеку.
сопли в подушку, как только замок защелкнут:
пятнадцать отличий любви от постельной сцены
(эксперимент провальный, но опыт ценный!)…

а жизнь утекает с каждым таким романом,
наматываясь кишками на безымянный.
…каких ты желаешь сказок?..


Ирина Парусникова

Само пройдет. Уйти, не обернуться.
Расплакаться под утро. И потом -
еще под вечер. И сносить занудство
случайных встреч. Не крепостью мой дом

покажется теперь, а голым полем! -
полынь да лебеда. "Беда, беда..."
Гулять босой по борозде из боли,
и ждать - когда само пройдет?! Когда???

Ирина Парусникова

Скупая цензура оконных штор
Оставит за кадром главное.
Снимаю пальто, миновав коридор,
Я направляюсь в ванную.

Вечер, заученный наизусть,
Строчки диктует рваные.
Знаешь, а я уже не боюсь,
Что не услышу главное…

Ирина Парусникова

Господи! Сердце – всего лишь моторчик –
А почему так швыряет и корчит?
– Это не порча?
– Это не порча.
Это проходит, но терпится молча

Екатерина Горбовская

Слушай, слушай, это же глупо – вот так надраться, чтоб всё посметь.
С вечера в сердце мерцает золото, утром в башке звенит только медь.
Если вечно с изнанки ноет, а с лицевой ещё можно терпеть -
Это не жизнь, Тэйми, это такая смерть.

Просто однажды от нас уезжают, уходят, и с кем-то живут далеко
самые наши любимые –
падают в прошлое, как в молоко.
И больше оттуда ни звука, ни строчки, ни слова - вообще, ничего!
Ты живёшь потом, а в тебе дыра – величиной с тебя самого.
Иногда ты в неё смотришь и думаешь: ого!..

Слушай, Тэйми, ведь мы потому так легко проживаем друг друга насквозь,
Что ныряем потом в эти дыры, и думаем: ладно, опять не срослось.
Не срослось, понимаешь…
А в сущности, что там срастётся, что?
Если мы изнутри простреляны в три обоймы, как решето.

Небеса нависают над нами, как анестезиологи, как врачи,
Хочешь – плачь или пой, или смейся,
хочешь - стиснув зубы, молчи.
Нас сошьют патефонными иглами, в нас проденут такие лучи,
Что за этой тонкой материей мир подмены не различит.

Ампутация прошлого, Тэйми, ампутация и - культя…
Знаешь, что самое странное?.. Что нас и таких хотят.
Золотые, бесценные люди к нам приходят, стучатся, звонят.
К нам бредут, как по минному полю, тянут руки сквозь наши печали
к нам - холодным, пустынным, выжженным…

Ну давай мы с тобой выживем!
Нас почти уже залатали.


Елена Касьян (pristalnaya)

А и всё тебе пьётся-воется,
но не плачется, хоть убей.
Твои мальчики — божье воинство,
а ты выскочка и плебей;
там за каждым такая очередь,
что стоять тебе до седин,
покучнее, сукины дочери,
вас полгорода, я один;
каждый светлый, красивый, ласковый,
каждый носит внутри ледник —
неудачники вроде нас с тобой
любят пыточки вроде них.
Бог умеет лелеять, пестовать,
но с тобой свирепеет весь:
на тебе ведь живого места нет,
ну откуда такая спесь?
Стисни зубы и будь же паинькой,
покивай Ему, подыграй,
ты же съедена тьмой и паникой,
сдайся, сдайся, и будет рай.
Сядь на площади в центре города,
что ж ты ходишь-то напролом,
ты же выпотрошена, вспорота,
только нитки и поролон!
Ну потешь Его, ну пожалуйста,
кверху брюхом к Нему всплыви,
всё равно не дождешься жалости,
облегчения и любви.

Ты же слабая, сводит икры ведь,
в сердце острое сверлецо;
сколько можно терять, проигрывать
и пытаться держать лицо.

Как в тюрьме: отпускают влёгкую,
если видят, что ты мертва.
Но глаза у тебя с издёвкою,
и поэтому чёрта с два.!!!!!!!!!!!!
В целом, ты уже точно смертница,
с решетом-то таким в груди.

Но внутри ещё что-то сердится.
Значит, всё ещё впереди .


Вера Полозкова

Такую любовь погубила,
что, видимо, буду в аду.
Такую взамен отрастила,
что в адскую дверь не пройду.
Я столько подушек вспорола
затем, чтобы несколько зим
подземные полости пола
заделывать телом твоим.
Любовь — круговая поруха,
проруха на саване дней.
…свистящие полости духа —
божественной плотью твоей.

Вера Павлова

Ах, настурции, традесканции.
Дачный домик цветет неистово.
Мы с тобой занимались танцами.
Мы цитировали Вертинского.
Пруд, уставший от посетителей,
В ярких бабочках, в ясных лилиях.
Медальончики с Нефертити, и
Золотые цепочки длинные.
"Отвернись, я поправлю лямочку..."
И от вспыхнувшей вмиг пощечины
Вкус во рту. Непременно яблочный.
"Я влюбилась. Влюбилась? Еще чего!..."
Наши бабушки в чем-то бежевом.
Под столом колено ласкать тебе.
Крем-брюле на десерт. Под Брежневым
Белый стол. Ришелье на скатерти...

Яшка Казанова

Я сольюсь с темнотой, закрывая ставни.
Чувства – бездна души, их нельзя измерить.
- Я скорее умру, чем тебя оставлю.
- Я скорее умру, чем тебе поверю.

Слез не надо. Позволь, я тебе их вытру.
Ты уходишь из сердца, а сердце бьется.
Только дверь за собою оставь открытой.
Тот, кого я впущу, в тот же день, найдется.

И, забывшись, ты вдруг преклонил колено.
В светло-серых глазах отразился вечер
- Ты так быстро найдешь для меня замену?
…я, скорее, умру, чем тебе отвечу...

Саша Бес

Дробишься, словно в капле луч.
Как кончики волос секутся –
Становишься колючей, куцей,
Собой щетинишься, как бутсой,
Зазубренной бородкой – ключ.

И расслоишься, как ногтей
Края; истаешь, обесценясь.
Когда совсем теряешь цельность –
Безумно хочется детей.

Чтоб вынес акушер рябой
Грудного Маленького Принца, –
Чтоб в нём опять соединиться
Со всей бесчисленной собой.

Чтоб тут же сделаться такой,
Какой мечталось – без синекдох,
Единой, а не в разных нектах;
Замкнуться; обрести покой.

Свыкаешься в какой-то миг
С печальной мудростью о том, как
Мы продолжаемся в потомках,
Когда подохнем в нас самих.

Вера Полозкова

Просыпаешься – а в груди горячо и густо.
Всё как прежде – но вот внутри раскалённый воск.
И из каждой розетки снова бежит искусство –
В том числе и из тех, где раньше включался мозг.

Ты становишься будто с дом: чуешь каждый атом,
Дышишь тысячью лёгких; в поры пускаешь свет.
И когда я привыкну, чёрт? Но к ручным гранатам –
Почему-то не возникает иммунитет.

Мне с тобой во сто крат отчаяннее и чище;
Стиснешь руку – а под венец или под конвой, –
Разве важно? Граната служит приправой к пище –
Ты простой механизм себя ощущать живой.

Вера Полозкова.

И когда она говорит себе, что полгода живет без драм,
Что худеет в неделю на килограмм,
Что много бегает по утрам и летает по вечерам,
И страсть как идет незапамятным этим юбкам и свитерам,
Голос пеняет ей: "Маша, ты же мне обещала.
Квартира давно описана, ты ее дочери завещала.
Они завтра приедут, а тут им ни холодка, ни пыли,
И даже еще конфорочки не остыли.
Сядут помянуть, коньячок конфеткою заедая,
А ты смеешься, как молодая.
Тебе же и так перед ними всегда неловко.
У тебя на носу новое зачатие, вообще-то, детсад, нулевка.
Маша, ну хорош дурака валять.
Нам еще тебя переоформлять".
Маша идет к шкафам, вздыхая нетяжело.
Продевает руку свою
В крыло.

Вера Полозкова

Зычным криком по горным рекам,
Пыльным облаком за абреком -
Будь всегда моим саундтреком,
Нестихающим, как прибой.
Жарким треском в печных заслонках,
Звоном капель с травинок ломких,
Будь всегда у меня в колонках,
Настоящей, живой собой.

Вера Полозкова