Цитата сообщения Anna_Livia БИБЛИОФИЛЫ-УБИЙЦЫ


За пределами полезного увлечения собирательская страсть — всегда болезнь, мания. И встречаются собиратели-маньяки, которые в жажде добычи не останавливаются ни перед нравственностью, ни перед законом. Коллекционер превращается в сеятеля зла. Порою становится вором, грабителем и — даже убийцей. Еще можно как-то объяснить ослеплением страсти такое безобразие, как кража книг. Но то, что библиофил-коллекционер из любви к книгам убивает, человеческому разумению недоступно. Отверзается ужасающая черная пропасть души, которую познать, исследовать и сделать безопасной способны разве что опытные и сильные духом психологи и психиатры. Возможно ли, что человек, влюбленный в книгу, т. е. в дух самой гуманности, воплощенный в ней, способен посягнуть на жизнь, собственными руками ввергнуть в небытие своего ближнего? Оказывается, возможно. Я расскажу вам два случая.



MAGISTER TINIUS

Иоханн Георг Тиниус родился в 1764 году. Окончил гимназию в Виттенберге и на теологическом факультете Виттенбергского университета получил диплом магистра. Подвизался на поприще преподавания, а потом был приглашен на должность священника в городок неподалеку от Лейпцига. На службе он повсюду отличался, всегда удостаивался наивысших похвал за необычайно обширные познания, усердие и высоконравственный образ жизни. Единственной страстью его было собирание книг. Библиотека Тиниуса насчитывала тридцать тысяч томов, а по другим оценкам — шестьдесят тысяч; как бы мы ни считали, по тем временам — цифры не слыханные. И библиофилом он был настоящим: книги свои любил за содержание, прочел их все и сам написал кучу теологических трактатов. Чтобы составить такую библиотеку, тощего учительского содержания и затем скромного дохода духовного пастыря было, конечно, недостаточно. Не хватило бы и тех грошей, которые в первом и во втором браке принесли в дом его жены. Тиниус, естественно же, спекулировал. Скупал целые библиотеки и дублеты продавал. У него были обширные связи с библиофилами Европы, имел он посредников даже в Соединенных Штатах. Таким образом, удалось ему собрать огромное количество денег. И все же частенько оказывался в затруднительном положении: не мог противостоять искушению и заключал договор на оптовую закупку библиотек, предназначенных для аукциона, а когда подходило время платежа, оказывался не в состоянии добыть сумму, которая бы превышала цены, назначенные конкурентами. И вот однажды утром, 28 января 1812 года, старый лейпцигский коммерсант Шмидт был найден на своей квартире с тяжелым ранением, истекающий кровью. Придя в себя, старик рассказал, что к нему явился незнакомец лет сорока, на вид — провинциальный священник, с желанием купить облигации лейпцигского городского займа. Шмидт показал ему облигацию стоимостью в 100 талеров, потом — провал; что было дальше, Шмидт не помнит. Следствие установило, что коммерсанта несколько раз с большой силой ударили по голове тяжелым предметом, о чем свидетельствовали глубокие следы, и из ящика письменного стола изъято одиннадцать облигаций лейпцигского городского займа на сумму 3000 талеров. Агенты уголовной полиции немедленно кинулись в городские банки, чтобы наложить вето на покупку этих облигаций, но было уже поздно: в одном из банков уже побывал человек лет сорока, на вид — сельский священник, и по биржевому курсу того дня обменял облигации на золотые талеры. Шмидт вскоре скончался, и следствие, как говорится, зашло в тупик. Преступник как сквозь землю провалился. Прошел год. Покушение на Шмидта уже стерлось из памяти горожан, когда 8 февраля 1813 года Лейпциг был взбудоражен известием о новом убийстве. Госпожа Кунхардт, семидесятипятилетняя вдова, рано утром отправила служанку в лавку. Вернувшись, та застала хозяйку простертой в луже крови с проломленной головой. Старуха только и успела сказать, что пришел незнакомый господин и показал ей письмо, в котором неизвестный человек просит у нее взаймы 1000 талеров, потом... что было потом?... этот господин ее чем-то ударил, чем — она не помнит. Вот и все, что удалось узнать, госпожа Кунхардт потеряла сознание и на третий день скончалась. Деньги ее оказались в целости, преступник, видно, испугался крика старухи и почел за благо поскорее унести ноги. Спрут уголовного следствия вновь протянул свои щупальца, но на этот раз не второпях, не как в случае Шмидта. Потихоньку-полегоньку, по следам показаний служанки госпожи Кунхардт, щупальца приближались к магистру Тиниусу. Служанка рассказала, что, возвращаясь из лавки, она встретилась на лестнице со знакомым ей господином — сельским магистром, который часто останавливался в гостинице, где она когда-то служила. У хозяина гостиницы узнали, что в тот день у него проживал магистр Тиниус. Преступник был выслежен и некоторое время спустя арестован и предстал перед судом. Последующие события представляют интерес главным образом для криминалистов. Находясь под следствием, Тиниус все отрицал. Непосредственных улик и в самом деле не находилось, но косвенных было более чем достаточно. Выяснилось, что Тиниус побывал в доме госпожи Кунхардт еще за день до убийства, а в день преступления его узнала служанка; почерк письма, найденного в доме, принадлежал Тиниусу; в квартире магистра обнаружили небольшой топорик с короткой рукоятью, хорошо умещавшийся в кармане плаща, рана на голове жертвы в точности повторяла контур одного из углов тыльной части топорика. Дополнением послужили письма магистра, написанные уже из тюрьмы и перехваченные полицией. С их помощью он пытался добыть себе лжесвидетелей. Одно из перехваченных писем и наносило решающий удар. “Если следствие наткнется на случай со Шмидтом, нужно сказать, что (далее шла инструкция)”,— гласило письмо. Тут же было, естественно, поднято дело об убийстве Шмидта, и против Тиниуса выдвинули второе обвинение. Но, кроме того, что в последовавшие за убийством недели Тиниус приобрел библиотеку, заплатив за нее триста луидоров наличными, выяснить ничего не удалось. Тиниус упорствовал, находил оправдание каждой улике, но состав обвинений был настолько тяжелым, что в конце концов Тиниуса осудили. Следствие, правда, несколько затянулось: приговор был вынесен через десять лет после начала дела! Между тем произошло разделение Саксонии, и городок, где проживал Тиниус, оказался в пределах Пруссии, бумаги курсировали между двумя инстанциями в двух разных странах, пока, наконец, в 1820 году не было вынесено решение в одной, а в 1823 году — в другой, высшей инстанции. От обвинения в убийстве Шмидта магистру удалось отвертеться, а за убийство госпожи Кунхардт он получил двенадцать лет. Десять подследственных лет не считались, и шестидесятилетний Тиниус должен был отсидеть еще двенадцать. Всего, таким образом, провел он в тюрьме двадцать два года. Виновен он был или нет, сейчас уже, более ста лет спустя, сказать трудно. Бесспорно то, что при таком обвинении осуждают и в наши дни. Бесспорно, однако, и то, что много раз выяснялась невиновность людей, осужденных на основании так называемых “косвенных улик”. Но как бы то ни было, представляется небезынтересным, что за время заключения Тиниус написал увесистый труд “Явление Святого Иоанна” — написал его безо всякой вспомогательной литературы, исключительно благодаря своей замечательной памяти. Библиофилом он был настоящим, книги содержались у него не только на полках, но и в голове, что самое главное.
Вышел он из тюрьмы в возрасте семидесяти одного года. Дорогой его сердцу библиотеки давно уже, конечно, не существовало: часть ее продали, часть растащили. Но за оставшиеся ему годы Тиниус написал и издал еще два теологических трактата. Скончался он в 1846 году, то есть судьба его наказала или облагодетельствовала — что из двух, зависит от точки зрения — 82 годами жизни.

БАРСЕЛОНСКИЙ ДУШЕГУБ

Магистр Тиниус был освобожден в 1835 году. По странному стечению обстоятельств, следующий, 1836 год ознаменовался кровавыми деяниями другого библиофила-убийцы. Дон Винсенте бежал из таррагонского монастыря в Барселону во времена разграбления и закрытия монастырей. Открыл в каталонской столице книжную лавку и составил вскоре ощутимую конкуренцию другим букинистам. Но библиофилом он был не таким, как магистр Тиниус. Книг дон Винсенте не читал, любил он их только за редкость. Бывший монах обладал каким-то удивительным чутьем, помогавшим ему тотчас распознать уникальность книги или рукописи и точно определить их стоимость. Но библиофила и книготорговца примирить в себе он не мог. Обычные книги дон Винсенте продавал не моргнув глазом, а за раритеты цеплялся обеими руками, и если являлся покупатель, он прилагал все возможные усилия, чтобы отговорить его от покупки книги, оставить у себя уникум во что бы то ни стало. Нового конкурента собратья по цеху приняли в штыки. Образовался заговор, на редкие книги из всякой вновь поступившей на аукцион библиотеки цены взвинчивали столь высокие, что дон Винсенте шел на попятную. И вот однажды под молоток попала библиотека одного покойного адвоката, в которой имелся уникум — первое издание указника, отпечатанное испанской типографией Пальмарт в 1482 году. Дон Винсенте потерял голову: цены, которые он назначал за книгу, перевалили уже за тысячи, но были перебиты сговорившимися конкурентами. Единственная в своем роде библиографическая редкость стала собственностью некоего Патсота, книготорговца. Но недолго радовался Патсот своей добыче. Не прошло и двух недель, как в его лавке вспыхнул пожар. От лавки остались дымящиеся руины, а от Патсота — обугленный труп. Полицейская экспертиза пришла к выводу, что несчастный, видимо, курил в кровати, заснул, от уголька сигары загорелся соломенный матрац, и пошло. Дело отправили в архив. Вскоре после этого Барселона была потрясена событиями, которые ужаснули бы и жителей современных западноевропейских городов, чего только не перевидавших с тех пор. На одной из городских окраин, в канаве, обнаружили неостывший труп сельского священника, заколотого кинжалом. Через несколько дней нашли убитым одного молодого немецкого ученого; “почерки” обоих убийств совпадали. Прошло еще немного времени, и один за другим объявилось еще девять трупов. И опять тот же почерк. Целью убийств был явно не грабеж, деньги и ценные предметы у жертв не пропали. Но бросалось в глаза, что все пострадавшие были людьми учеными. Барселонцев охватила паника. Догадки, родившиеся из слухов, сгущались в прямое обвинение. Перешептывания вызванивались в полный голос. Кто еще, как не сама святейшая инквизиция, лишенная власти, действующая втихомолку и в подполье выносящая свои кровавые приговоры, мог быть вершителем таинственных злодеяний? Ничего не отвечая на глас общественного мнения, власти тем не менее направили следствие именно по этому пути. И обычно неповоротливое бюрократическое следствие привело к неожиданным результатам, руководствуясь элементарной логикой: если в деле замешана тайная инквизиция, то одним из агентов ее является, возможно, монах-расстрига, бежавший из Таррагоны. И в доме, и в лавке дона Винсенте был произведен обыск. На одной из полок наметанный глаз комиссара выловил корешок пресловутой книги Эмерика де Жирона „Directorium inquisitorum" (Руководство для воинов инквизиции (лат.)), “Спутник инквизитора”, говоря современным языком. “След взят верный”,— подумал комиссар и сделал помощнику знак снять книгу с полки. Тот ринулся к шкафу и, в спешке промахнувшись, вынул из ряда книжку соседнюю, которая, к изумлению присутствующих, оказалась тем самым уникальным пальмартовским изданием 1482 года, что приобрел сгоревший Патсот на распродаже библиотеки покойного старика-адвоката. Следствие пошло как по маслу. Были найдены и другие следы, улики нанизывались одна на другую, и дон Винсенте, поняв, что отпираться бесполезно, признался во всем. Да, именно он поджег лавку несчастного Патсота, предварительно удушив его, и именно ради овладения уникумом Пальмарта. Первая его кинжальная жертва, сельский священник? Да, он приходил к нему за одной редкой книгой и к его, дона Винсенте, ярости согласился уплатить за этот раритет неслыханно высокую цену. Дон Винсенте выскочил из лавки за уходящим священником и попросил книгу обратно, умолял продать ему ее за цену еще более высокую, но счастливый новый владелец оставался непоколебим. Так, препираясь, вышли они на пустынное место, взбешенный дон Винсенте выхватил кинжал, священник не успел и ахнуть. “Он упал, захлебываясь кровью,— рассказывал дон Винсенте,— вторым ударом я его прикончил”. И тогда одержимый библиофил как с цепи сорвался. Случай открыл путь к системе. Система же требовала тактики, которую дон Винсенте и разработал с хитростью, присущей маньякам в буйном состоянии: коль скоро так глупы клиенты, не понимают, что редкости так легко не даются, он, дон Винсенте, поступит просто. Под любым предлогом выйдет с книгой в комнату за стенкой и вырвет две-три страницы; дома покупатель нехватку обнаружит и принесет обратно драгоценность; оно, конечно, так и будет, ну а вдруг иначе повернется, клиент забудет, не посмотрит дома книгу...— нет, лучше, как в тот раз, наверняка: заманить за стенку и там кинжалом наказать мерзавца; а труп? — труп завернуть и ночью вынести, свалить куда-нибудь в канаву на окраине... На допросе судья поинтересовался, что привело дона Винсенте к такому чудовищному душегубству? Как оказался он способен лишить жизни стольких людей?

— Люди смертны. Рано или поздно господь призовет к себе всех. А хорошие книги бессмертны и заботиться нужно только о них,— ответил дон Винсенте со спокойствием мудреца, познавшего высшую истину.

В правильности своих действий он был убежден. В ходе следствия он сохранял необычайное спокойствие, которое изменило ему лишь на суде, при вынесении приговора. Защитник его, который, казалось, адвокатом родился, стремился доказать, что само по себе признание — еще не достаточное доказательство виновности. Для вынесения приговора необходимы вещественные улики, а таковых не имеется. В доме дона Винсенте была, правда, найдена инкунабула пальмартовского издания 1482 года, но из этого еще не следует, что это и есть экземпляр Патсота, жертвы пожара.

— Эта книга — уникум,— возразил обвинитель.

— Нет, не уникум,— парировал адвокат.— Пожалуйте, вот один из парижских букинистических каталогов, здесь объявлен еще экземпляр. А где есть два экземпляра, возможен и третий, и этим третьим, возможно, и был экземпляр, изъятый у дона Винсенте. Но адвокатские уловки не помогли, и дона Винсенте приговорили к смертной казни. И тогда убийца горько разрыдался. Судья счел это подходящей минутой для того, чтобы выжать из обреченного слова раскаяния, и в велеречивых выражениях обратился к нему с вопросом: осознал ли он всю тяжесть совершенных преступлений? Сломленный дон Винсенте кивнул.

— Над судом земным есть еще один, высший суд, милосердие которого воистину неизбывно. Обратитесь же душою к нему в последний ваш час! — ободренный, продолжил судья. Дон Винсенте покачал головой.

— Не поможет он мне. Я — жертва чудовищнейшей ошибки: мой экземпляр не уникум! И пошел на гарроту, отказавшись от исповеди.

(c) И. Рат-Вег

В оформлении статьи использована фотография первой английской почтовой марки "Черный пенни", которая украсила бы любую коллекцию филателиста (не обязательно маньяка!).