Такой Праздник забыть нельзя... Он весь -сама память наша. Память о трудной Победе Добра над изворотливым и ненасытным, темным злом человеческой души.

Встретила на просторах инета ,в ЖЖ интересное мнение. Заставило задуматься. Кому интересно, приглашаю прогуляться по ссылке . http://al391.livejournal.com/4682031.html
Пожалуй ,я могу согласится с мыслями автора почти полностью. Более того, я там попыталась высказать свою точку зрения на причину ЭТОЙ БЕДЫ. Считаю причиною недостаток культуры. Настоящей культуры, глубоко понятой ,и прочувствованной, как своей. Культуры, которая формирует внутренний мир человека, и там ,изнутри нами управляет. Культура , это не знание каких-то модных брендов. Сейчас чувствую, что подхожу к такой теме, с которой не справится мне с моим образованием (мы все учились понемногу , чему ни будь, и как ни будь/Пушкин А.С./) поэтому я себе в союзники Гоголя выбрала. Николая Васильевича. Есть у великого классика замечательная повесть- «Портрет» . Если кому интересно , прошу полностью познакомится! http://az.lib.ru/g/gogolx_n_w/text_0110.shtml
Не пожалеете! Шедевр. Вот, например, как писатель интересно различает настоящее в искусстве от ненастоящего (так и хочется назвать это ненастоящее, перфомансом!)))

("Что это? - невольно вопрошал себя художник. - Ведь это, однако же, натура, это живая натура; отчего же это странно-неприятное чувство? Или рабское, буквальное подражание натуре есть уже проступок и кажется ярким, нестройным криком? Или, если возьмешь предмет безучастно, бесчувственно, не сочувствуя с ним, он непременно предстанет только в одной ужасной своей действительности, не озаренный светом какой-то непостижимой, скрытой во всем мысли, предстанет в той действительности, какая открывается тогда, когда, желая постигнуть прекрасного человека, вооружаешься анатомическим ножом, рассекаешь его внутренность и видишь отвратительного человека? Почему же простая, низкая природа является у одного художника в каком-то свету, и не чувствуешь никакого низкого впечатлениям; напротив, кажется, как будто насладился, и после того спокойнее и ровнее все течет и движется вокруг тебя? И почему же та же самая природа у другого художника кажется низкою, грязною, а между прочим, он так же был верен природе? Но нет, нет в ней чего-то озаряющего. Все равно как вид в природе: как он ни великолепен, а все недостает чего-то, если нет на небе солнца".)


Краткое содержание повести таково, что художник променивает свой талант на деньги и дешевый успех. И вот выдержки, которые не могу не процитировать, до чего в них всё точно и глубоко раскрыто. Мы ,сегодня, в нашем обезценином мире совершенно не способны так выразить душу.
Еще цитата!


«Во все эти дни обычная работа ему не шла вовсе на ум. Он только приготовлялся и ждал минуты, когда раздастся звонок. Наконец аристократическая дама приехала вместе с своею бледненькою дочерью. Он усадил их, придвинул холст уже с ловкостью и претензиями на светские замашки и стал писать. Солнечный день и ясное освещение много помогли ему. Он увидел в легоньком своем оригинале много такого, что, быв уловлено и передано на полотно, могло придать высокое достоинство портрету; увидел, что можно сделать кое-что особенное, если выполнить все в такой окончательности, в какой теперь представлялась ему натура. Сердце его начало даже слегка трепетать, когда он почувствовал, что выразит то, чего еще не заметили другие. Работа заняла его всего, весь погрузился он в кисть, позабыв опять об аристократическом происхождении оригинала. С занимавшимся дыханием видел, как выходили у него легкие черты и это почти прозрачное тело семнадцатилетней девушки. Он ловил всякий оттенок, легкую желтизну, едва заметную голубизну под глазами и уже готовился даже схватить небольшой прыщик, выскочивший на лбу, как вдруг услышал над собою голос матери. "Ах, зачем это? это не нужно, - говорила дама.- У вас тоже... вот, в некоторых местах... как будто бы несколько желто и вот здесь совершенно как темные пятнышки". Художник стал изъяснять, что эти-то пятнышки и желтизна именно разыгрываются хорошо, что они составляют приятные и легкие тоны лица. Но ему отвечали, что они не составят никаких тонов и совсем не разыгрываются; и что это ему только так кажется. "Но позвольте здесь в одном только месте тронуть немножко желтенькой краской", - сказал простодушно художник. Но этого-то ему и не позволили. Объявлено было, что Lise только сегодня немножко не расположена, а что желтизны в ней никакой не бывает и лицо поражает особенно свежестью. краски.»)

И далее. Все как будто из нашей жизни)))


Художнику было лестно слышать о себе такие слухи. Когда в журналах появлялась печатная хвала ему, он радовался, как ребенок, хотя эта хвала была куплена им за свои же деньги. Он разносил такой печатный лист везде и, будто бы ненарочно, показывал его знакомым и приятелями, и это его тешило до самой простодушной наивности. Слава его росла, работы и заказы увеличивались. Уже стали ему надоедать одни и те же портреты и лица, которых положение и обороты сделались ему заученными. Уже без большой охоты он писал их, стараясь набросать только кое-как одну голову, а остальное давал доканчивать ученикам. Прежде он все-таки искал дать какое-нибудь новое положение, поразить силою, эффектом. Теперь и это становилось ему скучно. Ум уставал придумывать и обдумывать. Это было ему невмочь, да и некогда: рассеянная жизнь и общество, где он старался сыграть ролъ светского человека, - все это уносило его далеко от труда и мыслей. Кисть его хладела и тупела, и он нечувствительно заключился в однообразные, определенные, давно изношенные формы. Однообразные, холодные, вечно прибранные и, так сказатъ, застегнутые лица чиновников, военных и штатских не много представляли поля для кисти: она позабывала и великолепные драпировки, и сильные движения, и страсти. О группах, о художественной драме, о высокой ее завязке нечего было и говорить. Пред ним были только мундир, да корсет, да фрак, пред которыми чувствует холод художник и падает всякое воображение. Даже достоинств самых обыкновенных уже не было видно в его произведениях, а между тем они все еще пользовались славою, хотя истинные знатоки и художники только пожимали плечами, глядя на последние его работы. А некоторые, знавшие Чарткова прежде, не могли понять, как мог исчезнуть в нем талант, которого признаки оказались уже ярко в нем при самом начале, и напрасно старались разгадать, какие образом может угаснуть дарованье в человеке, тогда как он только что достигнул еще полного развития всех сил своих. Но этих толков не слышал упоенный художник. Уже он начинал достигать поры степенности ума и лет; стал толстеть и видимо раздаваться в ширину. Уже в газетах и журналах читал он прилагательные: "почтенный наш Андрей Петрович", "заслуженный наш Андрей Петрович". Уже стали ему предлагать по службе почетные места, приглашать на экзамены, в комитеты. Уже он начинал, как всегда случается в почетные лета, брать сильно сторону Рафаэля и старинных художников, - не потому, что убедился вполне в их высоком достоинстве, но потому, чтобы колоть ими в глаза молодых художников. Уже он начинал, по обычаю всех, вступающих в такие лета, укорять без изъятья молодежь в безнравственности и дурном направлении духа. Уже начинал он верить, что все на свете делается просто, вдохновенья свыше нет и все необходимо должно быть подвергнуто под один строгий порядок аккуратности и однообразья. Одним словом, жизнь его уже коснулась тех лет, когда все, дышащее порывом, сжимается в человеке, когда могущественный смычок слабее доходит до души и не обвивается пронзительными звуками около сердца, когда прикосновенье красоты уже не превращает девственных сил в огонь и пламя, но все отгоревшие чувства становятся доступнее к звуку золота, вслушиваются внимательней в его заманчивую музыку и мало-помалу нечувствительно позволяют ей совершенно усыпить себя. Слава не может дать наслажденья тому, кто украл ее, а не заслужил; она производит постоянный трепет только в достойном ее. И потому все чувства и порывы его обратились к золоту. Золото сделалось его страстью, идеалом, страхом, наслажденьем, целью. Пуки ассигнаций росли в сундуках, и как всякий, кому достается в удел этот страшный дар, он начал становиться скучным, недоступным ко всему, кроме золота, беспричинным скрягой, беспутным собирателем и уже готов был обратиться в одно из тех странных существ, которых много попадается в нашем бесчувственном свете, на которых с ужасом глядит исполненный жизни и сердца человек, которому кажутся они движущимися каменными гробами с мертвецом внутри наместо сердца. Но одно событие сильно потрясло и разбудило весь его жизненный состав. В один день увидел он на столе своем записку, в которой Академия художеств просила его, как достойного ее члена, приехать дать суждение свое о новом, присланном из Италии, произведении усовершенствовавшегося там русского художника. Этот художник был один из прежних его товарищей, который от ранних лет носил в себе страсть к искусству, с пламенной душой труженика погрузился в него всей душою своей, оторвался от друзей, от родных, от милых привычек и помчался туда, где в виду прекрасных небес спеет величавый рассадник искусств, - в тот чудный Рим, при имени которого так полно и сильно бьется пламенное сердце художника. Там, как отшельник, погрузился он в труд и в не развлекаемые ничем занятия. Ему не было до того дела, толковали ли о его характере, о его неумении обращаться с людьми, о несоблюдении светских приличий, о унижении, которое он причинял званию художника своим скудным, нещегольским нарядом. Ему не было нужды, сердилась ли или нет на него его братья. Всем пренебрегал он, все отдал искусству. Неутомимо посещал галереи, по целым часам застаивался перед произведениями великих мастеров, ловя и преследуя чудную кисть. Ничего он не оканчивал без того, чтобы не поверить себя несколько раз с сими великими учителями и чтобы не прочесть в их созданьях безмолвного и красноречивого себе совета. Он не входил в шумные беседы и споры; он не стоял ни за пуристов, ни против пуристов. Он равно всему отдавал должную ему часть, извлекая изо всего только то, что было в нем прекрасно, и наконец оставил себе в учители одного божественного Рафаэля. Подобно как великий поэт-художник, перечитавший много всяких творений, исполненных многих прелестей и величавых красот, оставлял наконец себе настольною книгой одну только "Илиаду" Гомера, открыв, что в ней все есть, чего хочешь, и что нет ничего, что бы не отразилось уже здесь в таком глубоком и великом совершенстве. И зато вынес он из своей школы величавую идею созданья, могучую красоту мысли, высокую прелесть небесной кисти. Вошедши в залу, Чартков нашел уже целую огромную толпу посетителей, собравшихся перед картиною. Глубочайшее безмолвие, какое редко бывает между многолюдными ценителями, на этот раз царствовало всюду. Он поспешил принять значительную физиономию знатока и приблизился к картине; но, боже, что он увидел! Чистое, непорочное, прекрасное, как невеста, стояло пред ним произведение художника. Скромно, божественно, невинно и просто, как гений, возносилось оно над всем. Казалось, небесные фигуры, изумленные столькими устремленными на них взорами, стыдливо опустили прекрасные ресницы. С чувством невольного изумления созерцали знатоки новую, невиданную кисть. Все тут, казалось, соединилось вместе: изученье Рафаэля, отраженное в высоком благородстве положений, изучение Корреджия, дышавшее в окончательном совершенстве кисти. Но властительней всего видна была сила созданья, уже заключенная в душе самого художника. Последний предмет в картине был им проникнут; во всем постигнут закон и внутренняя сила. Везде уловлена была эта плывучая округлость линий, заключенная в природе, которую видит только один глаз художника-создателя и которая выходит углами у копииста. Видно было, как все извлеченное из внешнего мира художник заключил сперва себе в душу и уже оттуда, из душевного родника, устремил его одной согласной, торжественной песнью. И стало ясно даже непосвященным, какая неизмеримая пропасть существует между созданьем и простой копией с природы. Почти невозможно было выразить той необыкновенной тишины, которою невольно были объяты все, вперившие глаза на картину, - ни шелеста, ни звука; а картина между тем ежеминутно казалась выше и выше; светлей и чудесней отделялась от всего и вся превратилась наконец в один миг, плод налетевшей с небес на художника мысли, миг, к которому вся жизнь человеческая есть одно только приготовление. Невольные слезы готовы были покатиться по лицам посетителей, окруживших картину. Казалось, все вкусы, все дерзкие, неправильные уклонения вкуса слились в какой -то безмолвный гимн божественному произведению. Неподвижно, с отверстым ртом стоял Чартков перед картиною, и наконец, когда мало-помалу посетители и знатоки зашумели и начали рассуждать о достоинстве произведения и когда наконец обратились к нему с просьбою объявить свои мысли, он пришел в себя; хотел принять равнодушный, обыкновенный вид, хотел сказать обыкновенное, пошлое суждение зачерствелых художников, вроде следующего: "Да, конечно, правда, нельзя отнять таланта от художника; есть кое-что; видно, что хотел он выразить что-то; однако же, что касается до главного..." И вслед за этим прибавить, разумеется, такие похвалы, от которых бы не поздоровилось никакому художнику. Хотел это сделать, но речь умерла на устах его, слезы и рыдания нестройно вырвались в ответ, и он как безумный выбежал из залы.)


Как видите, художник погибает в страшных муках, когда понимает, ЧТО В ЖИЗНИ НАСТОЯЩЕЕ! Но, если он погибает, если он вообще способен осознать, что он потерял! Значит, художник был настоящий. Большинство современных его коллег благополучно здравствуют и процветают, променяв талант на деньги. И в ус не дуют , смотрят на нас нагло и презрительно с телевизионных экранов. Они символы успеха! А ведь это всё не то! Их бы к Гоголю на перевоспитание. Мысли эти печальные посетили меня несколько дней назад, когда в наших рядах снова стали распространять видео с концерта С. Михайлова. Где наш Артист , так же как и все остальные, пришел поклониться золотому тельцу. Пришли они к дутой фигуре, денежному мешку. Ни какого там таланта, и самобытности нет! Стыдно за Филиппа! Очень… Жалко я не могу ему послать ссылку на повесть «Портрет». Читайте классику, господа… Нам там ВСЁ ДАВНО ОБЪЯСНИЛИ!

Они там спорят... Как нужно оформлять детские книги. И еще Артиста нашего вспоминают, как- будто Филипп к их безвкусице имеет отношение. Наверное, именно такую позицию знаменитый философ А. Круглов обозначает, как "салонный дебил". Знаний и образования предостаточно, но думать не умеют. Эх... Что поделаешь? Толпа...

Захотелось им показать немного другой пример иллюстрации, когда есть собственный стиль и душа художника. Здесь представлена только часть книг. Потом другие найду. Когда буду в книжном шкафу убираться... Работа эта очень трудоёмкая на нее особый настрой нужен...
Безгранично благодарна судьбе за то, что у меня был такой крестный. Мы с сестрами выросли на книжках иллюстрированных им. И вообще в окружении живых картин, которые делали большой дом бабушки и дедушки необыкновенно загадочным и наполненным разными сказками, грустными пейзажами, и говорящими портретами! Портрет- это вам не фотография! Он живой и его можно бояться. Всё это так понятно в детстве.
В память, и с глубокой благодарностью делаю этот пост. Моему дядюшке Николаю Ивановичу Брюханову посвящаю. Сейчас , в канун большого Праздника будут мои слова уместны и желаемы для слышащих. Он прошел две страшные войны. И вот какие светлые были у художника мысли! Николай Иванович иллюстрировал множество детских книг. Он был человеком с молодыми глазами, светящимися изнутри искорками доброго юмора и благожелательности ко всем. Очень внимательно рассматривали эти глаза мир, пристально, можно сказать.
И вот что они видели!
[COLOR=crimson]

Сегодня ночью мне вспомнились строки- "Пламенем внутри я освещаю темноту твоих ночей. Не перегорит, я это знаю, сердце в тысячу свечей." Причем,именно"я это знаю". Потому что ОН,ЭТО , непременно знает Так и живу с этими строками целый день, а если серьёзно посмотреть- уже много лет. Чувства замечательные, искренние, и трогательные. И не знаю, как спасибо сказать? Все слова ненастоящими кажутся, перед чувствами... Пусть ОН просто всегда будет, всё преодолевает, и всем нам помогает пройти своим нелегким жизненным путем! Да, здравствует Артист! Да, здравствует,и побеждает!
(скоро 1 мая, меня немного в другую окраску вводит, в бравурную.))))

1.


2.


3.

Когда то в Советском Союзе такие песни часто звучали. Особенно по праздникам. И тут Методие Бужор. Как он всё же на Магомаева похож! Манера... Характерный жест рукой вперед! Всё повторяется в жизни. Жалко, я до повторения Филиппа Киркорова не доживу.))) Чтобы был Киркоров без влияния Пугачевой. Эх! Какой бы самобытный он тогда был бы! Другое ему нужно влияние... Недавно в маленьком интервью Русскому радио снова, как заученный урок повторял слова Пугачевой. Цитата из классики вспомнилась- "В мои лета не должно сметь, свои суждения иметь". Попал Филипп на всю жизнь под влияние сильной женщины. Не было бы этого пагубного влияния, пел бы сейчас в оперетте , и как Методие , с кубанским хором! Красота! Поют , заслушаешься. Соскучилась по русской песне. Спасибо ,сестра из Австрии присылает. Ностальгирует она. Согласна с ней. Россию , вообще хорошо любить из Европы, как наши классики делали. Оттуда наша неустроенная и запущенная страна такой милой кажется!

Манера этого исполнителя очень мне напоминает Муслима Магомаева, когда-то мною очень любимого.

http://alkruglov.narod.ru/jealousy.html
Ревность, эгоизм, эгоцентризм


Эгоизм растет из эгоцентризма: первобытного, дикарского ощущения индивидуумом самого себя – единственным воистину одушевленным и значимым существом в универсуме, для которого все прочие индивидуумы – лишь благоприятные или неблагоприятные обстоятельства, о самостоятельной ценности и равноправии которых первобытный человек не способен даже задуматься. Эгоизм только делает эту установку сознательной: хотя другие и существуют, но они пускай заботятся о себе сами, а для меня значим только я один, соответственно я и действую. – Из него же, из эгоцентризма, вырастает собственничество, которому посвящена предыдущая рубрика: другой для меня есть лишь то, что он дает мне, все прочее в нем лишнее, ненужное и такое, которое лучше всего было бы вообще уничтожить. А злостная ревнивость есть одно из проявлений собственничества. – Вот таким «родством» и связаны ревность и эгоизм.

Добавлю к этому, что если эгоизм – это убежденное предпочитание себя, в ущерб всякой совместности, то злостная ревность – это «сверхэгоизм»: вроде бы борьба за совместность, но только по типу «поглощения», потребления-истребления, а не равноправия.


Ревность, самолюбие, честь


Вообще, вопрос обладания для примитивной души – это вопрос ее самолюбия; ведь именно за свои обладания, за свои имущество и преимущества, дикарь (дикарь в нас) себя и уважает, и ценит. Соответственно и для примитивного социального сознания вопрос обладаний индивидуума – это вопрос его чести (относительного достоинства) в социуме. Если духовно развитый человек может лишиться всего, и это никак не затронет ни его самолюбия, ни его чести, то примитив вместе с потерей своих владений теряет и честь, и терпит муки самолюбия. – Так вот, в ревности, как в инстинкте еще животном, человек психически совершенно примитивен. Отстаивая свои обладания, свои партнерские права (точнее, свою власть над партнером), он отстаивает самого себя – свое самолюбие. Или, в социальном выражении – стоит за свою «честь». Ее именно, «честь», отстаивал, по своему представлению, и Отелло.

Подозревая, что партнер изменяет, ревнивцы почти непременно терзают себя невольно воображаемыми картинками, как тот с любовником/любовницей над ним смеются (хотя сами изменники находились бы в общем-то в не менее смешном положении.) Кстати, выражение: «наставлять рога» – видимо значит «делать человека, незаметно для него, смешным, вроде как пристроить сзади рожки». Так оно, конечно, потому, что в дело входит самолюбие. Ведь насмешка над кем-то – специфическое преступление только против его самолюбия, она-то, при задетом самолюбии, и подозревается, хоть и без причины.

Характерно, что ревнивые люди часто выходят из себя, когда им указывают на их ревность. Нередко ревность пытаются, пока только могут, скрывать, маскируя ее проявления под какие-то другие претензии. (Практический совет: в случае слишком уж нелепых претензий, попробуйте поискать под ними ревность.) Но не думаю, что это потому, чтобы ревнивцы стыдились этого своего свойства как такового. Дело видимо в другом: признаться в травме своему самолюбию – значит нанести самому себе еще большую травму; в задетом самолюбии не сознаются и не признаются. Мы имеем тут лишний признак того, что ревность и самолюбие близнецы-братья.

Еще характерная деталь: очень обычная реакция на предполагаемую измену – изменить самому (реакция, кажется, в основном женская). Здесь также очевидно, что это реакция – отнюдь не травмированной любви, а уязвленного самолюбия.

Очень самолюбив был, кстати, Пушкин (о котором здесь часто упоминается, в нашем контексте). И, что конечно же неслучайно, полностью принимал дикий институт дуэли (увы!) – апофеоз так понимаемой чести.

Итак, для ревности, обнаруженная измена – это не столько не травма любви (беда), сколько травма самолюбию (обида). Иначе, как говорилось, ревность была бы печалью, а не ненавистью. Любовь, для ревнивца, чтобы ревновать, ведь не столь и обязательна – достаточно одной лишь своей сексуальной претензии. В этом проявляется первобытный эгоцентризм инстинкта ревности («имею значение только я, другие – предмет моего удовольствия или неудовольствия»); эгоцентризм, из которого вырастают и собственничество, и деспотизм, как формы обесценения чужой личности. Для нашего темного подсознательного существуют в мире лишь Я и мое место в нем, коль скоро мне приходится в нем себя отстаивать, – мое самолюбие. Так что и в моей (эгоцентрика) любви главное – мое обладание, которое и составляет основу моего самолюбия.

Кажется, с этим более или менее ясно.

Конечно, правда и то, что наибольшую обиду – травму самолюбию, которого никто не может быть лишен – способны нам нанести именно те, кого мы любим. То есть измена любимого, как всякая обида со стороны близкого человека, травмирует нас особо. Но, так или иначе, реакция на такую обиду – не агрессия. Об этом уже говорилось. Реакция же настоящего ревнивца, напротив, похожа как раз на ту обиду, которую может нанести нам именно чужой и вполне сам по себе нам безразличный человек: ах, так он втерся в доверие для того чтобы надуть, обмануть, обокрасть! Он должен быть наказан! Следует – месть!

Снова напомню, что высокий синоним самолюбия – «честь». Честь – это социальный аспект самолюбия. Если за самолюбие бороться человек сам хочет, за честь – как будто бы прямо обязан! Потому-то для самооправдания, если ревнивый все-таки испытывает в нем потребность, эта категория прямо необходима. – Его-то – самолюбие или так понимаемую (по дикарски) честь – и оберегает ревность, когда оберегает свою собственность.


Ревность и любовь: как они связаны?



…Я помню, как в детстве, когда физиологическая (животная, представленная в инстинктах) сторона любовных отношений для меня еще не существовала, но я уже влюблялся, меня смущали злые выбросы ревности в поведении любящих (наблюдаемые в то время, например, в кино). Как когда, скажем, в «Небесном тихоходе» герой Крючкова пел такие теплые слова «над милым порогом / качну серебряным / тебе крылом», и вдруг, хоть и с шутливой интонацией: «следить буду строго , мне сверху видно все / ты так и знай!» – Такая мелкая и обидная гадость, такое низкое недоверие – ну, спрашивается, откуда и зачем?.. Хорошо еще, что мне в то время не попалось «казачье» стихотворение Пушкина, кончающееся словами «…я люблю свою хозяйку, / часто думал я об ней / и берег свою нагайку». Я бы замучил взрослых недоумениями…

Впрочем, это отступление; сочтем, что любовь – дело взрослое.

Итак. Считается, что ревность – верный признак любви. Злобные укусы ревности даже способны растрогать их жертву, поскольку говорят о том, что кусающий к укушенному во всяком случае неравнодушен; в общем, «ревнуй меня, ревнуй» – как поется в одной итальянской песне, или, как в «Кубанских казаках»: «и горьки мне, горьки твои упреки» (несправедливо-ревнивые), «но ты и дорог мне такой» и т.д., и т.д., в бесконечном множестве вариантов. Возможно, даже «не бьет, значит не любит» относится сюда же (ревнивому ведь свойственно именно «бить», физически или морально, то есть обеспечивать верность партнера не любовью, а насилием).

Факт состоит лишь в том, однако, что поведение любимого, по которому можно судить о его ответной любви, для любящего не может быть безразлично. Так что ревность действительно может свидетельствовать о половом неравнодушии (остережемся все-таки говорить определенно – о любви).

Но, если любимый любящему взаимностью не отвечает, реакция любящего – отнюдь не обязательно ревность! Иначе бы мы ничего не знали о бесконечно трогательных историях неразделенной любви, где ревности не было вовсе никакого места! И даже великий ревнивец, великий поэт поднялся однажды аж до такого чувства, как: «я вас любил так искренне, так нежно / как дай вам Бог любимой быть другим»…

Скажу еще, что не ревнивый человек – это не тот, которому «все равно». А тот, кто не пачкает любовь подозрениями, и вполне непосредственно ощущает так, что в любом случае злоба и насилие ничего в отношениях решать не способны.

В общем, между любовью и ревностью какие-то взаимосвязи действительно имеются, но только далеко не однозначные и не прямые.

Попробуем вкратце проследить за этими связями. Итак. –

Главное очевидно: любовь это все таки любовь (желание добра), а ревность – ненависть (недоверие и злость). Если ревность и может быть в чем-то отождествлена с любовью, то это, словами афориста Аркадия Давидовича, «любовь ненавистью»…

Любовь – это высшая степень признания чужой личности, во всей ее уникальности (непохожести) и свободе. Любовь не то что уважает – оно именно обожает личность любимого. Его несходства и неожиданно раскрывающиеся черты она обнаруживает с интересом и радостью. Ревность, напротив – не может терпеть именно свободы в другой личности, свободы его воли, как постоянного и неизбывного источника тревоги, неизбывной опасности для так понимаемой взаимности. Кстати, тут ревность нередко выходит за пределы чисто половой сферы и прямо впадает в обычный деспотизм – готова поглотить, как хорошо известно, всякую свободу партнера, всякую его жизнь, которую ревнивец почему-то не может или не желает с ним разделить: готова убить его собственные интересы, вкусы, увлечения. Например, как показано в одном фильме, так угнетало некую жену увлечение мужа скрипкой; или, в менее прославленном случае, это была коллекция книг, которую по требованию супруги коллекционера надо было периодически портить, продавая самая ценное ради каких-то выдуманных хозяйских нужд. (Эта же женщина, вообще как будто вполне здравая и положительная, встречала мужа кулаками и любыми подручными средствами, если тот задерживался на работе хоть на четверть часа; ее не могло остановить даже присутствие посторонних). – Если деспотизм и может быть назван любовью, то лишь в том же смысле, что, скажем, и садизм.

На практике, кажется, выходит так, что ревность стремится изничтожить в любимом те самые свойства, которые в свое время и вызвали любовь.

Можно добавить, что если отношение любви к любимому выражается в известной формуле: «хорошо, что ты есть (даже если не мой/моя)», то отношение ревности к ее жертве – «если не мой/моя, то лучше бы тебя не было (лучше умри)»; «не доставайся ж никому!».

Возможно, впрочем – и это как раз наиболее обычный типичный случай – когда вместе идут и настоящая любовь, и возбужденный ею (ее сексуальной претензией) автономный инстинкт ревности, и оба чувства проявляются одновременно и прямо друг другу противоположно. Жертвенное и альтруистическое чувство любви возбуждает независимое от него темное, собственнически-деспотическое чувство ревности, и образуют ту странную смесь, которая всем нам так хорошо известна. Но в главном, любовь остается сама по себе, а ревность – сама по себе. – Если здесь нужны мои рекомендации, вот они: все-таки, если человек уже достоин этого звания, темный инстинкт не должен им управлять, или по крайней мере получать рефлексивную оценку и, если того требует справедливость, подавляться.

(Ибо, думаю, от дурной ревности распадается больше любовных и семейных союзов, чем даже от реальных измен.)


(Чем больше знакомлюсь с высказываниями, мыслями этого замечательного ученого, тем острее чувствую, что в старших классах школы необходимо знакомить подростков с основами философии. Разными взглядами на человека и его поступки, на мир души и мыслей.непременно нужно помочь человеку разобраться в самом себе. Если воспитание и образование при помощи искусства, когда оным считается хулиганство "пусек", действительно может нанести неокрепшей душе только вред, то классическая литература и философия (современная,в том числе) просто необходимы,как воздух!)