Лучше Хайдеггера не скажешь:


«Советский премьер-министр заявил в начале января этого года о русской космической ракете: мы первые в мире, кто проложил путь по небу от Земли до Луны. По этому поводу одна из больших западногерманских газет заметила в первой же фразе своей передовой: «Никто не в состоянии опровергнуть хвастливые слова Никиты Хрущева о том, что Советскому Союзу первому удалось проложить путь по небу от Земли к Луне».
Автор передовицы прав, когда говорит, что «опровергнуть» такие слова «не способен никто». Однако при чем тут опровержение? Для начала мы обязаны продумать заявление Никиты Хрущева, имея в виду то положение вещей, о котором не думает он сам: таких «Земли» и «Неба» не бывает в смысле творчески-поэтического жительствования человека на этой земле. Ракетой достигается лишь одно — техническое осуществление того самого, что в течение трех столетий со все большей решительностью и исключительностью составлялось в качестве природы, такой-то природы, и что теперь поставляется как всемирный, межзвездный постав. Траектория ракеты предает забвению «Небо и Землю». То, между чем она движется, — и не то, и не другое. И передовица должна была бы начинаться так: лишь немногие, — а те лишены власти, — были бы в наши дни в состоянии и не возражали бы против того, чтобы мыслить, а, мысля, постигать то, что с этим изменением мира не «начинается новая эпоха», а напротив, эпоха уже существующая загоняется в самый крайний угол своего завершения.



…Не позабыть бы до времени слова Ницше (XIII, 75), относящиеся к 1886 году: «Опровержение Бога — опровергнут, собственно, лишь моральный Бог» «

Мартин Хайдеггер
ЗАПИСКИ ИЗ МАСТЕРСКОЙ
 

Ниже мы прояснили, насколько ответственно быть русским.

 

Обратимся к евреям.

 

Марсель Пруст родился в Париже 10 июля 1871 года в состоятельной семье: его отец, Адриан Пруст — профессор медицинского факультета, а мать, Жанна Вейль — дочь еврейского биржевого маклера.
Пруст был гомосексуалом.
В годы Первой мировой войны субсидировал содержание публичного дома для гомосексуалов.
В конце каждой программы "Познер", её ведущий Владимир Познер задаёт приглашённому несколько вопросов из "Опросника Пруста" http://ru.wikipedia.org/wiki/Опросник_Марселя_Пруста
http://ru.wikipedia.org/wiki/Пруст,_Марсель
Владимир Владимирович Познер (1 апреля 1934, Париж) — первый президент Академии российского телевидения (1994—2008).
Появился на свет в Париже, у пары — еврейского эмигранта из России Владимира Александровича Познера (1908—1975) и француженки Жеральдин Люттен (1910—1985).
Награды:
Орден «За заслуги перед Отечеством» IV степени (27 ноября 2006) — за большой вклад в развитие отечественного телерадиовещания и многолетнюю плодотворную деятельность
Орден Почёта (3 декабря 1999) — за заслуги в области культуры и в связи с 75-летием радиовещания в России
Орден Дружбы народов (29 марта 1994) — за плодотворную творческую работу на телевидении и радиовещании, большой личный вклад в развитие демократических процессов в России и укрепление дружественных связей между народами
Многократный лауреат ТЭФИ, в 2009 г. был удостоен премии «За личный вклад в развитие Российского Телевидения»
http://ru.wikipedia.org/wiki/Познер,_Владимир_Владимирович#cite_ref-18

РУСИЗМЫ В АРАБСКОМ
Мы точь-в-точь двойной орешек под единой скорлупой
Пушкин А.С. "Подражание арабскому"

От докторов филологических наук в мой адрес поступило обвинение меня в том, что я арабизирую русский язык. Отвечаю. Все немотивированные русские слова и выражения (без исключения) объясняются арабскими корнями, т.е. мотивация всего, что непонятно в русском языке, находится в арабском. Ну ничего с этим не поделаешь. Это просто эмпирический факт. <...> я пошел дальше и дошел до того, что стал "русифицировать" арабский язык. Русский язык "арабизирую", а арабский – "русифицирую".
...Приведу примеры. Арабскую графику я не стану употреблять намеренно, уж слишком большая нагрузка на ум докторов от филологии.
Всем известное арабское название священной книги ислама – КОРАН. Если считать, что оно арабское, тогда получается "чтиво". Но прочтем его по-русски, получится НАРОК. Это по-русски "завет" (см. словарь Даля). Сами арабские богословы говорят, что Бог (Аллах) вначале дал Ветхий Завет, но евреи исказили его текст, тогда Бог послал свою книгу христианам. Те тоже не совсем поняли ее. Пришлось Богу давать текст книги на языке оригинала. Коль скоро первая и вторая книга называются заветами, то и третью ее версию правильно называть заветом, т.е. Нароком, что в арабском прочтении становится Кораном.
Перед нами арабское слово САЛАВАТ, которое означает "молитвы". Нет мотивации этому слову в арабском. Потому что она в русском языке, в виде слова СЛАВИТЬ. Как понять, что арабское салават именно от русского славить. Просто. Есть в арабском другое название молитвы, мотивированное, образовано от слова со значением славить.
Или вот ХАДЖ, произносится: хажж, хажжун "паломничество в Мекку". Любому русскому понятно, что это хожение. А в арабском опять нет мотивации.
ШАХАДА – первый из пяти арканов (почему-то переводят: столпов) ислама. Это буквально "свидетельство", свидетельство признания того, "что нет бога, кроме Аллаха, а Мухаммад его посланник". Кто хочет принять ислам, первое что надо сделать, произнести эту фразу, шахаду. Арабская буква х пишется как русское в. Так и прочитаем ее в слове, получится корень ШВД, "швидетельство". Мало того, что это русское мотивированное слово, разлагающееся на приставку и корень, так еще и искаженное евреями. Это евреи арабское с произносят как ш. Так, арабское приветствие "салям алейкум" в еврейском произношении становится "шолом алейхем". Сравните: арабское лисан "язык" (от русского лизан, чем лижут), в иврите слало лешон.
ВАКФ – это пожертвованное религиозной общине имущество. Жертвуют так много, что в любой исламской стране есть специальное министерство занимающее этим имуществом. Корень означает "стояние", "остановка". Причем здесь стояние? А не причем, потому что это русское слово ВЫКУП. Так делают и наши бандиты, выкупая себе место в раю.
ЗАКЯТ – "обязательное жертвование десятины в пользу бедных". Мотивации практически нет. Потому что это русское слово зачет. Чередование звуков К-Ч есть и в русском языке, и в арабском.
РАМАЗАН (месяц поста) – от русского замор-ение (плоти) с инверсированным корнем.
Весь мир сейчас знает арабское слово ШАХИД. Если слово арабское, то того же корня, что и шахада. А связи никакой, если не фантазировать. На самом деле это тот, кто отдает свою жизнь за веру. Арабское х пишется как русское у. Точь-в-точь. Так и прочитаем это слово ШУД, а наоборот: ДУШ. Душу свою шахид отдает Богу. Тоже чистой воды русизм.
Суфизм по-арабски называется тасаввуф, пишется ТСВФ. Это мистическое течение в исламе, предполагающее затворническую жизнь в уединенных местах. Читайте наоборот, получится ПУСТ. Суфии это изначально пустынники. Сейчас они, правда, приспособились к вполне комфортной жизни, но это не меняет мотивацию слова.
Ну вот, практически все основные термины ислама происходят от русских слов. http://nnvashkevich.narod.ru/BLOG/RUSvARAB.htm
<...>
РАЗБОРКИ АКАДЕМИКОВ
...Заодно обнаружил статью Зализняка А.А. (далее А.А) "Лингвистика по Фоменко"
...О русском следе в истории. Ну, открой словарь Дворецкого (классическая латынь, т.е. то что было примерно до 4 в. н.э.). Весь он полон русизмами. Это еще Ломоносов заметил. Да и любой русский, знающий латинские буквы, может воочию убедиться в этом. Например, кирпичи древние римляне называли тестом, словом, которому нет мотивации в латыни. А русскому не надо объяснять, почему они кирпичи называли тестом.
...Значительное место в статье А.А. отведено лекции по компаративистике, целью которой является показать читателю, насколько она сложна эта наука...
...Компаративистика разоблачает себя абсурдностью своего названия. В переводе "сравниловка". ...Способностью сравнивать наделено любое существо вплоть до инфузорий. По иронии судьбы этой способности, похоже, лишены только компаративисты. Так называемые закономерные фонетические соответствия, открытые "сравниловкой", которыми они так гордятся, выглядят строгими законами только на специально подобранных примерах или при сравнении банальных случаев, не требующих специальных знаний.
Например, русское Щ часто берется от сочетания звуков СК, как в случае щербатости, ср. писк\пищать, но иск не дает ищать, зато дает ищу. А вот Щ в слове пища не чередуется с СК, ее визави в чередовании - звук Т. Строгих законов в лингвистике почти нет.
...Известно, что компаративистика возникла для того, чтобы реконструировать так называемый праязык, абстракцию, которую никто никогда не видел и не слышал. Понятно, что в итоге мы получаем большую кучу хлама, состоящую из одних гипотез. В этом отношении компаративистика ничуть не лучше Новой Хронологии, тоже состоящей из одних гипотез. В этом академик Зализняк и академик Фоменко сошлись.
...Откройте любой научный словарь по этимологии. Любая статья сводится к буквам под знаком "звездочка" (*). Это ученые ею обозначают гипотезы. Звездочка означает следущее: я считаю, это моя (наша) гипотеза, такое возможно.
...Почему академики обозначают свои гипотезы звездочками? Потому что арабское слово НЖМ "звезда" совпадает с русским словом МОЖНО (МЖН). А что такое гипотеза, как не возможное? Однако звездочки для этого дела придуманы отнюдь не на Руси. Их придумали компаративисты на Западе. Что это означает? А то, что для западного сознания русский язык впереди. Как и арабский. Хотят они этого или нет.
Интересно, а как звезда на латыни называется? Известно как, stella. Почему? Академики не дадут ответа, даже вместе взятые. Для правильного ответа надо немного выйти за пределы лингвистики и вспомнить, что в древних мифологиях жила была небесная корова, которая рожала звезды. Почему? Потому что была стельная, т.е. с телятами. Потому и звезды в древнем Риме назывались стелами. Опять русский язык впереди.

Все термины ислама без исключения мотивируются русскими словами. С точки зрения академиков это то, чего не может быть. Но факты упрямая вещь.
Для слова салават "молитвы" в арабском языке нет мотива. Понятно, что данный арабский термин ислама происходит от русского славить, тем более что другое арабское название молитвы (тасбих) в арабском буквально означает "прославление".
...Академик З.А.А., позиционируя себя арабистом, объясняет, что такое ислам, исходя из арабского словообразования. Это говорит, "покорность", якобы покорность Богу. Образовано от корня СЛМ "мир". Ну, бога он здесь прифантазировал. Ученому такого ранга позволительно. Однако, если бы он мне рассказывал про систему арабского словообразования, я бы ему поставил пять. С минусом, потому что при объяснении структуры арабских слов он использует термин "приставка", а как известно приставок в арабском языке нет. ...
Ну да ладно, какие мелочи! Важнее обратить внимание на то, что опять с мотивом ... не все клеится. Но даже в такой интерпретации арабское слово салам не арабское по происхождению. А русское, потому что это русский военный термин сломать (сопротивление противника). Ср. у Пушкина: "Ура, Мы ломим!". Первый согласный С след русской приставки.
Итак, с - приставка. Настоящая, русская. Тот кто сломлен, просит пощады, говорит, "я сломался. Мне нужен салам, мир". Но, согласитесь, в исламе другой смысл. Согласитесь, Бог не та фигура, чтобы ломать людей. Кстати, слово МИР, якобы русское, в русском языке не имеет мотивации. Следовательно, арабское. И в самом деле, если И восьмеричную прочитать как арабскую Х восьмеричную (а она так и пишется, только под другим углом) то получится РХМ "пощада".
Так что ж такое ислам с точки зрения смысла слова? Ислам идет не от салям, что нелогично, а от русского слова солома. Неужели арабист не знает, что млечный путь по-арабски называется соломенным? Ай, ай ай!!! А ведь это небо, а там небесная стельная корова, которая еще в Древнем Египте изображалась иногда и в виде женщины, богини мудрости по имени Исида, обязательно СИДящей на троне, по-арабски судда, "то на чем сидят".
Древний Египет. Сколько там тыщ лет назад? А русский опять впереди.

Ниже в качестве приложения даю фрагмент моего поста из гостевой, где приводятся признаки ненаучности, которых советует придерживаться А.А при оценке работ по лингвистике, с моими комментариями.
Вот он говорит:
"Сочинение о языке любительское, если в нём встречается хотя бы одно из следующих утверждений"
<<<* звук А может переходить в звук В (без уточнения языка и периода времени); >>>

В ар. языке всегда и по сей день А переходит в В и наоборот. Вот Гарун (Аарон) и Говорун на самом деле одно и то же слово. А поскольку все остальные языки суть проекции ар. либо р. языка, то это качество отражается во многих языках. Между прочим у Зализняка есть работы и по арабистике. Профессионал называется.

<<<* гласные не имеют значения, существен только «костяк согласных»;>>>
Гласные в ар. языке отражают грамматику слова (время, залог, число и др.), но отражаясь в других языках, они теряют грамматические значения и потому действительно зачастую не имеют значения. В слове сорока (сарока) мы же не знаем, что конфигурация -а-о- означает причастие усиленное, поэтому и в КРаСть не видим родства. Тем более, что Зализняк запретил читать слова наоборот. Почему? Вырос при тоталитаризме.

<<<* слово А получилось в результате обратного прочтения слова В;>>>
Ну вот оно тоталитарное сознание. Низзя!!! А рус. левша и ар. ашвел "левша"? Из русско-арабских сближений (все немотивированные ар. и рус. слова) 20 % - "наоборотные" чтения. А англ. Ай и рус. Йа (Я) он не заметил?
А столько лет в Америке протирал штаны. Ай-ай-ай. А так называемые греческие морфа и форма? От ар. маъреф "то по чему узнают, лик, образ, форма".

<<<* такая-то древняя надпись из той или иной страны читается по-русски;>>>
Какая надпись? Если вся лексика всех языков в конечном счете (без исключения) восходит либо к русскому, либо к арабскому. Даже язык курицы, козодоя, кукушки, собаки, коровы. "Стоики" русское слово, а не греческое. Иначе откуда взялась бы фраза: этическое кредо стоиков – стоически выдерживать удары судьбы.

<<<* название А такого-то города или такой-то реки той или иной дальней страны — это просто искаженное русское слово В (из чего видно, что эта страна была некогда населена русскими или они овладели ею); >>>
Да почти вся немецкая топонимика – искаженные русские (славянские) слова. Эльба называлась раньше Лабой. Научно доказанный факт.

<<<* такие-то языки произошли из русского — того, на котором говорим мы с вами;>>>>
Да почти все. Все, если считать и арабский. Парфюмерия, говорит Зализняк, исторически двигалась от Франции. Да? Тем не менее одор не фр. слово, а арабское ъутур "духи", от ар. ъатур "пахучий". У нас от этого корня название очень пахучего растения РУТА. Французских слов, как и греческих не бывает. Дюшес - название ароматного сорта груши - не от "герцогини", как думает замороченная голова Зализняка вместе с замороченными компаративистами, а от рус. ДУШИЦА.

<<<<* три тысячи (или пять, или десять, или семьдесят тысяч) лет тому назад русские (именно русские, а не их биологические предки, общие с другими народами) делали то-то и то-то.>>>>
Все дело в том, что народы от языков, а не языки от народов. Зализняк Библию не читал, потому что было НИЗЗЯ.

Не все перлы З.А.А. здесь упомянуты. По ходу текста А.А. говорит, что звук Д в русском языке нигде не переходит в З (по поводу кем-то выдвинутой гипотезы родства слов помада и мазать). А.А., будучи арабистом, что важно, в упор не замечает рамадан и рамазан. Ну, это, скажет, арабский язык.
Ладно. А вот славянские языки. Белор. дзяды то же что рус. деды. Но сюда и рус. ЗАДЫ. Почему? Калька с ар. языка, где жопа и старик одного корня: ъагуз "старик" ъугуз "зады". Почему? Потому что старик это тот, у кого жизнь осталась позади. В русском от этого гузка, подгузник, трясогузка. Дальше - больше. Помада, говорит, произошла от фр. названия яблока. И тут же истор. соображения приводит насчет фр. парфюмерии. Что-то А.А. яблоки мерещатся. Не даст вам Ева яблок, не даст. Все равно ведь не стоит. Кстати, помидоры они (академики) тоже считают яблоками, тогда как этот паслен от ар. мдр "быть кислым". Родственно ар. мазза "кислая закуска". В ар. языке, для сведения А.А., любой эмф. Д превращается в некоторых диалектах в З, а любой межзубный З превращается в Д обыкновенный. Так что, например, нем. ди и ар. зи – одно и то же слово, тем более что и значения их одинаковы (эта, эти).
17.03.2009.http://nnvashkevich.narod.ru/TEXTS/RECENZ/zlz.htm

"Наступил 1905 год.
...В город были вызваны казаки, они всё время патрулировали. Казаки оренбургские с голубыми лампасами и голубыми околышами на фуражках, казаки астраханские с жёлтыми лампасами и с калмыцкими лицами, казаки донские с красными лампасами. У всех нагайки, которыми они разгоняли демонстрации. Рассказывали, что помещики вызывают себе "на постой", для охраны своих домов и усадеб, отряды осетин и кабардинцев. Эти кавказцы - в чёрных несгибающихся бурках, в лохматых шапках - по-русски не говорили и были страшны. Они были новостью в русской жизни."

Владимир Милашевский ВЧЕРА, ПОЗАВЧЕРА "Художник РСФСР", 1972.

 ...о слабости российской армии постоянно твердили французские газеты и бюллетени Великой армии.

...пренебрежительное отношение к противнику находило отражение и в письмах французов из России.

...Весьма заметный отпечаток на содержание писем, отправляемых во Францию, накладывали действия цензуры, просматривавшей всю без исключения корреспонденцию.

...Хотя о российской армии в целом французы были не слишком высокого мнения, казачьи отряды вызывали у многих солдат Великой армии нескрываемый страх.

...Боязнь эта была во многом оправдана, ибо казачьи отряды и ополчение (которое французы часто путали с казаками) доставляли много неприятностей отступающей Великой армии.

...уничтожение Москвы шокировало всех без исключения французов от императора до последнего солдата.

...Французы придавали огромное символическое значение завоеванию Москвы, так как она представлялась им началом пути в Азию, а еще до начала кампании ходило много разговоров о том, что эта война может превратиться в поход на Индию.

отсель: http://annuaire-fr.narod.ru/statji/Promyslov-2006.html#_ftnref41

 

фота: http://www.in1812.narod.ru/yanino_dec08/01.htm


 

 Александр Иванович Введенский

ru.wikipedia.org/wiki/Существование_Бога

"«Что касается потустороннего мира, то о нем можно судить только в той мере, в какой он свидетельствует о себе апостериорными элементами опыта, т.е. познание его должно быть чисто апостериорным».

Смелости Введенского нельзя не позавидовать!" www.kursach.com/biblio/0004006/308_1.htm

Василий Васильевич Зеньковский http://www.golubinski.ru/academia/grigoriev_zenkovskij.htm

 

 

"В связи с сюжетом о мухоловке вспоминается весьма загадочное событие в недавней американской истории, которое СМИ не обошли молчанием

Обама, давая интервью в прямом эфире телеканала CNBS, убил мешавшую ему муху.
Муха, на свою беду, кружилась над головой президента. Обама, обратившись к потенциальной жертве, попросил ее удалиться, однако насекомое проявило настойчивость.
"Эй, лети отсюда!" - сказал Обама мухе. Однако муха проигнорировала просьбу президента. Тогда Обама подождал, когда муха сядет на его руку, и хладнокровно убил ее. После этого президент США невозмутимо продолжил: "Так на чем мы остановились?"
"А как выразительно я ее прихлопнул? Как считаете, Гиббс?", – обратился глава Белого дома к ведущему. "Очень впечатляюще", – ответил журналист.

"Вот, она здесь. Не хотите заснять?" – предложил Барак Обама, обернувшись к операторам программы.

.
Истинный смысл произошедшего стал понятен только в январе-феврале 2011 года, когда Обама в настойчивой форме потребовал от лидеров африканских стран Туниса и Египта незамедлительно уйти со своих постов. Оказывается, Обама выполняет роль бирюзовой мухоловки. Но не все так просто, как кажется с первого взгляда. На самом деле происходит конкурентная борьба за владение африканскими мухами с арабской мухоловкой лягушкой.


Зеленый цвет распространился по Африке в виде раскрытой пасти лягушки заглатывающей муху. При том, что лягушка, охотница за мухами, является тотемом Аравии (об этом см. статью Аравия на этом сайте).

Призыв голубого президента к главам двух арабских стран моментально распространился и на другие части арабского мира: Иорданию, Сирию, Йемен. Удар не по мухам, а по конкурентам, ловцам мух.

Как ни покажется странным, ближайший родственник названию кровососущей мухи цеце русское междометие цыц.

С помощью этого междометия приказывают замолчать. Арабское понятие "убедительный" передается с помощью глагола со значением "заставить замолчать". Например, "убедительный ответ" по-арабски جواب مسكت гава:б мускит. Мускит – это причастие действительное от глагола أسكت 'аскат "заставить замолчать".


Чичерин Г. В. (1872-1936) Цицерон (106-43 г. до н.э.)
Великий оратор всех времен и народов Цицерон не случайно был убедителен в своих речах. И Чичерину, знаменитому советскому дипломату, тоже неплохо это удавалось. 
Считается, что фамилия Чичерин имеет итальянскую этимологию и произошло от слова cicero, которое в переводе на русский язык имеет значение «горох, горошина». Разве это имеет какое-нибудь значение в отношении ораторских способностей? 

Имя "голубого президента" тоже может быть соотнесено с арабским глаголом أبهم 'абхама "превратить в скот", при том, что سكوت скот по-арабски "молчание".


е
Чтобы сместить президента Мубарака, Обама на американские доллары через радиотелестанцию Ал-Джазира вызвал беспорядки в Каире по сценарию Туниса. Эпицентром событий была выбрана площадь Свободы (ат-Тахрир).

С п р а в к а
Аль-Джазира (الجزيرة‎‎)
— международная арабоязычная телекомпания со штаб-квартирой в Дохе, столице Катара и подразумевает сокращение от арабского العربية الجزيرة аль-джазиира ал-ъарабиййа - Аравия.
Компания была создана вместо арабского отдела британского телевещания (сокращен в апреле 1996) и начала вещание в конце этого же года. Большинство сотрудников британского телевещания перешло в компанию Аль-Джазира. Основные центры ее вещания расположены в Дохе (Катар), Лондоне, Вашингтоне.

С самого начала компания была создана в противовес правительственным телекомпаниям арабских стран, которые трактовали события с узкой национальной точки зрения.  
С каждым годом ее вещание расширялось за счет повторов сюжетов британского и американского телевещания и переходило ко все более жесткой критике арабских режимов.  

Компания оказала широкую информационную поддержку решению Тони Блеера участвовать в американской оккупации части мусульманского мира. И хотя компания время от времени подвергается жесткой критике со стороны Белого Дома за некоторые передачи как бы в поддержку Аль-каиды (креатуры ЦРУ), она неуклонно продолжает курс на поддержку агрессивной политики западной цивилизации.

(по фактологическим данным Википедии на арабском языке).


Логотип компании представляет собой слово Аль-джазира на арабском языке, исполненное в стиле арабески.

За официальным значением арабского слова ал-джазира скрывается другой смысл. Дело в том, что это же слово можно читать с другими огласовками, как ал-джузейра "морковка, морковочка", что точно соответствует цели этой компании – оказывать информационную поддержку разжигания в арабском мире оранжевых революций. 
Переверните логотип, увидите морковку, замаскированную под свеклу, причем сахарную. Маскировка корнеплода предпринята потому, что русское слово свекла – в обратном прочтении будет الكويس ал-квеййс "хорошо, правильно, здорово". Маскировка и лицемерие – главное понятие США. Что касается сахара, по-арабски سكر суккар, то этот корень означает опьянять. Кстати это обстоятельство заставляет премировать лучшие американские фильмы ОСКАРОМ.

 

 

Холодная лягушка откликнулась сильнейшими невиданными доселе морозами во владениях голубого президента. 

Бард (برد) – по-арабски "холод". Не Барадей ли, проводник американских идей в Египет, явился одновременно проводником холода в обратном движении?
Знаете, как бородавки жабы, охлаждающие ее.
Конкретным ритуалом генерации виртуального холода явились молитвы, прерывавшие выступления управляемых Обамой протестующих против президента Мубарака. 
Встать в эту молитвенную позу – по-арабски جبى жаба: 
Молитва во время противостояния

полностью здесь nnvashkevich.narod.ru/SLTCVL/afr3.htm
 

"...Ам сегула - это не богоизбранный народ, как они думают, а "народ завета". Это если смотреть на еврейские слова через призму РА. Да они и сами себя так называют: бнай берит." - 17.02.2011 10:51 http://www.narod.ru/guestbook/?owner=18497320

приехал на Афон в 1926 году. 

встретился со старцем Силуаном в 1930 году.

родился в 1896 году. В юности, подобно многим, утратил первоначальную веру. В студенческие годы, обучаясь в Московском училище живописи, ваяния и зодчества, увлекся буддизмом и индийской культурой в целом. Абсолют не может быть «личным», и вечность не может заключаться в «психике» евангельской любви — эта мысль привела его к медитативной аскетике, которая заключалась, по его словам, в том, чтобы «через мысленную и волевую сосредоточенность совлечься материального тела с его чувственностью; затем идти дальше — к всетрансцендентному Чистому Бытию через отрешение во мне самом и личного начала, и мышления, и прочих форм космического бывания».

Он профессионально занимался живописью в Москве, затем в Италии и Германии и, наконец, в Париже, где получил признание как художник.

Однако ни художественное творчество как попытка через отражение красоты видимого мира прикоснуться к невидимому и вечному, ни «искусственное погружение в отвлеченную умную сферу» не привели его к познанию Первоначала всех начал. www.fapsyrou.ru/library/theology/Sofronii/predislovie_356/
 

Екатерина Выдрина

про Васю
Сказка.
То ли в прошлом недалёком,
То ли в древности глубокой,
То ли где-то на востоке,
То ли в западных краях,
Но, конечно же, в России…
Жил да был мужик Василий.
Если сказку вы просили –
Вам история моя.

Жил с открытою душою,
Кушал щи да суп с лапшою,
Над речушкой небольшою
Он растил чудесный сад.
Всю весну – цветет долина…
Лета только половина –
Сливы, яблоки, малина,
Вишни средь листвы горят.

Тут бы стать богатым впору…
Только груши, помидоры –
Нет чтоб спрятать под запоры –
Раздавал за просто так.
Схоронил он мать-старушку,
И в избушке-развалюшке
Часто хлеба – ни краюшки…
В общем, Вася был дурак.

Не копил сребро и злато –
Дурню не бывать богатым!
Люди ездили куда-то –
Он деревья подрезал,
Песни пел, что было силы…
Раз друзья его спросили:
«Ну а странствия, Василий?»
Вася им в ответ сказал:

«Май стоит, лучист и светел,
Соловей поёт о лете,
Забегают в гости дети –
Всё на свете хорошо».
…Только жизнь бывает странной:
Стук раздался утром ранним,
И, прихрамывая, странник
В двери, как судьба, вошёл.

Вася удивлён немножко –
Гостя накормил окрошкой,
И ещё сварил картошки…
Надобно кормить гостей.
Сел расспрашивать о жизни –
Что там деется в отчизне…
Странник молвил с укоризной:
«Ты не знаешь новостей?

Иль тебе не рассказали,
Что страна сейчас в печали?
Что царевичу едва ли
Месяц суждено прожить?
Нам осталось лишь молиться…
Впрочем, Вася, дай напиться…»
Вася заварил душицы,
Просит: «Ну-ка, расскажи!»

Странник ликом изменился:
«Значит, слушай - появился
Змей-Горыныч… поселился
У Смородины-реки.
В месте, тихом и безлюдном,
Чтоб увидеть было трудно.
С тварью этою паскудной
Повстречались мужики.

Как боялись Змея люди!
Нету смелых – кто осудит?
Путь туда смертельно труден,
А в бою – надежды нет.
Наш царевич – без печали
Взял клинок дамасской стали.
Ну над ним и хохотали –
Где ж тебе, в двенадцать лет!

И сказал царевич: «Братцы!
Стар отец со Змеем драться.
Ну а мне уже двенадцать –
Меч могу держать в руке».
Песни пел восточный ветер, -
Слова страх не знают дети!
…Змей-Горыныча он встретил
На Смородине-реке.

Ночь вокруг огнём дышала,
Капал яд у Змея с жала,
Сталь свистела и дрожала…
…Утром умерла змея.
Царский сын к реке спустился,
Бросил меч, воды напился,
И водою отравился –
Был в воде змеиный яд.

Там-то, у реки, в бурьяне,
И нашли его крестьяне.
Жив… и кажется, не ранен.
Но в стране с тех пор печаль:
Всё худеет и бледнеет,
В страшных снах встречает Змея…
И чем дальше, тем сильнее
Душит кашель по ночам.

Старый царь сидит у сына,
Бороздят лицо морщины,
А на сердце грусть-кручина
Тайный оставляет след.
Не дают мальцу покоя –
Ходят лекари толпою,
Чем-то мажут, чем-то поят –
Только толку вовсе нет.

Обещает царь награду:
«Мне ведь многого не надо…
Кто спасет дитя от яда –
Щедрой дланью одарю.
Кто путь ко спасенью знает?»
«Тут нужна вода живая,
Но её ведь не бывает!» -
Отвечают все царю.

Созывает царь собранье,
Подданным даёт заданье:
«Есть ли смелость и желанье
Спасти царство от беды?
Кто дороги не боится,
Пусть езжает из столицы,
И царевичу напиться
Привезёт живой воды.

Первый – знатного пусть рода
Выбирают воеводу.
Из торгового народу
Пусть поедет в путь второй.
Из крестьянского бы люда
Выбрать третьего не худо…
Без меча и без валюты –
Но, однако, с головой.

Встали воины стеною:
«Мы весь свет пройдём с войною,
Жди нас, царь, с водой живою –
Всё решает сталь сейчас».
А купцы сказали: «Злато
Будет посильней солдата.
Если едет в путь богатый –
То вода, считай, у нас».

Царь их слушает, вздыхает:
«Мужичка вот не хватает!
Хоть дружина удалая,
Хоть купцы с тугой мошной –
Верю я ещё покуда
В доброту простого люда.
Пусть мужик поедет – будет
Он надеждой основной».

…За спиною пошептались,
Над безумным посмеялись.
Вслух царю сказать боялись –
Вспомнит ведь, что есть тюрьма.
Меж собой же порешали:
Старикашка от печали
Долго так не спал ночами,
Что сошёл, видать, с ума.

Завтра в восемь с половиной
Едет витязь без дружины,
Да купчина – молодчина
С полной золота сумой.
Мужика как не искали,
Не нашли – героев мало.
Мужикам и не пристало
Спорить с смертию самой!

А что будет – неизвестно…»
…Так рассказ закончил вестник.
Вася встал, пленён чудесной
И пленительной мечтой.
Взял он ложку, взял он чашку,
Новую одел рубашку,
И сказал, вздохнувши тяжко:
«Ну а я тогда на что?

Надо, чтоб он жив остался.
Мальчик – вишь, со Змеем дрался.
Если он не побоялся –
То и я уж – как-нибудь.
Что мне люди, что мне звери?
В милость Божию я верю…»
…Он припёр метлою двери
И ушёл – в далёкий путь.

Речка тихая струится,
Дремлет древняя столица,
За домами золотится
Предрассветный небосвод.
На лошадке мохноногой,
Неказистой и убогой,
Едет Вася по дороге,
Тихо песенки поёт.

Вот дворец… окинул взглядом –
Ходит старый царь по саду.
Вася шмыгнул за ограду
И немного загрустил:
Пред царём отважный витязь
Всем кричит: «Посторонитесь!
Трусы, вы всего боитесь –
Я ж страну хочу спасти!»

И купец ступает важно:
«Государь, и нам не страшно.
Можем мы и в рукопашной –
Но надёжней золотой.
Денег я не пожалею,
И к спасителю от Змея
Я дружины всей скорее
Прискачу с живой водой».

С этикетом незнакомый
Вася вежливо, как дома
В ноги кланялся седому
И уставшему царю:
«Мы в конце пути проверим
Кто из нас троих быстрее.
А за царское доверье
К мужикам – благодарю».

Васе царь заулыбался,
С ним по-братски лобызался:
«Что же я, дурак, боялся –
Аль не знаю мужика?
В мире нет людей вернее
Тех, кто хлеб растит и сеет…
Жду всех трёх с водой скорее –
Но дорога не легка.

Снился сон мне о дороге,
Одолеть её немногим
Суждено… и я в тревоге:
Кто дойдёт – ведь путь далёк.
За бескрайними степями,
За дремучими лесами,
Среди моря-окиана
Зеленеет островок.

Там, на острове, над кручей,
Дуб цепляет кроной тучи.
А под дубом тем могучим
Чуден камень бел-горюч.
А на дубе том гнездится
Гамаюн – вещунья-птица,
А под камнем тем таится
Ключ живой, целебный ключ».

Вот рассвет зазолотился,
Каждый в путь перекрестился,
И вперёд заторопился…
…Витязь на лихом коне
И купец на кобылице
Уж далёко от столицы…
Васиной же кляче снится
Скорость разве что во сне!

Васю мы пока оставим,
Взгляд наш к витязю направим –
Скачет полем он бескрайним,
Речка вдалеке течёт.
У реки во поле чистом
Длинногривых, золотистых,
Лошадей сзывает свистом
Лекарь, мудрый звездочёт.

Лекарь витязю лихому
Говорит: «Приди на помощь!
Лекарь я… зовут к больному –
Отлучиться надо мне.
Очень кстати наша встреча…
Пока старый лекарь лечит
Посиди, прошу, у речки,
Попаси моих коней».

Витязь отвечает: «Стоит
Мне общаться с босотою!
Не подпасок я, а воин –
Царь меня с водою ждёт.
Это, знаешь, только в сказке
Витязи идут в подпаски.
Жди хоть Рождества, хоть Пасхи –
Может, кто-нибудь придёт».

И умчался… вот удача:
Видит лекарь – кто-то скачет.
Видом проще – это значит
Что, быть может, не гордец.
«Попаси табун, о чадо!
Мне к больному срочно надо».
«Что мне, старый, твоё стадо!» -
Отвечал ему купец.

Пыль за ним не улеглася –
Подъезжает тихо Вася.
Спрыгнул вмиг с лошадки: «Здравствуй!
Что ты грустен так, отец?
Аль трава в полях не сытна,
Аль людей давно не видно?» -
«Нет, сыночек, мне обидно», -
Васе отвечал мудрец.

«Пред тобой двоих прохожих
Я просил помочь – и что же?
То ли лекарь я негожий,
То ли человек плохой…
Попасите мне лошадок, -
Говорю – к больному надо…
Двое из столицы-града
Умчались, махнув рукой!»

Вася сразу стал серьёзным:
«Поспеши, пока не поздно!
Ну какие тут вопросы –
Надо попасти коней».
Хлеба вытащил краюшку
И улёгся у речушки –
Посчитать в воде ракушки,
Старых раков меж камней.

Возвратился лекарь скоро:
«Да, поспел я, Вася, впору!
Ну теперь без разговору –
Дай лошадку мне твою.
Напою её водою,
Родниковой, непростою.
Туда съездить, Вася, стоит –
Там своих коней пою.

Коль напьётся лошадь ею –
Станет молнии быстрее.
Да и медленней стареет,
Век – считай, как у людей.
Я давно уже заметил…
Согласись, что в целом свете
Не найдёшь подобных этим
Аргамакам лошадей!»

Родниковою и сладкой
Напилась воды лошадка,
Вася отхлебнул украдкой,
Встал – и лошадь не узнал.
Конь стоит нетерпеливый,
Золотистой машет гривой,
Удила грызёт ретиво –
Он стоять уже устал!

На дороге пыль клубиться –
Птица медленнее мчится.
Этот конь и сам – как птица,
Над землёй почти летит.
Встретимся – вот удивитесь!
Слышите, купец и витязь?
Вы теперь не торопитесь –
Вася вас опередит!

Витязь же того не знает:
Васю он не вспоминает,
Звездочёта всё ругает
За святую простоту,
И на скакуне могучем
Едет по лесам дремучим.
Хоть стрелять и несподручно –
Птиц стреляет на лету!

Село солнце. Вечереет.
Скачет витязь всё быстрее –
Ведь в ночи доспех не греет,
Чудятся в кустах шаги.
Что так блещет и лучится?
…Мечется в силках Жар-Птица,
Силится освободиться.
Просит: «Витязь, помоги!»

«Кура, ты с башкой не дружишь!
Ей освободитель нужен.
Я б тебя сейчас – на ужин,
Ладно, дичи – завались.
Ты кричи, вдруг кто поможет…»
Ускакал по бездорожью.
Птица билась безнадёжно,
Защищая птичью жизнь.

Вот купец на кобылице
По лесной дороге мчится.
Горестно кричит Жар-Птица:
«Мне свободу подари,
Я услуги не забуду!»
Но купец – стремглав от чуда:
Ужас! Птицы, будто люди,
Научились говорить!

Птица уж кричать не может…
Тут ещё один прохожий -
Мужичонка, непохожий
На купца и на стрелка –
Подбежал, силки распутал:
«Ах, Жар-Птица, фу-ты ну-ты,
Опоздай на две минуты –
Задушилась бы в силках».

Чуть опомнясь от испуга,
Птица говорит: «Услугу
Не забуду. И как другу
Помогу. Ну, будь здоров!»
Птица крылья распустила
И в ночное небо взмыла -
В руки Васе уронила
Разноцветное перо.

Тонет лес в седом тумане…
Ночь уже вот-вот настанет.
Вася на лесной поляне
Отпустил пастись коня.
На траву улёгся просто,
Сонно посмотрел на звёзды…
Так весною пахнет воздух –
Хочется весь мир обнять!

…Видит витязь – ночь настала.
Конь споткнулся – подустал он,
Свищет чибис запоздалый…
Сзади слышен топоток:
«Нет, вы как не торопитесь,
От купца не удалитесь!»
Встретились купец и витязь,
Запалили костерок.

Тени прыгают во мраке,
Ежится купец от страха,
Липнет ко спине рубаха…
Неуютно как в лесу!
Неуютно, неспокойно…
Кто-то заунывно воет.
С тварью встретишься лесною –
Тут и деньги не спасут!

Ныл купец – а витязь слушал.
Певчих птиц с десяток скушал,
И купцу излил всю душу:
«Ты, купец, давай – не ной!
Ну и что, что неспокойно?
Ведь недаром же воин.
Так что нас, считай, что трое –
Ты, да я, да меч стальной.

В мире сталь всего сильнее,
Тот силён, кто гибель сеет.
Ты со всей деньгой своею
Дня не выживешь в лесу».
А купец в ответ: «Я снова
Буду здесь… и право слово,
С лесом поступлю толково –
На деляны разнесу!»

Витязь хоть не признавался –
Леса тоже опасался.
Лес шумел и волновался
Тёмной, до небес стеной.
…Поутру до солнца встали,
По коням – и поскакали!
И костра не затоптали:
Торопились за водой.

Туча собралась над ними –
Разразился страшный ливень.
Как хлыстами бьёт тугими
По лицу и по груди.
Только ливень стал потише,
Витязь закричал: «Я вижу
Гору до небес – иль выше,
Не проехать, не пройти!»

В гору лезть совсем не стоит –
Так на склонах ветры воют,
Так вершиной снеговою
Зацепляет облака…
Как положено в фольклоре,
Узкий ход ведёт под гору.
Говорит купец: «Без спору –
Не пройти туда никак».

Хмыкнул витязь: «Ну и что же?
Мы – пройдём! Меня тревожит
Что огня разжечь не сможем –
Промочило всё дождём».
Глядь – изба на курьих ножках,
Роет землю у дорожки.
Крючковатый нос в окошке –
Баб-Яга всегда с огнём!

Витязь – бах мечом в окошко!
«Эй, старуха! Бабка-Ёжка!
Ну-ка, дай огня немножко –
Иль мечом пощекочу».
Бабка-Ёжка вышла злая:
«Ну и кто там выступает?
Этикету кто не знает –
Очень живо научу!»

Как Ягу купец услышал,
Витязя он просит: «Тише!
Ты с мечом – поверь, тут лишний!
Я вопрос сейчас решу».
И – к Яге: «А ну-ка, слушай!
В общем, так… огонь нам нужен.
По деньгам – ты явно в луже,
Рада каждому грошу.

Ты, Яга, не выступай-ка,
В дырах у тебя фуфайка,
Да и крыша твоей стайки
Протекает – только тронь.
Не устраивай нам сцены –
Ты без денег несомненно!
Ну а я любую цену
Заплачу за твой огонь».

Баба-Ёжка хмурит брови:
«Кто ж так стариков злословит?
Чё, богатый да здоровый –
Ты-как-там-тебя-зовут?
Я тебе не Прометея!
Всё, что нужно, я имею!
Я на пенсию злодея
Припеваючи живу!»

Витязь вынул меч из ножен:
«Надо с ней, купец, построже!»
Говорит Яга: «А может,
Поумерите свой пыл?
Просто ужас, как мне страшно!
Так что будешь ты, отважный,
Серой крысою домашней –
Чтобы старшим не грубил!

Так…купец. А ты без сказа –
Стань-ка жабой пучеглазой!»
Неожиданно и сразу
Совершились чудеса:
Кони бьют копытом камень,
Крыса бегает кругами,
Жаба дрыгает ногами,
Пучит, квакая, глаза.

Тут к избе Яги, конечно,
Вася выехал поспешно.
«Так. Ещё один нездешний –
Многолюдность мне претит».
Вася с лошади спустился,
Бабе-Ёжке поклонился:
«Здравствуй, бабушка! Я сбился
Видно, с верного пути».

Баб-Яга стучит клюкою:
«Ох! Я с шушерой такою
Наобщалась – нет покою!
Прям на наглеце наглец.
Объясни – что это значит?
Что у вас всех за задача?»
Отвечает Вася: «Скачут
Где-то витязь и купец.

Третий – я… не будем спорить,
Помоги, прошу я, горю –
Я ищу дорогу к морю
Чтоб царевича спасти.
С Змей-Горынычем он бился,
Ядом Змея отравился…
Чтоб царевич исцелился –
Нужно воду привезти».

Баба-Ёжка засмеялась:
«Мало что от двух осталось!
Побуянили тут малость
Пред старухой – уж поверь.
В общем – сильно не дивися –
Витязь стал домашней крысой,
Бородавчатой и лысой
Жабой стал купец теперь.

Эти двое проезжали –
Жгли костры и птиц стреляли,
И огня не затоптали…
Ладно, что я тут живу –
Лес Дремучий мне товарищ,
И не терпит Лес пожарищ…
Только чую запах гари –
Тучу с дождиком зову.

А как эти мне попались,
Я чуть-чуть поразвлекалась.
Если бы не издевались –
Не попомнила бы зла.
Ну а так – была в запале,
И слегка поколдовала…
Эх! Давно не превращала –
Просто душу отвела!»

Вася молвил огорчённо:
«Ох, бабуля – дурачьё мы!
Этикету не учёны…
Да ведь мы – народ простой.
Понимаю, непорядок,
Но ведь за водой нам надо…
Сделай их людьми – в награду
Отслужу тебе потом».

«Ты какой-то, Вася, странный!
Нет уж, служба не нужна мне.
Снова колдовать не стану –
Не смогу наоборот.
Я – поверь! – не очень злая.
Но уж этим – точно знаю, -
Только лишь вода живая
Облик истинный вернёт.

Принеси – коль с ними дружен.
А теперь – меня послушай.
Видишь эту гору? – нужно
Узкий ход в горе найти –
И насквозь пройдёшь под нею…
Всё! Обратно жду скорее!
Да – твой конь пройти сумеет,
А другим там не пройти».

В путь пустился Вася. Вскоре
Обнаружил ход под гору
И с конём спустился в нору.
Темнота – хоть глаз коли!
Беспроглядный мрак клубиться…
Вася взял перо Жар-Птицы –
И сияет, и лучится
Камень в глубине земли!

Озаряет тёплым светом
Изумруды-самоцветы…
В мире им подобных нету!
Но Василю не до них –
Не до сказочных чертогов…
Тут – пора молиться Богу.
Может одолеть дорогу
Он один из всех троих.

Конь храпел и волновался –
Кто-то следом тихо крался.
Но Василий не боялся –
Что бояться мужику!
…Отсвет на подземных скалах…
Всё! Нора кончаться стала.
Вася шёл и шёл – и встал он
На высоком берегу.

Морю нет конца и края,
Вьются в небе чаек стаи,
А вода в нём – голубая,
Отражает небеса.
Где ж тут остров, дуб могучий?
Вся надежда – лишь на случай…
Среди белых волн кипучих
Не белеют паруса.

Вася смотрит и вздыхает:
«Да… задача не простая.
Но чего-то ожидая –
Мы тут, конь, с тобой помрём.
Корабля нет – вот досада!
Мается дитя от яда…
В общем, думаю, нам надо
Встретиться с морским царём.

Песня путь найти сумеет…
Слышишь, царь? Пою тебе я
О царевиче и Змее…» -
И запел – как жизнь спасти,
Да о русской о печали,
О богатстве и о стали,
Да о встречах неслучайных,
Что случаются в пути.

Как дитя со смертью спорит,
Об отцовском горьком горе…
Тут вскипело сине море –
Волны бьют о брег крутой.
Как волненье стало тише –
Царь морской из пены вышел.
Васи раза в два повыше,
Весь оброс морской травой.

Царь гудит: «Живу лет двести –
Вижу первый раз, чтоб честен
Человек был даже в песне…
Я забыть уже успел
Что отвага есть на свете,
Что Жар-Птицу можно встретить,
Что сильнее Змея – дети…
Славную ты песню спел.

Найти остров в море синем
Помогу тебе, Василий.
Я, конечно, не всесилен,
Но уж для тебя – рискнём.
Вам – удачи да успеха!
Смелым море – не помеха.
Чтобы море переехать –
Стань ты, конь, морским конём!

В путь, на остров. Ну, счастливо!»
Вмиг волной морской бурливой
Стал прекрасный, златогривый
Быстроногий Васин конь.
По волнам волною мчится,
Грива водная струится,
А во взгляде золотится
Не морской – земной огонь!

На коне морском над бездной
Мчаться страшно и чудесно!
По просторам неизвестным,
По дорогам неземным.
На волне, на самом гребне –
Над подводным миром древним,
Над дворцом морской царевны,
Над сияньем глубины.

Вот и остров показался –
Конь морской быстрей помчался.
Вася морем любовался –
Тёк вокруг живой хрусталь.
Остров… берег из гранита.
А на круче – дуб стоит там.
В берег бросил конь копыта –
И конём обычным стал.

Над обрывом и над кручей
Дуб цепляет кроной тучи,
А под дубом тем могучим –
Цвета белого валун
Снежной радугой искрится.
На дубу в ветвях таится
Удивительная птица –
Это птица Гамаюн.

Только ликовать не стоит –
Нет ключа с живой водою!
Может, было лишь мечтою
Всё, что видел царь во сне?
Вася к птице обратился:
«Птица, я к воде стремился,
Чтоб царевич исцелился.
Очень нужно воду мне!»

Птица с дерева слетела,
Засвистала и запела:
«Вася, здесь пришельцам смелым
Три вопроса задают.
Чтобы ожил ключ – ответить
Должен ты. Вопросы эти –
Что ценней всего на свете?»
И ответил Вася: «Труд».

Шелохнулся камень белый:
«Миром правят меч и стрелы,
Деньги много могут сделать…
Ты умён не по годам –
Так мудры одни лишь дети…
Что ж, скажи, а ты заметил
Что нужней всего на свете?»
Вася молвил: «Доброта».

«Смелое сказал ты слово, -
Скрипнул старый дуб сурово,-
Для вопроса непростого
Ты постой ответ готовь.
Рад родную душу встретить…
Вот вопрос, Василий, третий:
Что сильней всего на свете?»
Вася отвечал: «Любовь».

Гамаюн вскричала: «Славно!»
Старый дуб качнул ветвями,
А из трещины на камне
Ключ целебный зажурчал.
Плещется струя живая,
И искрится, и играет,
Переливчато блистает
В ярких солнечных лучах.

Нет воды светлей и чище…
«Пей, Василий, - птица свищет, -
Обретает тот, кто ищет…
Всё прекрасно, не грусти!
Но меня послушай всё же –
Будь в дороге осторожен.
Исцелять вода не сможет,
Если ты умрёшь в пути!»

Что ещё просить для счастья?
Кто без денег и без власти
Одолел в пути напасти –
И сидит погожим днём
Рядом с вещей птицей чудной…
Бьёт источник неоскудно,
Вкус воды представить трудно –
Лёд, разбавленный огнём!

Льётся жидкий свет во фляжку,
В брызгах Васина рубашка,
Но давать себе поблажку –
Русский не привык мужик!
Хватит чудом любоваться…
Тот, кому всего двенадцать –
Ждёт… он должен жить остаться.
Что же время так бежит?

Пред живым ключом печально
Положив поклон прощальный,
Вася в путь пустился дальний…
Верный конь под кручей ждал –
Оглянулся, встрепенулся,
И волною обернулся.
К Васе под ноги метнулся
И по морю поскакал.

Небо так бездонно-чисто…
Путь ажурной пеной выстлан.
Крики чаек… каменистый
Берег, где он песню пел.
Бьёт волна о камни смело –
В брызгах радуга взлетела…
Васин конь стал снежно-белым –
Он в дороге поседел!

Вход в пещеру… вниз спустились.
Тьма подземная сгустилась.
А перо в руках лучилось
Тёплой ласковой звездой.
Вася пел… что оставалось? –
Чтоб унынье не подкралось.
Твари ночи побоялись
Этой песенки простой.

И никто не крался следом,
Чтобы ими пообедать…
А Василий напоследок
В щель в стене воткнул перо –
Как светильник для народа…
Если в будущие годы
Кто пойдёт подземным ходом –
Может, помянёт добром!

Огляделся… у дорожки
Нет избушки Бабки-Ёжки!
Вытоптан лужок немножко…
Ну а больше – ни следа.
Из-под веток барбариса
Выползают жаба с крысой.
Так желают исцелиться –
В землю смотрят от стыда!

Может, это непритворно?
Вася окропил проворно
Их водою чудотворной –
Встали витязь и купец.
Васю крепко обнимали,
Васе руки пожимали,
Васю хором восхваляли –
В общем, Вася молодец.

Витязь молвил: «В самом деле
Мы к одной стремились цели.
Но не все дойти сумели –
Бабы-Ёжки в том вина.
Что ж воды – такая малость?
Если б мы там оказались –
Мы бы уж не постеснялись
Ключик вычерпать до дна».

Говорит купец: «Богатым
Можешь стать… всего-то надо
За умеренную плату
Дать болящим полглотка.
Не стыдись пути второго –
Из источника живого
Набери водички снова –
Бочку… чтобы – на века!»

Вася отвечал: «Ни разу
До сего не слышал часа
Чтобы где-то по заказу
Чудеса случались вдруг.
Этак вовсе жить неладно…
Нет! До денег я не жадный.
Выпьет пусть воды прохладной
Мальчик из мужицких рук.

Пусть спаситель над от змея
Исцелится поскорее…
Пусть он больше не болеет –
И довольно для меня», -
Он крестьянскою походкой
Отошёл, вздохнувши кротко,
И потеребив бородку,
Сел на верного коня.

Кони добрые достались
Витязю с купцом… дождались,
И на посвист отозвались –
Трое верховых в пути.
Но в картине, нам привычной,
Всё же есть одно отличье –
Белый Васин конь по-птичьи
Всех вперёд бежит-летит!

Лес Дремучий миновали,
Солнышко садиться стало.
Ну а путь ещё немалый,
До столицы далеко.
Где в полях поток струился,
Васин конь остановился...
Над землёй туман сгустился –
Белый, словно молоко.
Золотом в туман плеснуло:
Дрогнула земля от гула.
Непонятно, что подумал
Наш купец, поднявший крик.
…Замер весь табун по знаку –
Звездочёт в вечернем мраке
На красавце-аргамаке
Перед Васею возник.

Всем троим вглядевшись в лица,
Лекарь молвил: «К нам стучится
Горе. Надо торопиться.
Молится за вас отец.
Я дитя сегодня видел…
Вася, утром – поспешите!
Будет солнышко в зените
И царевичу конец.

Мертвецов не воскрешает
Даже и вода живая.
Вы успеете – я знаю!
Вася, осторожен будь».
Миг… табун в галоп сорвался,
И в тумане затерялся.
След копыт в траве остался,
Дрожь земли слышна чуть-чуть.

Ветерок повеял южный…
Тут купец и витязь дружно
Говорят: «Василий, нужно
Делить воду на троих.
Не всегда с тобой удача…
Если смерть настигнет – значит,
Что к царевичу прискачет
Кто останется в живых.

Об отчизне размышляли,
И пришла нам мысль такая…
Правда ведь, никто не знает,
Что случится поутру.
Разве б мы себе просили?»
Отвечает им Василий:
«Ведь вода теряет силу,
Если только я умру».

Пошептались тихо двое…
«Что ж, Василий, нам с тобою
Побыстрей с водой живою
Надо утром прискакать.
А пока – вздремнём часочек…
Коротки весною ночи.
Лишь забрезжит – в путь. Но впрочем,
Надо всем троим поспать».

В предрассветный час тревожный
Васю витязь осторожно
Тронул за руку: «Нам можно
В путь. Давай, попей, чайку».
Вася пьёт – питьё как пламень.
Чашку он двумя глотками
Осушил – и пал на камни
У реки на берегу.

Витязь и купец в тревоге
Побеседовать о многом
Умудрились по дороге.
Едем – заговор плетём.
Чтобы курам на смех – вместо
Них мужик вернулся с честью!
Надо подвиг – в неизвестность
Превратить любым путём.

Чтоб вода не потеряла
Свойств целебных – не пристало
Сразу убивать… блуждала
Мысль – и выход найден был.
Зельем сонным напоили,
Жилу Васе отворили,
Руку в воду опустили,
Чтоб часа хоть три прожил.

Спит… и сон Василю снится:
Вот летит его Жар-Птица
И на грудь ему садится,
Грудь терзает и клюёт.
«Вася, Вася, сон смертелен,
Вытекает кровь из тела!
Вася, что же ты наделал –
Солнце над землёй встаёт!»

Снится древняя столица,
Снятся стены и бойницы,
Снятся конь и кобылица –
По дороге пыль летит.
«Витязь, мысль удачна очень!
Знаешь, под покровом ночи
Можно делать всё, что хочешь –
И никто не уследит!»

Захихикали ехидно…
Вот уже ворота видно –
Всё! Победа! Им не стыдно:
Есть вода – нет дурака.
Ну! Вперёд! Ещё немножко!
…У ворот, вместо сторожки –
Глядь, изба на курьих ножках.
На крыльце сидит Яга.

Кони встали, захрапели;
Всадники – похолодели…
«Что, родимые, поспели?
Тормозите у крыльца,
Торопились-то напрасно…»
С удовольствием опасным
Заявила громогласно
Бабка нашим молодцам.

«Я, конечно, не святая,
Но уж слово соблюдаю!
Я слегка подозреваю,
Что вам нужен государь…
Значит, так… для негодяев
Популярно объясняю:
Крыса с жабой – неплохая,
Тоже, в общем, Божья тварь!

Нет, не плачьте. Не поможет.
Эх, меня досада гложет –
Вам двоим до тварей Божьих
Видно, ввек не дорасти.
С грустью превращаю, честно!
Жабы с крысами – полезны,
И для них совсем не лестно
Вас в родню приобрести».

Полыхнул холодный пламень –
Крыса бегает кругами,
Жаба дрыгает ногами…
…Кто летит во весь опор?
Белый конь в просторе синем –
Да! Проснулся наш Василий,
Когда мрак над ним, бессильным,
Смертное крыло простёр.

А Жар-Птица той порою
Фляжку вмиг с водой живою
Подхватила… и стрелою –
К Васе. Вновь в его руках
Память о волнах кипучих,
Да о дубе о могучем,
О живом ключе над кручей
Да о птице в облаках.

Не был даже миг потерян –
Во дворце открыты двери,
Вася повторяет: «Верю,
Боже, верю в чудеса!»
Царь в потрепанной одежде…
Но увидел Вася прежде
Чем царя – с такой надеждой
Ввысь глядящие глаза.

Так и встретились случайно
Взгляд царевича печальный
И мужицкий, полный тайной
Нерастраченной любви.
«Пей, царевич наш бесстрашный!
Сразу перестанешь кашлять.
Змеев всех – пусть знают наших! –
Победим… ты лишь живи».

Вот – вода живая в деле…
Губы вмиг порозовели,
Мальчик сел в своей постели –
Ну а Вася на пол сел.
У Василя крови в жилах
Не осталось… но решил он –
Счастье голову вскружило,
От него и ослабел.

Закружились в беспорядке
Чьи-то белые перчатки,
Окна в небо – и брусчатка,
Пол – а может, потолок.
Стены выпятились грозно…
…Голос, детский и серьёзный,
Вдруг сказал: «Пока не поздно,
Ну-ка, Вась, допей глоток».

…Вот такое, братья, спелось.
Это всё, что мне хотелось
Рассказать… про честь и смелость,
Про друзей и про врагов,
Что отвага есть на свете,
Что Жар-Птицу можно встретить,
Побеждают Змея дети
И сильней, чем смерть – Любовь.

А у Васи – всё как надо.
Отказавшись от награды
Раздаёт плоды из сада.
Мало дураков таких,
Кого жизнь не изменяет.
К ним Жар-Птицы прилетают,
В гости дети забегают,
И царевич – среди них...
с. Большое Сорокино сентябрь-ноябрь 2007г.

Екатерина Выдрина

Лекарство от простуды

 

Костёр как живой   Он похож на Жар-Птицу…                                                                                                                                                        В. Крапивин

 

 

   Жар-Птицы, как известно, получаются в результате безалаберности людей.

   Мне об этом не рассказывали. Я сам понял, когда был ещё совсем маленьким. Я даже помню тот день, когда нашёл отгадку на непростой и долго меня мучивший вопрос.

   В окошко светило солнце. В золотисто-рыжих лучах сверкали пылинки. За окошком было хорошо. У меня в комнате – не очень.

   На тумбочке лежали «Русские народные сказки» с картинками, стояла кружка с морсом. И белели три пачки препротивнейших таблеток. Я болел.

   У меня был затяжной тра-хе-о-брон-хит.

   Когда я слышал название своей болезни, у меня тут же начинало хрипеть в горле, а потом я кашлял и никак не мог остановиться.

   Зачем доктора придумывают такие противные слова?

   Не было бы слова – и никто бы не кашлял так сильно и подолгу. Я всё лежал и думал, как бы мне такое слово найти, чтобы сказать – и тут же в горле бы перестало першить и кашель прошёл, и я бы стал здоровый.

   Раз есть название для болезни, должно быть и название для выздоровления.

   И вот, листал я в сотый раз за эти три недели сказки, картинки смотрел. Жар-Птица там была ненастоящая. Художник их, видно, в жизни не встречал. Разве могут быть у Жар-Птицы ресницы загнутые и чёрные, будто она красилась? Терпеть не могу крашеных.

   Я размышлял о том, откуда берутся Жар-Птицы и где они живут. Почему-то в сказках об этом ничего не писали. Там писали только о том, как их ловить, но я-то понимал, что ни капли правды в этом методе с корытами, пшеном и пивом нету. Потому как Иван вовсе не такой дурак, чтобы всем встречным говорить, как надо ловить такую редкую и ценную птицу. Он сказочнику байку о ловле рассказал, а тот и записал. Пусть жадные и глупые, кто хочет Птиц продавать, попытаются – всё равно ничего не выйдет. Жар-Птицы пиво не пьют.

   В тот день я понял, что Жар-Птицы получаются в результате безалаберности людей. Долго думал и понял.

   Они выводятся из непогашенных костров. Больше-то неоткуда, сами подумайте.

   Костры жгут мальчишки и лесники, туристы и дачники, бомжи и рабочие. Потом дожидаются, когда костёр прогорит, или гасят его – песком, водой, ногами. Если где-то и остался уголёк, это не страшно – он погаснет.

   Иногда безалаберные люди оставляют костры непогашенными. Уходят, надеясь, что «сам прогорит».

   А безнадзорный огонь пляшет на сучьях, блестит и струится, радуется, что его не погасили. Безнадзорный огонь силён и горяч. В самом центре костра появляется яркая точка – и когда всё погаснет, она одна светит золотистым отблеском.

   Это яйцо Жар-Птицы.

   Светится оно, ясно дело, только ночью. И остаётся в костре недолго. Потому что к появившемуся из безнадзорного огня яйцу. Прилетают Жар-Птицы, уносят яйцо, прячут и высиживают по очереди – всем ведь хочется поучаствовать в таком интересном деле.

   Караулить их, наблюдая за непогашенным костром, бесполезно – ведь тогда огонь не безнадзорный и яйца не получится.

   Так что это очень хорошо, что Жар-Птицы существуют, потому что огонь отдаёт всю силу яйцу, чтобы птенец зародился.

   Иногда что-то идёт не так, и яйцо не появляется. Огню некуда девать силу, и он начинает ползти в стороны. Так получаются пожары.

   Представляете, сколько было бы пожаров, если бы не Жар-Птицы?

   Они любят жёлтое и сияющее. Золотистое.

   Поэтому весной Жар-Птицы живут на полянах одуванчиков и куриной слепоты, ночуя среди цветов. Когда тепло, они не очень горячие, и цветам их ночёвка не вредит. Летом они прячутся в жёлтых колосьях ржи и пшеницы, осенью улетают в берёзовые леса и поют среди жёлтого листопада.

   Зимой они собираются в стаи – есть только одно место, где они живут зимой.

   Нет, конечно это не витрина ювелирного магазина. Они же не сороки, чтобы увлекаться всякими блестящими брошками и колечками.

   Зимой они слетаются к золотым куполам храмов и там ожидают весны, очень умело прячась от людей. Они ночуют прямо на куполах и крестах – мороз им не страшен, потому что когда холодно, они ужасно горячие. Только иногда утром в сугробах во дворе храма можно увидеть протаявшие лунки – это ночью птицы купались в снегу.

*  *  *

 Когда на обед пришла мама, я ей всё хотел рассказать. Ведь мама много работает и ей некогда подумать о том, откуда берутся Жар-Птицы.

   Она не дослушала и засмеялась:

   - Ты большой выдумщик, Василёк. Сказок начитался?

   И пошла греть обед.

   Я лежал и думал дальше.

   Мне ужасно надоело болеть, и я придумал, как вылечиться.

   Летом Жар-Птица не очень горячая. Надо подержать одну у груди – не обожгусь ведь, а болезнь обожжётся.

   Чем больше я думал, тем сильнее понимал, что достать Жар-Птицу – единственное средство избавиться от тра-хе-о-брон… хита, чуть не забыл. Как только выздоровею, срочно забуду противное слово.

   Мама позвала меня есть, и я ей за обедом объяснил, что мне срочно нужна Жар-Птица. Вот позарез.

   Она пожала плечами и сказала, что у неё нет времени бегать по базарам и искать несуществующую птицу.

   Да не продают их на базарах! Я обиделся и надулся – всё казалось так просто.

   Потом зазвонил звонок.

   Это пришёл наш участковый педиатр – молодой, со светлыми непослушными волосами и весёлый. Я вообще врачей недолюбливаю, но этот мне нравился. Быстрый такой, а всегда поговорит о жизни, пока стукает, слушает и горло смотрит. Потом одним шагом перелетит к столу – только светлые волосы взметнутся, пишет что-то, блестящими глазами на тебя смотрит и улыбается. Если ещё и уколов не ставит – совсем хороший.

   - Ну что, Вась? Без изменений?

   - Кашляю. Надоело.

   - Ясно дело. Любому надоест. Привязалось ведь…

   Он очень хотел меня вылечить. Лекарство менял, всякие хитрые сочетания придумывал, но мы поздно болезнь лечить начали, когда я уже полторы недели кашлял, и она успела стать большой и цепкой – никакие лекарства не брали.

   Но в конце-то концов, ему же хочется меня вылечить?

   И пока он меня смотрел и писал, я ему объяснил насчёт Жар-Птиц. Что позарез надо, а то не уйдёт болезнь.

   Он не стал говорить, что ему некогда бегать по базарам. Положил ручку и задумался. Потом спросил:

   - А как они выглядят?

   - У них перья разноцветные. Но обязательно жёлтые есть.

   Доктор кивнул на нашего попугая:

   - А этот… не Жар-Птица случайно? Разноцветный. И перья жёлтые есть.

   - Не-а. Жар-Птица больше намного. Только я не знаю, как её достать, потому что они людей боятся и притворяются, будто они не Жар-Птицы.

   Он подумал ещё и пообещал:

   - Посмотрим. Разноцветную, большую и с жёлтыми перьями.

*  *  *

Вечером я запустил из форточки бумажного голубка, выкрашенного в жёлтый цвет. Жёлтый фломастер, правда, закончился, но дело того стоило. Под крылом было написано так:

«УВАШАИМАЯ ЖАР-ПТИСА.

ПРИТВАРИСЬ КЕМНИБУДЬ И ПОПАДИС

НАГЛАЗА НАШЕМУ ДОКТОРУ

ПОЖАЛУСТА А ТО КАШЛИТЬ НАДОЕЛО

                                                 ВАСЯ»

   Я, конечно, знал, что слово «птица» пишется не через букву «с», а через какую-то другую, но я учился ещё в первом классе и эту другую мы ещё не проходили, я её только читать умел с дошкольного ещё возраста, а писать её нас не научили.

   На следующий день доктор со светлыми волосами принёс в большой хозяйственной сумке Жар-Прицу.

   Уселся на стул, сосредоточенно хмурясь, расстегнул замок.

   - Вроде она. Но учти – я её только на час позаимствовал. У хозяйки на огороде что-то клевала. Хозяйка говорит – часто прилетает, непонятно откуда, но вежливая, гусениц клюёт, посадок не портит, она её не гоняет.

   Сумка шевельнулась, осела на землю, и на пол величаво шагнула огромная птица с блестящей красно-зелёной шеей, жёлтой грудью и спиной и хохолком на голове, почти скрывавшем маленький гребешок. Хвост фонтаном струился по полу, а по бокам его висели чудесные пушистые пёрышки-висюльки, в пятнышках.

   Птица умно глянула на меня жёлтым глазом и расправила правое крыло – оо сверкнуло радугой.

   Конечно, это была Жар-Птица!

   Доктор вздохнул.

   - Она только не светится сейчас. День, светло. Сам знаешь – если свечку поставить в солнечном луче - огня видно не будет. А ночью – видно. Чем непроглядней мрак, тем ярче огонь.

   - Знаю, - шепнул я, - они поэтому летом не очень горячие, чтобы им жарко не было. А зимой – дотронуться невозможно.

   Птица шагнула ко мне, я взял её на руки и прижал к груди. Рассматривал чудесные перья, шепотом разговаривал.

   - Спасибо, Птица.

   Золотистые солнечные искры скакали туда и сюда, Птица не вырывалась, молчала доверчиво. Она была горячая – сквозь перья слышно, гораздо горячее человека. Я был счастлив целые десять минут, пока доктор что-то писал.

   Потом он встал и сказал:

   - Пора, Вась.

   И спрятал молчаливую Птицу в хозяйственную сумку.

   Мне было чуть-чуть жаль, но я понимал, что Птице надо домой, она голодная и не может долго у меня быть. Да и не надо долго. Болезнь уже сгорела.

   Я сказал доктору:

   - Смешно. Моя мама говорила, что Жар-Птицы несуществующие.

   Через три дня я был совсем здоров.

*  *  *

            Когда доктор был у нас последний раз, я услышал, как он говорил на кухне с мамой.

   - Всё-таки психологический фактор играет огромную роль в механизме выздоровления - сами видите. Мальчик поверил и выздоровел. Хорошо, что он городской житель, и не знает, что на свете существуют разные породы петухов – и с маленькими гребешками тоже. Этот приблудный часто в огород хозяйки залетает. И на петуха-то не совсем похож, интересная порода. Благо, не кричит почему-то никогда. Я всё боялся, что «Кукареку!» раздастся.

   Мама вздохнула и сказала:

   - Да, с деревенским мальчиком такое бы не прошло.

   - Ну, деревенскому пришлось бы принести большого попугая…

   Они тихонько посмеялись.

   - Доктор, никогда не забуду вашей заботы о сыне. Мы так благодарны! Я, простите, сначала возмутилась ребяческой затее. И ведь отчаялись уже, он так ужасно кашлял, прямо задыхался.

   Доктор, уходя, тихо-тихо сказал маме:

   - Лечат не только лекарствами.

   Они думали, что я их не слышу.

   А я слышал, только старался, чтобы они меня не слышали, потому что смеялся.

   Здорово мы с Жар-Птицей схитрили, что она притворилась обыкновенным петухом и никто ничего не заподозрил, хотя она по-петушинному петь не умела.

   Ещё не хватало, чтобы все поняли, что Жар-Птицы есть, и стали на них охотиться.

*  *  *

Я, конечно, всё потом объяснил маме.

   Начёт петухов и Жар-Птиц.

   До сих пор с благодарностью вспоминаю молодого доктора со светлыми волосами и Птицу, которая откликнулась на записку и вылечила меня.

   Одно только странно.

   Прошло немало лет. Я уже взрослый.

   Но, кажется, моя мама до сих пор уверена в том, что доктор принёс в хозяйственной сумке обыкновенного петуха.                                                                                                                        

 зима 2002г. 

http://www.canto.ru/dl.php?h=1&b=bXBlZy9ncmluZGVuL2dyaW5kLTEwLm1wMw==

Алексей Внуков

ПАРТИЗАНСКОЕ

Расстреляйте меня, расстреляйте,
Только нежные уши не мните!

Май 1992

ПРИЗНАНИЕ

Поэтом мню себя давно я,
Ещё бы! Я ли не поэт?
Когда пишу стихи такие,
Которых в мире лучше нет.

10 сентября 1992


***

Вот сон мой летний: солнце, детство,
Газон оранжевых цветов,
И вновь со мною по соседству
Живёт мой друг Андрей Ветров,

И снова тополь ветра полон,
И снова лестница на нём,
И на изломе лист так тонок,
Что удивляемся вдвоём.

25 ноября 1992


***
Тане Зиновьевой

Я выронил из рук часы,
И от удара стрелки стали -
Застыли времени весы,
Пора прощаться, - Вы сказали.

2 января 1990


***

Юле Каюровой

Твой город огранён дождями,
Пробит дорогами насквозь,
Ты помнишь: ветренными днями
Нам жить в нём вместе довелось.

26 ноября 1992


***

Сметана лучше сигарет:
В ней ни хрена плохого нет.

Ноябрь 1992


***

Огурцы это те же мыши,
Только тоньше, нежнее и выше.

19 мая 1993


***

Числа не помню, было лето,
Гроза над городом, планета,
Твоим дыханием согрета,
Вращалась в поисках рассвета.

1 июня - 5 июля 1993


***

Мухам многое простится
За их маленькие лица.

Сентябрь 1994


ЖАЛОБНОЕ

Пожалейте крутых,
Им тепла не хватило,
Посмотрите на них,
На их сдобные рыла.

Сколько сытой тоски
И невольной опаски
Сквозь дверные глазки
Источают их глазки.

1994


***

В ребёнке тления частица
Заключена.
Когда он плачет или злится,
Она видна.

1995


ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

В этот день, как никогда,
Понимаешь - жизнь одна.
Да - она не бесконечна,
Но не каждому дана!

26 июля 1996

Не нам, не нам, но Имени Твоему… Надпись на медали за Бородинское сражение

Дежурство было самое обычное, то есть суетливое и бессонное.
День ещё прожили более-менее, даже суп успели сварить и наполовину съесть, что по нынешним дежурствам стало редкостью. Потом пошёл вечерний контингент большого города – автотравмы, ножевые ранения, бомжи с переохлаждением (потому что уже не май).
Потом лечили симпатичную собачку доктора-эндоскописта. Собачка болела, и человеческие доктора (лучшие умы больницы, между прочим) пытались собачью болезнь вылечить. Это было сложно, потому что собачки по-человечьи не говорят, а мы как-то привыкли с больными хоть чуть-чуть пообщаться.
Потом мой заведующий искал свои очки. Очки исчезли где-то после обеда в просторах второй больницы, а оперировать без них неудобно. Стол операционный приходится ниже пояса опускать…
Подняты были на поиски медсёстры приемного и оперблока, реаниматологи и ординаторы-хирурги, как люди юные и подвижные. Очки не нашлись – по способностям терять вещи и забывать их местонахождение с моим заведующим сравнятся немногие. Меня попытались притянуть к процессу, но тут как раз привезли молодого осетина с ножевым ранением в живот – и пришлось заниматься дыркой в животе, а не очками.
Зашив рану печени и написав историю – снова вниз, в приёмное. Шёл второй час ночи, и хирурги решили поработать – сначала взяли в операционную тупую травму живота, потом ножевое в шею. Конечно, день почти не работали – ночь же брала своё.
В начале шестого утра мы наконец добрались домой – на седьмой свой этаж, в состоянии плохого понимания окружающей действительности. Расползлись по койкам.
Утро пришлось посвятить дописыванию ненаписанного ночью, осмотрам прооперированных накануне и дискуссиям с анестезиологами. Поэтому в десять часов добредя до комнаты хирургов и обнаружив там вчерашнюю бригаду почти в полном составе, оставалось только пожать плечами. Безумные мы люди – дежурство заканчивается в восемь…
Ели вчерашний суп с грибами и тушёнкой. Но мне поесть толком не дали – заведующий мой вдруг вскинулся и задал непонятный вопрос:
- Ну что сидим?
- Суп ем.
- А очки мои кто искать будет? У тебя же есть подружка, имя которой я никак запомнить не могу… Сложное сильно. Давай, выходи с ней на связь. Она же, говоришь, всё находит.
Кому непонятно – это о святой мученице Перпетуе. Имя действительно сложное. Она и вправду помогает в поисках потерянных вещей. Если вещь в пределах досягаемости – надо попросить её и всё найдётся.
Мне уже неоднократно приходилось к ней обращаться. Хирурги так же рассеянны и забывчивы, как и все прочие. А поскольку заведующий – атеист, то он никогда не лишал себя удовольствия проверить способности мученицы Перпетуи, правда имени её за много лет так и не запомнил. Ко мне приставал – давай, зови помощницу.
Но вот чтобы так, прямой вызов – впервые.
- А вы их правда потеряли? Не спрятали, чтобы проверить?
- Зачем бы я их тогда весь вечер вчера искал? Потерял.
- А где? Ну хоть примерно?
- Вторая больница…
Такое чёткое указание не может не порадовать – девять этажей стационара, два этажа ЛДО и подвал. Буквально точка на карте мира…
- А если найдутся - что за это будет?
- Да не найдёшь. Мы вчера всё обыскали. Это я так…
- Ладно, вот сейчас кофе допью и найду.
Заведующий фыркнул. Теперь дело пошло на принцип. Чашку – в три глотка.
…Подвал. Переход в приёмное. Потихоньку прошу прощения у небес за гордое обещание найти пропажу.
«Святая мученица Перпетуя! Ну, пожалуйста… не ради меня – ради истины. Пусть некоторые поседевшие и неверующие заведующие увидят силу Божию. Не нам, не нам, но имени Твоему!»
В приёмном первым навстречу попался тот самый доктор-эндоскопист, чью собаку мы старательно накануне лечили.
- А скажите, у вас нечаянно не лежат очки моего шефа? Он вчера где-то потерял и до сих пор не нашёл.
- Нет, не было. Он разве заходил к нам вчера?
- А собаку-то лечили…
- Да, точно. Был твой шеф. Но очков не было. Впрочем, у меня же есть ключ - пойдём, посмотрим. Что гадать…
В эндоскопическом кабинете стоит стол. На столе в уголке скромно лежит знакомый бежевый футляр. В футляре прячутся знакомые очки начальства.
Подхожу к внутреннему телефону. Набираю номер кабинета.
- У аппарата.
- Ну что, креститься будем?
В трубке невнятный вопль. Поясняю:
- Очки нашлись. Кто ещё будет наезжать на святую мученицу Перпетую?
- Где они были?
- У эндоскопистов. Собаку смотрели вчера.
- Мученица тут ни при чём. Это твоя железная логика.
- А кто вчера говорил, что у меня не только логики, но даже мозгов нет?
Это так, к вопросу о чудесах.
Зато ординатор, который был свидетелем спора, а вчера обыскивал всё приёмное в поисках очков – увидел у меня в руках бежевый футляр и замер.
- Вот честное слово, сейчас пойду в церковь свечку ставить!
Сам шеф креститься пока не собрался. Но я жду. И с такими друзьями, как мученица со сложным именем – дождусь.

Екатерина Выдрина

Кто я...

...все думают, что я Евлампия, и в паспорте так написано, а на самом деле я Евлалия.
И отчество у меня не такое, как в паспорте, - там стоит Александровна, а какая же я Александровна, если отца Кондратием звали.
Год рождения по всем документам - 1913. Тоже ложь. В детстве у меня были две подружки, одна на год старше меня, другая на год младше, одна с 12-го года, другая с 10-го, я посередине между ними. Так вот с какого я года? С одиннадцатого. А по документам - с 13-го. И на пенсию пошла как с 13-го. Заведующий мне говорит:"Евлампия Александровна, пожалуйста, поработайте ещё, пока мы найдём вам замену".
Я отвечаю:"Захар Львович, всё. Больше не буду..."
Он головой кивает: "Понимаю-понимаю".

Какой породы...

Бабушка с дедушкой молоденькие были, только поженились, поехали в первый раз на базар, - масло продали, он всё до рубля раздал, она плачет...
- Федосья, что ты плачешь? то ли у нас денег дома нету, масла нету?
А золотые деньги были, с первой продажи нельзя брать...
А она плачет: "Зачем в город съездили?"
Когда я появилась, бабушка сказала:
- Или сильно счастлива будет, или злосчастлива, - в рубашке родилась.
В Строево родилась, аж до Митино расславилась... А как расславилась? Тогда взамуж выходить, на породу смотрели. В тридцатые-то годы уж не смотрели. А в Митино была родня, дальняя-дальняя, тётка Арина. Вот эта тётка и сказала там:
- Вот она чья!

Афонька поёт

В юности-то чего не работать? Я днём работала в больнице, ночью домашнюю работу работала. Не у папеньки с маменькой жила, спать-то не приходилось. Да я и сроду не сонлива.
В детстве жила у отчима (вот по нему я и Александровна), отчим на небо посмотрит:
- Журавли полетели. Журавли паужну унесли...
Это значит, надо скорей работать, - день короткий, некогда паужнать.
До света встаём, завтракаем, едем молотить. И нас, таких малЫх, везут: коней-то стегать надо.
Бежишь в лес, выберешь там, чем их стегать, а машинист уж кричит:
- РебЯтки-и, ребЯтк-и! Пошёл! Пошёл!
Это уже нам надо из лесу бежать. Бегом бежим, орём на лошадей. Лошади ходят по кругу,

Подрастёшь, ставят к барабану... И так за работой день пройдёт. Вечером уже поздно баня вытоплена. Помылись, кушают. Мужчинам нальют по рюмочке. А назавтра опять эта работа. Молотьба, уборка, спали часа два.
Столько хлеба было, его же не оставляли в поле... Афонька, мальчишка лет пятнадцати лошадей двадцать хлеба везёт по горьковской степи, - озеро Горькое, как запоёт-запоёт, - все прислушиваются: "Афонька поёт..." (А так и знай, где-нибудь сопрел на ссылке)
Привезёт домой, ссыпет этот хлеб и обратно в степь. А спит когда? А никогда.
Работали и пели. Сядем лён теребить...- а одна женщина: ой, уже сели, - всё распихает, рассуёт и за плетень тоже сядет - слушать.
Уже в Кургане жили, - она запела. Идёт медленно, ребятишки за ней собрались и идут... по Володарского.

Свою в последнюю очередь

Отчим никогда не отдыхал. И семье не давал отдыхать. Вот садятся пАужнать, полог такой расстелят в поле, скатерть сверху... Вот он садится. Отворотил калачика, съел, - уже покатился... захрапел. Эти ещё едят сидят. Похрапел-похрапел, - уже литовки отбивает. А литовка была ой-ой-ой! Вот они пойдут коситься, семья, а он последнюю, свою отобьёт и начинает косить, и всех обкосит, и сколько рядов пройдёт, пока они по одному идут. Вот какой был.
Чужие его Сашкой-толстым звали. Заглаза. Пуза-то у него не было. Просто здоровучий такой. Это уж потом коммунары на воротах ему нарисовали пузатого дядьку и доску на угол прибили: "Бойкот". В кресле нарисовали сидит. Было ему когда рассиживать в креслах. Он и в кресло-то не поместится.

Как девушки сироту спасали...

Отчим в юности был красивый да интересный, девушки на него заглядывались.Сиротой рос, сестра да брат. На престольный праздник задумали ребята побить его, подступили компанией. А девушки скопом повалились, попадали на него. Ребята девушек не смели трогать.
Он мне рассказывал:
- Я лежу под ними, хохочу. Под девушками в безопасности. Смеюсь. Парней много собралось. Вылез из кучи, встал, проводил девушек, попрощался, пошёл в свою деревню.
За околицу, говорит, меня выпустили.
- За околицей толстые берёзы стоят. Сломал одну, стою, очищаю от веток. Подходи, подходи, говорю, кто смелый.
Никто не насмелился.
В шестнадцать лет ушёл на железную дорогу работать. Рельсы ложили, ему палец сломало, мизинец. Шестнадцать пудов поднимал. Вот девки и заглядывались.

На своих бегунцах

Отца моего на германской убили (на ТОЙ, не на ЭТОЙ), вот маму за этого Сашку и отдали, - а он, Александр-от, овдовел к тому времени, пятеро детей на нём. Старшие и решили их поженить. Слушались старших. Мама с Дундино, он со Строево. Когда мама девушкой была, Александр её от смерти спас. В праздник катались на тройках, она как-то меж лошадей очутилась, он её одной рукой выхватил. Верная примета, что поженятся...

В степи таки бега были сделаны. В Масленицу, в Рождество - бега.
Полный двор наедут на своих бегунцах. У нашего иноходы, у того рысак, у третьего... ох, покаталась бы сейчас на тех лошадках.
Вот ворота открываются, ребятишек сиди-ит, смотрят, - он такой красивый, длинный, сытый, да тоненький-претоненький, хвостик вот такусенький, - выезжает на улицу.
- Ну-ка, милый, возьми своё...
А их там со всех деревень выехало, мужиков, несметная сила.
Стол большой закладывается. Кто обгонит, платит. Ехать сорок-пятьдесят километров. А народу... видимо-невидимо, со всех деревень съедутся.


Куда цыгану податься...

В Строево цыгана приютили. Староста приказал. Старый-престарый цыган. Калека, убогий. Безродный. Парализовало. И всё общество его кормило. И купали, и кормили, и каждый день всё под ним меняли. И носили его по очереди, вроде носилок таки были сделаны, и сколько лет. Говорить-то он говорил:
- Александр, ты дал бы Соловка-то покататься.
- Сбросит, дед.
- Не-е!
У зятя Рыжка был. Зять подтрунивал:
- Дед.
- Что тебе?
- Я Рыжка хочу продать.
- Так я тебе и разрешил. Ага.
Ведь какой старый, а сядет на коня, по деревне гоняет и не упадёт.
Отчим:
- Розка, я тебя сегодня повезу.
- К кому теперь?
- К Похоровым.
- Ну ты хоть покатай меня на своём коне.
Укроет его тулупом и гоняет.
Семьдесят семей в селе. Они не прикасались. У него ещё брат был. Этому под сто и брату не меньше. Так и жил у наших. Такая семьища, и хоть бы кто что сказал. Портяночки выстирай с него. И тебя ещё прутом надерёт, чтобы не ходил в дом в грязной обуви.
Они цыганы а русской веры. Они Христа отбожили. Весь был в гвоздях. МУка - гвоздь. В следья, в руки...
Вот какой им был почёт, старым людям.
Мою маму Марфинькой звал.
- Аму-аму, Марфинька, ой тяжело, где моя смерть, я бы умёр.
Как раскулачивать стали... - некуда податься. Платок белый за поясом. Слезились глаза.
- Кто же мне теперь будет платочки стирать...
 

Сосед напротив

Меня дедушка сильно любил. Дед Алёша. Мне-то он дядя, родного дедушки брат. Пришёл с фронта весь израненный, с австрийского какого-то, не мог спать, всё болело. Работал постоянно, в работе как-то скрадывается боль. Одну пашню вспашет, поехали на другую.
Уже комсомольцы стали появляться. В Дундино у Линёва землю отобрали. "Землю - мужику".
Как-то воры подкопали лазею с пригона под дом, залезли в подпол, яма за ними завалилась. Видят, что им тут гибель... Там, в подполе, мёдом вымазались да в перья перекатались. Наши с пашни приехали, ужинают. Вся семья тут сидит. Лето, сенки открыты... Они вылазят в перьях: "Хлеб-соль!"
Сосед. Против жил.
Весной семян нет, дедушка ему даст... Лошадей нет, дедушка даст... Всё за так.

Повеселил солдат Кондратий

Советская власть началась, я уже большенькая была. До семи годков дожила, объявили гражданскую войну. Я вылезла на подоконник, слушаю, что за стрельба по деревне идёт. Какой-то дядька прыгнул в наш палисад и шипит на меня из кустов: "Девощка, девощка..." Прятайся, говорит, убьют. А мне любопытно, - люди с ружьями бегают, ясно что не охотники...
И всё на нашем веку... - революция, гражданская, финская, германская, а германская до этого была, отца-то убили... - мне три годика было, помню, как он меня на руки брал. Серёжа Шараборин вместе с ним воевал, - тятька твой, говорит, не ахти какой певун был, сроду молчун, а тут взял и запел, на гармошке играет и поёт, - повеселил солдат. А наутро его убили. (С.Шараборин - дальний родственник Александра Андреевича Шараборина, героя России). Всё горе на моём веку.

Возле зелёного кустика всегда травка растёт

Замирал дядя Алёша. А никто этого ещё не знал. Вот однажды умер, всё... Обмыли, нарядили, положили в передний угол, поехали за батюшкой. Батюшка посмотрел, - хоронить нельзя. Ночь прошла. Батюшка не уезжает. Утром встал дядя Алёша. Замирал.
Всё мне рассказывал (нельзя рассказывать) - ...и хлеб не ломать, и в масле грех варить, и лепёшки пекчи, ножиком не колоть. Ругался, если увидит. Ни в коем случае чтобы постарше себя огрубить. Ростил четыре сироты. Почему-то он их никуда не девал (ни в детдом, ни в приют). Своих пять штук было. Кого прутом надерёт, кого за уши. Видит, что меня за кросном-то нет, возьмёт прутины, - "айда! чтоб сейчас ткала". А Колька, сосед, сирота, меня в окошко манит. Играть.
И чтобы дядя Алёша где-то не распорядился... - "Оля, одень Кольку, наряди, пусть он чувствует, что и ему праздник. Корми этого ребёнка," - жене.
Колька сопливый был да косолапый. Тётя Оля: "Вот дед умный. Лане нашёл жениха". А я реву: "Cопливый косолапый..."

Когда стали у них всё выгружать, дядя Алёша со старшим сыном стоят на крылечке, сын спрашивает:
- Тятя, тебе не жалко... этого всего?
- Нет. И ты не жалей.
- А как я теперь должен жить?
- А как все. Я стою и радуюсь. Вот сколько нажили, скольких людей накормим, скольких людей оденем. Сделай обет пока живой. Все до одного ключи подай. Это пришло время такое.

Семён, Терентия сын, внук дяди Алёши, шёл с действительной (пятидесятые годы), старичок на телеге его догнал...
- Далёко, дедушка?
- В Дубровное.
40 километров, всех 50 будет, ещё 10 километров пешком идти до нашей деревни.
- Ты чей там?
- Иванковых.
- Помню Иванковых. В раскулачку... чтобы поднять их добро, в своей деревне подвод не хватило, собрали подводы с трёх деревень, с одной нашей только восемьдесят подвод. С Дундино до Соломатово растянулся обоз.

Сёма в тридцать седьмом родился, уже полена дров не было. Он, получается, мне двоюродный племянник, ему семь месяцев было, он ничего не помнит, а я-то уже всё понимала, - мне жалко, что добро выгребают, реву стою на крыльце. Дядя Алёша:
- Не реви. Коло зелёного кустика всегда травка растёт.
Вот ведь нашёл что сказать ребёнку.

Вот тебе и Бес!

Отчим под тридцать зародов поставит сена, - где другой кто бросит покос, он и на нём скосит. "Кому, Александр?" - "А я сИроткам." То есть нам с Феофанией, с сестрёнкой.
А был у нас Рубец, псаломщик. Встретит его Рубец, скажет:
- Александр Степаныч, брось так работать. Вот так тебе сделают , под корень чирк-чирк...
Отчим его Бесом звал, заглаза: "Ху! опять Бес идёт".
Как встретятся, тот ему своё: "Александр Степаныч, не работай ты так!"
Наш ему: "СИроткам. Для них работаю".
А как стали всё отбирать... - сначала налоги шибко большие, - семь тысяч насчитает, унесёт. Раньше тысячи-то какие были, десять копеек возьмёшь - орехов полный платок. ...Часа два дома полежит, опять в окно стучат, в сельсовет вызывают ("самообложение"). Встаёт, пошёл. И вот только попробуй что-нибудь скажи.
Руки опустили все.
Потом дошло до него: "Вот так Рубец! А я дурак. Какой-то старичошко и всё знал..."
И сказал там: " Моё забирайте, сиротское не трогайте".
Оставил нам с сестрёнкой по жеребцу да кобылку. А нам ничего с ними не сделать, их же прогуливать, кормить надо. Он хоть всему и научил: вот рвите им такую траву, такую...
Литовок нет, чем рвать?

Сводный брат Михаил... Отца треплют, а он успевает свои богатства направо-налево... - овечек продал, свиней, коров, лошадей рабочих и выездных. Эти - в сельсовете - во наживались! Драли за справку сколько; уполномоченный приедет, карман набьёт, уезжает, другой приезжает. Всё распродал и уехал, ищи-свищи. Бегунца на Амур продал. Сытущий, так и блестел. Мы с сестрёнкой: "Михаил, хоть бы вывел наших погулять. Никакой зерниночки, никакого корму нет".
Жеребцы выездные, кобыла породистая. Думаем с сестрёнкой: хоть бы их забрали.
Забрали, мы рады-радёшеньки.

Отчима повезли (на ссылку), он дорОгой: "Эх, Бес! Вот и Бес!"
А эти - исполнители которые - думали, мужик умом тронулся, бесов поминает. Тогда много людей с ума посходило. Старик Жуков, сама видела, корову снегом кормил. Та лежит уже, а он ещё ей в морду ведро суёт.

Когда маленькие были, нам все говорили, что так будет...

Вера вроде дурочки

Девушек сколько с ума посходило. Жалко приданого. Шура в Кропанях, Паша тоже помешалась, Моторовна (хозяйка Карчевки), она пить начала, в пивную придёт, ткнёт палец в кружку, кто будет пить? - отдают. В колодец бросались. Бедному доступно было жениться на богатой. Одной сказали: "Уедем..." Увезли, на берёзе повесили, а дядька ехал на станцию, увидал, снял, только привёз в больницу, она и умерла.
МОря (подружка) почти голая, простоволосая, в одних ремках ко мне пришла ("...новое снимай"). Свекровь с детьми, мальчик девяти лет, девочке - одиннадцать, выбросили на улицу разутую, раздетую, она в домик (недостроенный) забежала... - "А сиди, застывай". Она взяла и закрылася изнутри. Деток обняла и с ума сошла. Кондовые двери, бились-бились, ломами двери расщепали. Люди смотрели. А нельзя было смотреть. Куда они её девали? Куда повезли, куда девали, это ни перед кем не отчитывались.

Вера вроде дурочки, пошла активисткой, два ящика себе натаскала, они как короба набиты. Вот таких подобрали, а культурно назвали: делегатки. И шали пуховые, и всякие шали. Власти таких и брали. Умный человек пойдёт?
Вот давай она это добро сушить. Женщины набежали: "Это Яковых, скатерти гарусные, это Параниных..." На заборах висят, в калитку лезут, она их гонит. А мать проходит: "Вот бес-дура! мы с Анюткой всё на пеЦке пересушили".
Нарядится, - в огород и задами на сходку, - разговоры разговаривать дурацкие.
Умные люди помнят: она раскулачивала, она активисткой была. Хуже войны. И никому это не нужно было. Поехала в город. Старик-возчик:
- Вера! Говорят, ты людей-то съедала?
Она: "Пе-пе-пе-пе". Притворилась ненормальной. Хотела старика напугать. Скакает на телеге. Так до Кургана и притворялась. Соскочила, побежала в больницу...

Хуже фашистов

В двадцать восьмом богатые давай отделять сыновей, те жениться, их не расписывают: "Откупай своё хозяйство". Ночью сколько раз вызовут, днём. Вызовут в сельсовет и сиди, пока не согласишься эти тыщи принести.
- Сколько можно сидеть...
- Иди неси.
Или посадят в анбар и щиплют.... В анбар посадят ночью, а к ним шибздика подсадят. Зимой, голых, чтоб злились да болтали, чтоб сразу расстреливать.
Ой, что делали... Так досталось людям. Хоть бы было за что.
А с попами что проделывали? Батюшка, вы знали, что это будет? Знал, но не думал, что так скоро. Что они с ним сделали... Фашисты? А это не фашисты? Хуже.

Сосед дядя Федя, щупленький мужичок... Таскали-таскали, нету денег. Он залез на крышу, на конёк и упал... Сверху двух этажов комната, как шмякнулся, только брызги... Тут он валяется, а семью ссылают, всю скотину погнали, хлеб выгрузили, монатки забрали.

Стёпка НазарОв. Сколько богатства было. Жёна - с детишками, он один всем именьем ворочает...
Поздняковы, оба Митьки. Створки открыли, сидят, такие пареньки красивые. Сидят с гармошками, а эти с винтовками: " Выходи". Вышли, сели на фургон, повезли... Куда повезли?
Муж тётки Аксиньи - старший Тит. И у Тита сын Тит, и второй, и третий, все Титы. Тит-старший коров доил. "Что Титихе, он у неё всё сделает, и квашню, и всё." Тит огурцы вырастит, Тит - капусту, Тит - всё! Детки росли, росли, выросли, младшего женили, второго и последнего. Ребятишек! - полно. И всем трём одинаковые дома кружком, тут Титу поставили, тут второму и третьему, в одном куточке. Бедные, а добрые были. На Похоровой дочке женился, она не девушкой взамуж вышла. Пошла с мамой проститься. Только подходит, а их уж повезли... И проститься не дали этой Нюрке. Так она и упала в снег. Мать дурниной ревёт. Хозяина везут вперёд всех. Он было что-то там... "Сказано сиди. Сделай вот так руки и сиди." Ребятишки закрикиваются. А кому нужно? Ночь.

Какие были деревни богатые, какие были мужики умные.

Всё бросали. Ночью заколотят дом, был и нет. Убегали, чтобы не сослали. Встанешь утром, дом заколочен, хозяев нет. Но вот зачем они его заколачивали? Знали что не вернутся, а заколачивали. Наличники закроют, досками заколотят и двери заколотят.

Загуляли голыши, а богатый не дыши

Сосед Егор Калиныч верёвку со дня привязал. Все тыщи унёс. Уже знают, что у него нет. На заплот выскочил: "Александр Степаныч, ну что делать-то будем?"
Наш: "Всё. Отделались".
А он ещё раз выскочил на заплот: "Так что, Александр Степаныч?"
Тот рукой махнул: "Эх, Егор Калиныч".
Дом от дома - заплот, ворота, две калитки, каменный магазинчик. Уже отделёнок пять штук да две дочери выдали до твёрдых.
Жена: "Афонюшка, отца-то нету, ты бы сходил в сельсовет..."
- Там огня нету.
Та сполохалась, заревела: "Афонька, беги на озеро, он не в прорубь ли залез..."
Нет, прорубь замёрзшая. Вот ждать, вот ждать... - Мама, я сбегаю к Васёнке?
Васёнка: "Нет, он не был у нас..." Её отец Гриша Кулак. И маслобойка своя, и кишкиобдиралка была, колбасу делали.
Афонька вернулся: "Нету у Васёнки и не был".
- Иди к Терентию, к Фёдору...
Пошёл.
- К Евдену.
- Мама, ещё сбегаю к Авдотье.
Они далеко жили. Решил озером идти. Взял в баню заглянул, а месяц-то взошёл... глянул под крышу, ноги-то висят. Ноги-то разул, в петлю полез.
А кому это нужно было? Свои, родные собрались, поплакали.

В его доме всё поместилося. ГПУ, РИК. Такой домина.
Они там и нацарились. Этот, у которого я руки отморозила, в секретном отделе сидел. Пьянёхонек.
В гости ходил к мотане своей. До дому дойти не мог, к нам завернул, у которых я жила.... Лёг на крыльцо и просится: "Я Лемешков". Да хоть ты чорт будь, я не открою, - Иван Иваныч с Антониной Павловной наказали никому не открывать.
Пока мог, разговаривал, - "Пусти только в колидор". Ветрище такое, он на таком крыльце.. - Начто ты мне нужен в колидоре. Иди в больницу, она рядом.
"Не могу." Ногами бьёт и руками, - вот привязался. Пока мог и ногами бил, и руками. А я выйду в сенки и кричу: вот я тебя! Пойдёт к Наумовым, к соседям, - ага, они так и пустили, - вернётся.
Антонина Павловна с Иван Иванычем подошли к крыльцу, спичку-то зажгли, - дружок! Скорей затащили в коридор. Спирту натащили. У него тут всё застыло. И спиртом тёрли, и всё. Ноги оттёрли, руки отпали. Ноги в валенках были. Может и были перчатки ли, рукавички, он их потерял. Руки отпали, протезы сделал. Придут с женой, он мне эту руку подаёт, чёрную: "Вот что ты мне наделала". А жена: "Так и надо, так и надо! Не надо было ходить в Варгаши к мотане".

Как пришлось бежать

И меня на ссылку собрались...
Тогда внезапно заберут и всё. И дом ломают, везут. Что ни лучший дом – ломают. Как на ссылку - дом ломать. Оберут весь дом и доску приколотят - «БОЙКОТ». И где набрали блатных слов? Там дров не на один год, а им надо дом. Слеги пилют и топют. Дядя Алёша занял такое поместье за деревней, - на одиннадцать домов детям! Лесу наготовил на столько домов, уже анбары навожены, баня, всё прижгли. Вот какое займище было, возле самого озера. Дедушка с братом держали вдвоём сто коров, дак вот сколько там подростков от ста коров, все двести. Сдавали молоко на завод на золотые деньги.

Подруга вечером прибежала, запыхалась… Её брат предупредил: "Ты к Лане сходи, её утром заберут... её, Маркову…" Молодёжи ещё много. Семью везут, а молодёжь отдельно. Если женат, замужем, то вместе, если молоденькие - забирают отдельно.
Марийка прибежала... и брательник за ней припёрся, родня кака-то Сашке-толстому был. Знаешь, говорит, Игнашовых, Перфиловых, Гукову, Позднякову, Маркову сёдня ночью увезут. И тебя к ним приравняли, - одна семья, напиталась ихним духом. Ты беги... Утром ранЫм ранО... Маринка повезёт дрова на станцию, падай к ней в салаги…
В салаги. Сани таки с перилами…

Утром приехали с Марийкой в Варгаши. Мороз трескучий. Попрощались. Она поехала лес сдавать на станцию, титовых брёвна, я осталась.

Варгаши

Приехали ещё темно. Куда идти? Стою. Мороз. Загородей нет. Тут так дом, тут так... наискосок. Первый большущий, двухэтажный, лестница широкая на террасу. Второй дом поменьше. Забралась на террасу, постучала в дверь, никто не выходит. Дёрнула, - открыто, - холодный коридор... Вошла, там ещё три двери, - налево, направо и никакого звука. Э, пойду прямо, - открываю, - там тепло, батюшки! - и за стенкой разговор детский. И что? постучу, постою... никто не открывает, опять постучу... Потом слышу женский голос: "Минуточку, халат одену."
- Пожалуйста! Проходите. - Така барыня открыла...
Я заплакала. Руку положила мне на плечо: "Чем могу служить?"
- Где бы мне приземлиться? Крышу над головой и кусок хлеба.
- Снимайте пальто.
А ноги не разували. Всё в коврах, спальня шёлковой занавесой завешена, стол с писульками. Села.
- Успокойтесь. - Шаль сняла. - Каки косы!
А они же всё знали что творится.
И муж пришёл. Он сразу в столовую. Стол накрыт, скатерть белая, салфетки. Хозяйка мне: "Кушайте."
Мне какая еда, - что на сердце? И она ни слова, и он ни слова, детишки за занавеской и не пикнут, девять месяцев и год. Муж поел, попил, вылез. "Спасибо Антонина Павловна". Она говорит:
- Иван Иванович, девочке место надо. Не надо вам в больницу?
- И в больницу надо, и нам надо.

Боже мой, сразу два места!

Написал записку на медосмотр: "Пойдёмте в тот дом." Пришли, он сам послушал, осмотрел, и в горле посмотрел, и в глаза посмотрел, отправил к акушерке. От акушерки пришла, он пишет: "Девочка здорова, остаётся у нас жить." Мне подаёт: "Идите опять в тот дом."
Иду с больницы, соображаю: двое детей, домина, хозяйство, - работы-ы-ы...
Антонина Павловна довольна, целует меня, походит-походит, опять целует. А ребятишек как нет ровно. Вот как воспитаны.

Милёк

Ну и началось: больница, дом... больница, дом... Утром приготовь завтрак, приди вперёд его на приём, да каждый день весь дом обмой, да столько простыней простирай, да белья кроме этого всего сколько, да попробуй бельё выполощи дома, - иди на реку. Хоть какой мороз. Всё застыло, лёд в проруби проломала - ноги загорели... С животиной ещё сколько работы. Мешанинник наливать надо. Нарубишь кошанцу, мукой пересыпешь... Там и коровы, там и теляты, там и кобыла с жеребёночком, и свиньи, и собаки-то, а курей сколько, а уток, а гусей, индюков, ой, ой, ой. Вот приём отведём, надо картошку перебрать... Приём отведи, перевязки сделай, и ещё чтоб каждый день баня топилась. Баня стояла так, недалёко. Которую не расколоть мне чурку, как заворочу туда, в печку, она и топится целый день. А котёл всё кипит, кипит... Всё там. Больные приходят. Который грязный сильно, надо мыться, - чтобы сейчас же шёл вымылся. А кому в этой бане убирать?
Идёшь на приём, наряжайся как кукла. Чтоб я из простого материала одела, - шерстяно да шёлково. И вот чужой он мне человек, Иван Иваныч, а как заботился, как наряжаться заставлял... Вот я по селу и расславилась. Вот женихи и хватались. А мне тот негодный, другой нехороший, третьего не надо...
Еще мать у Иван Иваныча была жива, у ней щёчки всегда розовые. А столетняя старуха. Дак прежде её завтраком накормлю, а уж потом остальные дела делаю. А дети… Спать идут, маму поцелуют, папу, бабушку, потом меня. Вот какие умные дети.
Бабушка кричит с печки: "Давай буду масло сбивать". Слазит, маслобойку подтащу и будет сбивать. Стану бельё гладить, кричит с печки: "Давай я буду штопать бельё". Сколько мне песен пела. Летом выйдет на солнышко и сидит. А умерла не болела. Правнукам под пятьдесят. Печка, высоко лезти... кто придёт, - бабушка, лезь на печку. И слушалась, полезет.
У них сёдня гости, завтра гости. Всё врачи, всё начальство...
Одни меня там узнали (Самарины, врачи). Моя мама когда была девушкой... а тут был купец, Самариных родня, и ихни дочки учились в городах... Приедут на каникулы и у дедушки отпросят, чтобы мама с ними находилась. И в гости приезжали, когда я уже родилась. Мильком звали меня. И вот эти Самарины: "Чья ты там?" Стали разговаривать. "Ой, Милёк!".
А Пётр-то Михалыч Самарин, ему уж под сотню стало, он так и не бросил свою работу.
Я у одной спросила, это уж года два назад: "А как там Самарин живёт?" Она говорит: "Да и в больнице нет столько людей, сколько у него". Всё принимает; если к нему больной попадёт, то уж не уйдёт больным. Когда была германская война, (не эта), он там был. Его Иван Иваныч сильно ценил.
Простыни выкидывали в цуме, Мария (Марийка) очередь за мной заняла. Так на меня смотрит, смотрит: "Я вот эту женщину признаю, держитесь за ней... Как тебя зовут?"
- Ланя.
Как мы заревели. С 28-го года не видались. Были девчушками, стали старухами.
- Я ведь до сих пор не знала, где ты. Я свалила лес, приехала на то место...
У неё памяти нисколько нет.
Я её пригласила в гости.
- Мужа убили на фронте. Был у меня ребёнок. Ребёнок умер. Имею в общежитии комнату.
- Приходи.
- Если не забуду. Если найду.
- А родные кто у тебя?
- Родных никого нету.

Тюха с Матюхой и Колупай с братом

Сделали коммуны. Богатых сослали, гольтяпу собрали. Одели-обули, всё добро свезли в эти комуны, даже кур обобществили. В тридцать восьмом году мы уехали, они ещё были. "Роза" была комуния, "Красный пахарь", "Тринадцатая" какая-то... Всем смешно было над этими комунами. Везде по кустам куры кладутся, комунарам ничё не надо... Привезли тюки сена из "Розы" для больницы, там гнездо - яиц двадцать.
В Варгашах была комуна - между станцией и Варгашами-деревней. Нас всей больницей отправили картошку им садить. Врачи садят, а они поляживают, кто на полатях, кто где. Лет восемь были комунии. Мы всех обслуживали.
Комунар заболеет, придёт на приём, лягет под тополем и спит. Я бегаю, ищу его. А он в комунии живёт, куда ему торопиться. Потом их разогнали. Колхозы сделали.
Конечно, вон кто был Фёдор Бунин! Или Егор Калиныч, Афонькин отец. Коло их дому такой тротуар - иди и смотрись, видишь себя, как в зеркале, - таким асфальтом был сделан. Мельница была паровая, магазин... А потом кто нацарился? Тюха с Матюхой да Колупай с братом.
(Фёдор Бунин - один из первых митинских богатеев и первый митинский большевик. По словам его внука Виктора Епишева, Фёдор организовал одну из первых коммун, отдал в неё всё имущество. Но работать толком коммунары так и не стали, они даже тёмную Фёдору устраивали, чтобы он оставил их в покое.)
Болели мало, в основном травмировались. Одному комунару руку оторвало трахтором. Тоже придёт в больницу на перевязку, лягет под куст. Пойдешь его искать. Найдёшь. Грязный, развяжешь, вшей в этой перевязке... а делать надо. Назавтра он опять является, опять его ищешь... Да разве он один. Таська Солохина. Вот человек сколько вынес: и позвоночник сломала, и руки сломала, и грудную клетку сломала. Гусеничный трактор зашёл на неё, всё перехряпал. Ночью пахали. У ей одежонка плохая, Худо одета. Осень. Такую даль поехал он, она в борозду легла и уснула. Прицепщицей была. Думала, полежит, погреется. Трактор на неё и накатил. И всю-всю смял. И она ожила, и ничё... Пила, пила и запилась. А терпеливая какая была. Десять перевязок враз.
- Ланя, переверни меня.
- Нельзя.
- Переверни.
Стану перевёртывать, всё трещит. Вынесла, выжила. И пила, и пила... Побиралась. У меня никогда не попросит. У тебя, говорит, просить не могу, стыдно. Одно время в бане убиралась, уже здесь, в Кургане. В бане народу три дня надо стоять. Она вышла к народу: "Вот, добрые люди, я этому человеку не дам стоять, - она мне спасла жизнь". Всё в номер звала: "Пойдём в номер, я тебя всю вымою". - "Да я что, без номера не вымоюсь."
До своей квартиры дошла, тут и умерла; и дочери давали-давали телеграмму, она не приехала и не ответила.

Старайся живым довезти…(Иван Иваныч, отрави меня...)
Ох, как я любила свою работу! Утром идёшь в больницу, тебя как по воздуху несёт, тебя так и тянет туда, так и тянет. Работаем-работаем, выгляну, - много народу в ожидальне? Ох, никого нет... Иван Иваныч смеялся: "А ты пробеги по селу, позови..."

Приходит однажды старик в больницу. "Иван Иванович, отрави меня, не хочу больше жить". Сноха преследует, отрави и всё тут, не отстаёт. Ну ладно, совсем плохо станет, приходи. Через день приходит: "Иван Иваныч, отрави, совсем плохо, не могу терпеть".
Иван Иванович мне подмигивает: приготовь! Сам шепчет: в квас соды намешай.
Я намешала, шапка поднялась, пейте, дедушка. Старик смотрит... Потерплю, говорит. Уж совсем невмоготу станет, тогда приду...

Врачом быть, тебе некогда пикнуть будет. Ещё приём ведём, уже лошадь пришла за ним, другая подъезжает, третья... Где самый плохой больной, туда вперёд едет.
Вот заболел в Митино один, Иван Иваныч вышел в ожидальню посмотреть. Ты, говорит, почему Маркова не вызываешь?
- Давай, Марков, заходи (Васильем звали).
Мне уже записки приготовил, в политотдел, в сельсовет. "Септическая ангина." В горле вырезают, дудки вставляют... А если в город везти, Иван Иваныч наказывает: "Старайся живым довезти... Если умрёт, там намучаешься (с оформлением)". Одного повезли, он не пьёт лекарство и всё, - выплёвывает. Я ему говорю, он не понимает... Не русский. Возчику говорю: " К колодцу подъезжай. Что с ним будем мучаться. Утопим и обратно поедем". Понял. Стал принимать лекарство.

Белешева мне!

Мне охота было побывать в своей деревне. В Троицу разрешили. Иван Иваныч наказал: "Белешёву позвони, как будут обдирать". Начальник ГПУ. Тогда было гэпэу, щас кагэбэ. Девчошки встретили меня, - пошли в рощу, а эти, в сельсовете, меня в окно увидали, створки открыли, кричат, "заходи!" Зашла. "Сымай шаль." Тогда телефоны были не набирать. Я как телефон схвачу, "Белешева мне!" Как все до одного драпанули с сельсовета. Пошла, Саше рассказываю, подружке. Саша: "Тебе надо уходить".
Я пошла, лесами, лесами, ремки одела, сняла всё хорошее, в тряпку завернула.

Подкопались

И хоть бы когда Иван Иваныч психанул. Только лошадь и назовёт "чортовой мордой", - ну, папка рассердился! И всегда воспитанный, культурный, руки что буханочки, мягкие.
Всё сговаривал, чтоб я его папкой звала. Не могла. Какой он мне папка? Язык не поворачивался. А он пристаёт и пристаёт. Антонина Павловна: "Да назови ты его, он не отвяжется". Вырвалось как-то - "папка". Он уж очень был доволен. А там и пошло, не только "папка", дак и "папочка".
Пока не пил, ох какой был симпатичный, потом не то стало.
Волосы волнистые. Финку оденет. Мороз сорок градусов, в ботиночках выходит. Всё время при костюме при галстуке. А потом стал толстовки носить. Пальто на меху, а потом эту... до колен.
Ну как как запьёт папочка! Иди в два часа ночи за вином. Зинка рядом живёт, к ней не пошлёт, - сходи к Насте. Настя живёт на краю села, заранее купим с Тоней, спрячем на веранде. Так литра двенадцать рублей, а так сорок; и деньги дома, и папка дома; и никто не знает, что папка пьёт. Оденусь, она меня проводит, дверью хлопнет, как бы я к Насте пошла. Сижу на веранде, Тоня выйдет, "не замёрзла? ну посиди ещё".
Он ждёт, курит. Курил-курил, одеяло зашаяло. Я только выбелила, убралася. Воду шабалой таскает, тушит. Таскал-таскал и упал. Толстовка горит, подушка горит. Шает всё. Антонина Павловна давай все окошки распечатывать. Вся квартира чёрная.
Иван Иваныч утром: "Сегодня на приём не ходи, толстовку починяй".

Один следователь вызывает меня на допрос, чтоб я на Иван Иваныча плела, спрашивает: "Иван Иваныч берёт взятки?"
- Нет, не видела.
Ишь ты какой, думаю!
- А вы берёте взятки при своих подчинённых?
Только дурак при людЯх будет брать взятку.
Замолчал. Подумал-подумал, спрашивает:
- Ты им кто? Одни говорят, что ты родня ему, другие говорят - чужая.
Я говорю: "Вот вы мне родня? Так и оне".
Следователь:
- На каком основании зовёте его папкой?
- На каком? У тебя есть отец и мать?
- Есть.
- Вот, тогда тебе этого не понять. Я уже третьего папкой зову, родной был Кондратий, я Кондратьевна, а второй был Александр, отчим, а третий уже Иван, - все папки. И три фамилии у меня, замуж выйду - четвёртая...
- Всё. Иди.
Иди, а самого на другой день забрали. Иван Иваныч: "С пана хам, цэ ещё ладно... Я же знал, что ты умница."
Нет чтоб предупредить меня, что надо говорить. Им сильно надо было, чтоб я их фамилию взяла.
Потом всё-таки подкопались под него, увезли в Челябинск. Антонина Павловна съездила, попросилась на свиданку, свиданки не дают. Она тем же ходом развернулась, - дома борова заколола, осмолила, ковёр сняла, закрутила в ковёр этого борова, - поехала в гости к Антону, - в детстве семьями дружили, в юности ухаживал за ней, стал большим начальником. Антон выписал что надо, она с этими бумажками в тюрьму. А Иван Иваныч уже худой-прехудой, вынесла его на руках, в сани положила, в тулуп завернула, покатила. Зашла по пути к тем: "Так и не дадите свиданки?" - ещё и посмеялась над ними.
А как умер? Пошли на охоту. Провалился с другом под лёд. Лёд застыл да тоненький, они провалились да вот так, по самое горло. Друг побежал в деревню, а он как же? бросит охоту? Вот там постукают без него...Охота очень хорошая, выжал и всё на себя одел. До свету охотничал и пожалуйста, простыл, воспаление лёгких и дальше...рак... Брат хоронил. Везут гроб, а птицы ходу не дают, летают, кружат, стволынят над гробом, садятся на гроб, на лошадь, Ивана Иваныча выпрашивают. Ох, как они курнявкали! Сестра, красавица, муж в опере пел. Сестра говорит: "Открывай гроб". Открыли, они кружат-кружат, выше-выше и улетели. Дак он же их лупил, такой охотник был, а они вот как провожали.

Умирал, сказал Антонине Павловне: к Лане сходите. Они с дочкой и явились...

Бунины и Раковы

Ликвидировали район. Варгаши. А Иван Иваныч раз такой, он и уехал подальше, в Митино. У одних снимал стол и больницу. У Раковых. Антонина Павловна рассказывала: "Раковых дочка и Буниных паренёк. Полюбили друг друга". Те двоеданы, а эти мИрские. Как же они отдадут за мИрских. На два общества жили, расейцы и сибиряки, домов двести в одной России. И никто не закрывался. Это сейчас, с ведра несёшь, замыкай квартиру, домой пришёл, закрывайся на замок. А тогда зачем было закрываться, у всех всего полно было.
Вот Раковы дочку не отпускали вечером гулять. Верёвок много лежит, крепкие. Зинку на верёвке спустим со второго этажа. Полотенцем привяжем, опускаем, они сидят коло дому с этим пареньком. Парень богатый, уже комсомолец стал. А комсомольцев ещё обегАли. Так и сидят. Налюбуются, опять заволокём на верёвке.
Уехали родители в гости на престольный праздник. Этот паренёк и забрал её. И приданое прихватил; за ящики схватились, они на винтах к полу прикручены, - открыли, выгрузили приданое, я помогаю, завязываю узлы.
Вот было слёз у отца с матерью. А братья как схватят себя за головы. Два парня взрослых. Вернулись поздно. А нам смешно с Иван Иванычем, Зинушки-то нету.
Надо говорить. Говорим: "Увёз Бунин".
Запрягли повозку, схватили ружья, парни сели навершни. К Буниным...
Её позвали: "Выходи. Добром не разойдёмся"
Паренёк: "У нас любовь до гроба, никому я Зину не отдам".
Отобрали всё-таки.
Семён Бунин. Приходил к нам банки ставить. Потом взяли его в обком. У неё уже двое детей стало. Отца растрепали и сослали. В их поместье сделали МТС.
Раков: "Не долго будете красоваться... Всё провалится наше, как сами будете..."
Дали по башке, сиди не ораторствуй. А кто? - Такая гольтяпа.

Пиво - слово растяжимое

Вот я вышла за Ваню. У них ничегошеньки, - ни луку, ни картошки... Мамаша, свекровка, руки назад и пошла по деревне сплетни собирать.
Сама все межи скопала да в поле взяла десять соток, в больнице взяла дотацию шестьсот рублей, таку кучу (денег), - коровушку купили, аттестат имела, Бурёнка. Молоко густое. От которой Галька родилась, красная. И пошло у нас с Ваней. Я и за декрет получила, и за работу за два месяца, а в огороде у меня что только ни народилось, как наросло всего-то всего, под пол картошка не уходит, восемнадцать мешков поставили к соседям. Телёнок появился, поросюшка растёт, как на опаре киснет. Картошки ему сварю, растолку, молоком залью; молоком заливала, мукой посыпала... Мамаша ни за что не берётся, а всего шестьдесят лет. По деревне пиво делают, гуляет с подружками. У Бога дней не решето. Спешить некуда. Петро-великий, Ванин брат, зайдёт:
- Крестница, что, пиво есть?
- А у тебя, колхозник?
- Не разговаривай.
Налью кружку.
Сердился, когда я его колхозником называла.Петро вроде Стёпки Назарова(в Дундино). Стёпка зараз овечку съедал. Никогда зимой не обувался. Выйдет,на ногах бутылы. Хоть какой мороз, поясочком подпоясан. Идёт, волосы все в сосульках. И Петро такой, десять детишек (одиннадцатый утонул), в Красной армии служил в Гражданскую. Вернулся, кавалерист, решили с братьями своё дело начать, они же все пимокаты из Вятки, дом построили, малушку рядом поставили. Заказы пошли. Только жить начали... А тут хоп и раскулачивание. Запил. Взяли сторожем на склад. Тулуп выдали. Он идёт в этом тулупе по деревне, к нам заворачивает. Мамаша: "Що, Петрунь, поешь да залезай на полати". Попьёт пивка и проспит до утра. А возле склада другие раскулаченные жили, мы, говорят, всю ночь караулим вместо него. Если что украдут, на них и скажут.
Пиво - растяжимое слово, кулагу сделаю из этого солоду, сусло... Кто ни приедет в сельсовет, Ваня и волокёт ночевать. Гостятся. В квартирку-то любо зайти, ковёр появился, мамаша водит подруг, - показывать, хвастать. Угол снимаем у тёти Кати.
И скот у меня, и огород, и сено, и работаю (в больнице), и вывела Ваню в люди, - сначала писарем в сельсовет, потом счетоводом, потом бухгалтером, а то по миру ходили, печку чащой топили.

Зеркало

Тридцать пятый год. Большой недород был. Тридцать шестой год. Голодовка. А у нас в Митино бери паёк, хлеб выкупали прямо из пекарни. Пекарь дядя Федя Маркачёв: "Бери сразу две". А булка на поду, еле одну принесу, за второй иду. С дядей Маркачем договорилась брать две булки, одну себе, вторую - Варваре, Петровой жене, жалко детей. Варвара получала по тысяче на каждого ребёнка, тут по уму озолотеть можно. Петро всё пропивал. Я платила за эту булку. Мамаша: "Що, давай две булки хлеба". Всё давай, и давай... Сдох баран в жару. Скакал-скакал, заворот кишок. Ветеринар: "Шкуру сними. Самого зарой".
Яму копаю зарывать, Петро подходит: "Барана зарываешь? Сытая?"
- Пропастина ж!
- Шута мне.
Как схватит, как на плечищи забросит этого барана. Понёс. Я за ним бегу: "Пропастина..."
Мамаша: "Один жир. Шкура. Хотела зарыть...".
Однажды получила Варвара свои тыщи, пошли с ней за покупками, накупили всего: и детям на рубашки, и ей на платье, и всего-то всего, и простыни, и занавески на окна, и зеркало большое, на стену вешать. А деньги за хлеб не отдала.
На другой день тётя Катя в окно показывает: "Петро Семёныч идёт".
Лупить идёт. Одной рукой Варвару ведёт, в другой зеркало несёт. Идёт, специально грязь на сапоги наматывает. И мамаша с ними. Вани дома не было.
Заходят. "Дак тебе деньги надо?"
- У вас тыща в месяц на ребёнка...
- Замолчи, сразу убью.
Я плАчу, за тётю Катю прячусь. Мамаша:
- Ты с кого берёшь?
- Мы работаем...
- Молчи! Маленькая хозяйка.
Петро:
- Вот тебе деньги... - о половички сапоги вытирает. - Отдавай за зеркало.

Отдала. И у нас долго это зеркало жило, сколько лет, Ваня побреется...

По всем приметам война

Уже полдома купили. Всё покрашено, два брата разделились до раскулачивания... Вдруг Ваня стал деньги возить, - 70 километров, бор, песок. "Вань, этот Малявкин убьёт тебя (Нагрел руку у этого Семёнова, до Вани был бухгалтер). Повезёшь деньги, в бору хлопнет, а я останусь опять сироткой. Увольняйся."
Вот получил в городе 80 тысяч, приехал поздно, дома такую сумму держать...
Ваня: "Спрячь их в подполье".
Окошки позакрывала. Тополя вокруг. А он будет спать, хоть дом разбери.
За стенкой умные люди жили, Гасиков с женой, с Маней. Я Ваню на замок и к ним: "Пётр Мартиримьяныч! (А здоровучий тоже) Деньги в подполе. Нас убьют. Колхозные деньги".
Маня: "Мы не допустим этого. Ты только в стенку стукни. Петро всех решит".
Вот ночь, председатель (Малявкин этот) явился да двоём, да стучит. Я Ваню бужу. Он проснётся, перевернётся и опять храпит. Кулаком давай дуть в стенку. А мог бы и Петро поворотиться на такую деньгу. У дверей спрашиваю:
- Кто тут?
- Малявкин.
- Что нужно?
- Мне Ивана Семёныча.
А тут Гасиков: "Ланя, ну открывай. Умру наверно, папиросы кончились".
Сидят, курят. Накурили. Господи, чем кончится? Маня: "Ты сидела белее стенки". Я молоденька румяна была. Петро подмигнёт: не бойся. Я не пошла закрываться.
Утром: "Ваня, подавай заявление на отпуск. Все добры люди уехали. Политотдел, редакция, швейная мастерская, клуб на 200 человек, сапожная мастерская, культбригада, постановки в эмтээсе..."
Дали отпуск. Прошло пять дней, - подавай заявление. Слушается.
Малявкин: "Иван Семёныч, да ты что меня бросаешь?"
- Жена не хочет жить в деревне.
- А в другом месте ценить не будут... Куда ты с двумя цыпушками? И домик купили...
- Долго дом продать.
- Нет-нет, ни в коем случае...
- Не имеете права.
У Вани в горфо друг: "Ванюшка, айда ко мне заместителем". Тоже главный бухгалтер. "И тебе домик пятистенный...".
Ещё в мясокомбинате требуется. Буров, директор. Убили на фронте.
Ваня: "Поедем на Первый участок. Буров приглашает". Прислал легковую и грузовую за нами. Едем. Мамаша в кузове сидит как гвоздь, за фикус держится.
И квартирку нам побелили (комната и кухня, четыре окна и три окна), кладовая, сенки и сараечку сделали. Явились, расположились, живём. Ваню кучер возит на мясокомбинат. При галстучке, у него 18 человек женщин, заведывал тремя участками. Третий, первый, Кропани - второй. Вот какой богатый мясокомбинат. Дак свиньям хлеб пекли, пекарня специальна была. Инкубаторы появилися. Купила цыпушек, к осени выросли, наколола, пожариваем. Приехали, поросёнка взяли. А он окаянный, с одеяла вылез, на окошко прыгнул, окошко высыпал да и пошёл гулять. Не обрезался окаянный. Ошейник из тряпки накрутила, гвоздь вбила, привязала. Папка смеётся, пошёл, позвонил, окошко вставили. Борька растёт, до тех пор дорос, ничего жрать не стал. Молока высосет ведро. Сдали его на беконку. Ой, какие за него деньги взяли, за такого жирного. Два центнера вытянул.

Тот год урожайный был, попросили домохозяек помочь в уборке, Ваня говорит "не ходи", у тебя двое деток. Я пошла. Жукова (соседка) согласилась с ними посидеть.
Вышли на поле, оно такое длинное, все взяли по одному рядочку, а я - пять! Дошли до края поля, женщины сели отдыхать, а я не устала, беру обратно пять... Пока они прошли два рядочка, у меня уже пятнадцать. За два дня убрали. На следующий день в обед Ваня говорит: "Тебя уже в газетке пропечатали". Показывает, меня на поле сняли. Вот так надо работать!
Привезли матерьял в магазин, я очередь заняла. А продавец увидал меня и кричит женщинам: "Пропустите Сарычеву вперёд... Ей премия положена от совхоза - два отреза на платье". С шёлком в те годы плохо было...
Гутя, закройщица, мне сшила. Я долго их носила.
Гутя, жена снабженца, богачка, лучше всех одевалась.
Седьмого ноября пошли с Ваней на праздник. На торжественное я была в бардовом, на обед одела белое, а вечером на концерт - в чёрном. Перефорсила Гутю.

Появляется окаянный Черемихин. Давай Ваню сговаривать на Второй участок (На каждом совхозе и бухгалтер, и директор). Ваня мне: "Поедем?" Буров никак не хотел отпускать. Ваню отговаривал, меня отговаривал.
-Я вашей корове всё-всё буду доставлять, только останьтесь. Дам легковую машину, съездите, посмотрИте. ПосмОтрите, не поедете.
Посмотрела бы, не поехала.
Только финская кончилась, Николай (брат Варвары, жены Петра-великого): "Сталин сказал "Мы заключили мир на десять лет", а всё равно война будет с немцами". Ваня мне говорит: "Случись что, меня сразу заберут. Тебе в деревне легче прожить..." Весной переехали, на вторую весну войной запахло... Мы покупаем самовар в магазине, вазу большую купили, валенки взяли, Ване валенки, мне валенки, чёски. Сидим там, и по радио: война. Народ сволновался. А заранее никто не знал. Только старик Марков: "По всем приметам война". (Старый был, а здоровучий: "По-моему, она быковская." На меня. А быковские были богачи. Нет, старый, выше бери.)
С неба рукав чёрный спустился в озеро, чуть не доставал воду. Лебеди тоже прилетели, сели на лёд. Как они кричали, утром все погибли. Гнёзд нету, а за дорогу ослабли. А потом на эти озёра (Карасье и Хохловатики) лебеди не прилетали.

Платком махал

В июне война, и Ваню и забрали.
В военкомате крыльцо высокое, сапоги у комиссара скрипучие, выбегает из дверей - "Станови-и-ись!" - Фамилии выкрикивает одну за одной, столько фамилий выкрикнул. Я обмираю.
- Ваня, я с тобой пойду, я санитаркой буду.
- Ты обумись. Куда мы деток деваем?
Со мной плохо, обморок. Оставили его до двух часов. А тут которые веселятся, кутят.
Вот день стекать стал. Осталось человек пятьдесят. Комиссар бежит - "Станови-ись!" Они все стали. И первую нашу фамилию. Ваня мне пальцем грозит.
У вагона стоим. Вот поезд засвистел - отходить... вот он пошёл... И всё платком махал, махал...

До дому добралась... села на диван... Как жить? Опять одна. И двое деточек.
Вот и взялась. Трава недокошена. Докосила. Нагребла. Свой огород ночью выполю. Пойдут соседки: когда она огород-то выполола?
Или лук. Две гряды вырезал какой-то дурак, а я ещё 14 пудов сняла.
В правлении: "Мы тебе сеянки мешок за мешок луку". Так и сделали.
Румянцева (продавщица) пришла: "Помогай мне. Нет надёжных людей".
Учительница Нина Димитриевна давай молоко брать, потом: "Поубирайте в школе, пока я уборщицу подыщу".
Внизу магазин, а вверху школа. Ночью в школе уберу, утром раным-рано в магазине.
Время проходит, ах, учительница не ищет. Говорю:
- Нина Димитриевна, Вы не ищете, а я вам нашла.
Нюра водовозом работала. И возит бочкой воду на базу, и возит. Бочка обледенела, ведро обледенело, сама вся замёрзла.
И на базу, и в столовую, и в пекарню. Одежонки на ней никакой. Нюра, ты простынешь, нельзя тебе здесь работать
- А куда я пойду?
- Иди в школу на моё место.
Нина Димитриевна еле-еле со мной (разговаривает): "Кто такая эта Нюра, что за женщина, я её совсем не знаю..."
Я говорю: "А вы что, боитесь? У нас огороды рядом, дак её дети ни одной морковочки не возьмут".
- Так надо вам оформиться. И деньги за два месяца, вы заработали...
Я говорю: "Что вы за мои деньги пекётесь. Её оформляйте".
Оформила.
Нюре говорю:
- Возьми, купи обувиночку на эти деньги. - А тогда всё так было дорого. - У меня двое, у тебя пять.
И уже похоронка пришла. И не ошибочная.
Нюра: "Я заработаю, отдам".
- Не вздумай.

Ваня уходил, было 70 рублей. "Ваня, бери; я на месте, я не пропаду."

Одна винтовка

Мамаша в войну пишет Ване: "Мы к Лане переезжаем, Ланя нас зовёт".
Ваня мне пишет: "Я сегодня живой, завтра убьют, дак они тебя там одну ухлопают".

Снова пишет Ване на фронт: "Отдай мне одну корову. У ней две, а у меня ни одной".
Ваня отвечает: "У меня одна винтовка".

Опять беда напала - нет от Вани писем. И у подружки, у Клавы Чигриной нету от мужа.
Вот ей пришла похоронная. Ранили, пока тащили, кишки растеряли по полю. Квартирантке говорю (она почту возила): "Если мне что будет, как Клавдии, ты мне не говори. Мы сильно с Ваней дружно жили. Я сразу умру".
И вот она идёт, то почернеет, то побелеет. Спрашиваю: "Что это с тобой?"
- Ланя, вот что с тобой делать? - в руке бумажку держит.
Я как стояла, упала. Парализовало. Меня принесли домой. Руки трясутся, ноги трясутся, рот покосило, глаз вывернуло.
- Свяжите меня.
Связали.
Анна Фёдоровна (жена плотника): "Ланя, мужик не дитё".
- Дети вырастут. У них свои интересы.
Фельдшера вызвали.
Квартирантка: "Ты седая вся".
Фельдшер: "Да. Возьмите себя в руки. Это всё отойдёт. Попьёте лекарство".
Волосы стали отходить, отходить... уже осталося на одном виске... прядка. И глаз на место стал, и рот. Фельдшер: "Ну вот, совсем молодец". Три раза приезжал. И лучше, и лучше... Прошло месяца три, приносят деньги, три с половиной тыщи, за похоронную.

А мамаша: "Ланя, где тебе удобнее судиться? в Глядянке или в Кургане? Я с тебя наделок возьму..."
- Мамаша, дели, я не постою.
- Вот, корову отдай, тёлку продадим, Ванины вещи...
Я молчу, - ...присудют, приходи забирай.
Не дай Бог сиротой быть. Не к кому голову приклонить.

Похоронные деньги.

Военкомат меня вызывает. Комиссар: "Почему не берёте деньги? Вам полагается три с половиной тыщи за мужа."
- Так я думаю, что живой.
- Если живой, ещё дадим. Развяжите нам руки этими деньгами. Избавьте нас от них.
Какую-то девчонку стали бы сейчас упрашивать...
- Я не возьму.
- А что нам Сталин скажет?
- Я всё равно их не буду держать, все раздам.
- Это ваше дело. Сходите в контору подпишите.
Послали в одном месте бумажечку заверить. Захожу. Двенадцать часов было:
- У нас обед.
- Мне возвращаться далеко, пешком около двадцати километров, там мои детки остались. Прошу. Подпишите. Минутное дело.
- Ещё указывать здесь будет.
Вышла от них, слёзы текут. На крылечке сидит раненый. Выписывался. На костылях, здоровое лицо, только из госпиталя.
- Что, гражданочка, не приняли. Ну, пойдём.

Зашёл и давай этими костылями махать. Чернила все перелил.
- Чо не подписываете? Я вам щас наобедаю. Мы ноги оставляем. У ней две малюточки. Всех залуплю.
Кто соскочил, кто под стол...
- А ты держи двери. Будете подписывать?
Сели, все в чернилах, подписали, я убежала. Прибегаю в военкомат: "На такой грех вы меня послали". Взглянули, улыбнулись: "Получайте деньги." Получила. С такими деньгами такую дорогу идти... до деревни. Уже темняет... Эх, пойду в мясокомбинат. Прихожу. Вот так и так. Как бы меня доставить на второй участок? Только зашла, всё объяснила, один мужчина вышел распорядился, - Ду-ду-ду! Машина к окошку подкатывает. Шофёр и усадил, и привёз, - вот как по-настоящему обращаются с людьми...

Табаку попросил

Пока Ваня в Шадринске стоял, собрала ему посылку, утку пожарила да всякой сдобы положила. Он ел-ел... и с голоду чуть не умер. Надо было вместо сдобы чёрного хлеба послать. Пишет мне: "Пришли табаку".
Побежала в Помяновку за табаком. Двенадцать километров бегу ночью, столбы наставлены, один, два,.. - думаю, сейчас остановлюсь отдышусь, сама всё бегу... И табаку отправила, и хлеба, и валенки. Ваня потом говорит: "На фронте лучше было. В Шадринске день и ночь гоняли. Жиров никаких, семьсот-восемьсот граммов хлеба, ешь и голодный, все отощали. Всё что было меняли на еду. И валенки ушли...".
Люди от новобранцев и полотенчики, и обмотки брали, всё за еду.


На завет

В Кропанях в столовой и суп мясной, и каша каждый день, люди и тянулись сюда. Из трудармии, из тюрьмы, и так люди шли... подкормиться. Придут к столовой и лежат целый день. Без сил. Идёшь мимо, они глазёнки поднимают. Или ползают по помойке, выковыривают палочками... Кому рубль дам, кому два. Без денег в столовой не кормили.
У меня крыльцо большое было, крытое. Лягут на крыльцо и лежат. Дожидают, когда я выйду. Рано стали ходить. Я вижу, что они все голодные. Картошки наварю, натолку, сливками разведу, в муке обваляю, шанег наделаю, - и в печку в русску. А протвини большие. Потом как маслом их улью, - бежит с них, потом вынесу, - берите-берите... Один протвень вынесу, другой. Они ещё стесняются, а сами за этим и придут.
Обыгаются, ещё раньше придут на крыльцо.
Вот бежит эта Ариша, агрономша: "Ух ты, язви вас, вы чо тут повадились?" А сама только приехала из города, сколько мешков увезла туда, торговать... Кричит: "Ланя, гони ты их"
- Ирина Григорьевна, я ведь не вашим кормлю.
У меня всё своё. И в огороде работала, человек шестьдесят на мне, - хожу, поливаю, всё делаю, и вот сколько людей кормлю. Дак пришла на "Борозду", они кучками так все и сидят, мои рабочие. "Вот она, наша миленькая-дорогая пришла." Вот надо как заслужить от людей. Наша миленькая да дорогая.

Когда отелилась другая корова, решила: сделаю её на завет - чтобы муж вернулся и дети выросли. Не возьму с неё ни копейки. И не брала.

Квартирантка приходит (почту разносила): "Семья у Меньшиковых вся опухла". Он изранен, на коленках ползает. Пять ребятишек да самих двое. Жили под озером в земляночке. Темно, вот така пиколка зажжена, - тряпка шает. Я навешала на коромысло и картошки, и молока, и масла, - припёрла им.
- Да милая ты наша, да Ланечка ты милая, да как ты... За тебя Богу молить будем.
Все ребята лежат опухли. Меньшиков: "Чем тебя отблагодарить?"
- Да чем, ты весь израненный.
- Ничего, говори.
- Мне бы соломы привезти на подстилку.
- Привезу.
Бубнов идёт: "Ты почему Меньшикова позвала, а не меня?

Стали молоко собирать на армию, кто в поллитровой баночке несёт, кто в литровой. Явилася в контору, на коромысле два ведра, так все глаза и вставили.

Пришло письмо с военкомата: собрать посылки для армии.Собрали общее собрание совхоза, всех заставили стряпать. Черемихин: "Дадим муку, сахар, молоко, только спеките". Соседка: "Ой у меня мальчишки всё съедят, что спеку". Я говорю: "Мне муки мешок, сахар, молока не надо."
Пошла в мастерскую к плотникам. Сбахали мне ящик, пуд накласть можно. "Андрей Григорыч, это Чигриной такой ящик сделали?" - "Нет, тебе." - "Неужто я в совхозе всех богаче?" - "Эх, только подошёл к твоему крыльцу, по запаху уже понял..." Они же её (посылку) в городе оставили (нестандартная).
Тоня: "Бакулиха сырое мясо отправила... Сырого мяса наклала, разит от её посылки..."

В войну старались поддержать дух у солдаток. Часто устраивали собрания. Я приходила нарядная. "Вон она какая приходит, не то что мы." А у меня плохих нарядов не было. Организовали женсовет. Вот меня и выбрали ответственной за чистоту. Ну, я и взялась. Поехала в город, купила на свои деньги извёстки, щёток. Разварила извёстку, раздала щётки, чтоб женщины навели чистоту. Назначили срок. Пошли с обходом. Все постарались навести порядок. Только одна бабка всех насмешила. Мы зашли к ней, вроде бы чисто, но что-то мне не поверилось, - нигде не видно посуды. Заглянули в подполье, она там вся грязная валяется. Ну мы и посмеялись. Долго вспоминали, как бабка Ульяна навела у себя порядок...

Буду всяких подбирать

Морозяки были в войну невозможные.
Тоня-квартирантка пришла:"Коло угла девчонка стоит, замерзает".
- Что ты её не завела?
- Ну, буду всяких подбирать.
"Всяких", а сама живёт у меня, ничего. А кто она мне. Не родня, никто...

Оград не было, дома и всё. Ограды разломаны. Сожгли. Стоит там, от кухни, боится ночью идти, стала и спит, уже окоченела, ноги не гнутся, голые, юбчошка на ней.
- Бери её под руку.
Повели с Тоней, у неё ноги не идут... Заволокли на печку, захрапела. Слава Богу, живая. Проснулась, где я? Ты на печке. Есть хочешь? Она заплакала.
Целую неделю я её не отпускала домой.
- Тётечка, пойду, милая. Отец раненый ждёт.
Юбчонка на ней, кофтёнка. Пошла продукты отцу добывать, за кофту ведро картошки, за юбку - хлеба.
- Как бы ты без юбки в город шла?

Только проводила, заходит мальчишка лет двенадцати. Зашёл, помолился Богу.
- Что, мальчик, тебе надо?
- Да я тятькины ботинки пришёл променять.
- А где они у тебя?
- Да там, в мешке, на санках.
Наречие мне знакомое. С моей деревни оказался. Послали менять ботинки тятькины. Ваня Гаврилин. Со Строева. С родины с моей.
Лезь на печку. Разувайся. Ни варежек, ни одежонки. Вот твои ботинки, на голбчике стоят. А он ещё следит, куда я их поставила. Отогревайся, потом накормлю. Он как уставил шарёшки на меня. Залез на печку, да как он спал, даже слюнка изо рта. Проснулся, поел.
- Теперь опять спи.
Вот он давай спать. День живёт, вот живёт два. Отъелся немного. Осмелел: "Тётечка, пойду поменяю... пройду по вашей-то тут... по деревне..."
- А сколько тебе велели наменять?
- Ведро картошки.
- Как бы ты ведро картошки пёр?
- На санках.
Это 70 километров прошёл, такие морозы, за ведром картошки. Шёл и никто не взял эти ботинки, вот куда завернулся, в Кропани.
Насыпала ведро, собрала ему всего, - хлеба, масла, сметанки, творогу и родным гостинцев дала. Ремком закрутила, к санкам привязала, его ремками всякими закутала, проводила за деревню.
- А ботинки вези, тятька сносит. Жаль, картошка замёрзнет.
- Да мы и морожену съедим.
- А это тебе на дорогу. Пойдёшь-пойдёшь, поешь, - и скажи, наказала, у кого ты был.

Вот являются ещё с нашей деревни, тоже менять пошли, на Кропаниху на соседку вышли. Та им: "Вот она доит, вон красный сарафан". Подходят ко мне. Говорю: "Отойдите". Галька не любила чужих, сразу заколет. Спрашиваю:
- Тётя Рая , ты откуда взялась?
- Мне тётя Ирина про тебя сказала.
Подоила Гальку, сразу блинов завела.
Тётя Рая: "Два блинка съем, больше не буду."
Вот с этой Раей я письмо написала своей сродной сестре, и Луня мне пишет: "Дядя Лёша тебя маленькую признавал умницей, така ты и вышла".

Два ведра картошки

Зекранец появился. Сестра с ним и жена, племянники, племянницы... Сестра нацарилась в столовую заведующей. Где-то форму достал, офицерские ремни, ремень так, ремень этак. Ему наколют скота, дадут хлеба, масла, - "Зекранец доставляет фронту продукты".
Вот варила башка? Вечером уехал, утром опять приехал. А жена стала разодетая, а то в одних ремках была.
А рабочему шестьсот граммов паечка, сжуёт насухую, какой из него работник. Работаем в поле. Говорю им:
- Варите два ведра картошки.
Обрадовались. Худые, голодные.
Хоп, Черемихин с Зекранцем подкатывают на лошадке. Дым увидали. Рабочие все спрятались. Черемихин соскакивает: "Это что такое?"
- Картошка варится, Тимофей Петрович.
- Этого нельзя делать.
- Вам жалко. Я завтра же утром принесу лично своей два ведра.
Рабочие из-за кустов выглядывают.
- А вот я газету почитаю, что на фронте делается, - газетку достаёт. - Зовите рабочих,
Зекранец расхаживает, тут наган, тут планшетка. Ох, не дай Бог быть голодным людям.
Приедет, Черемихин его нагрузит.
С Мотей Дырочкиной разговариваем:
- Мотя, ты как его считаешь?
- Как считаю? Подлец. Жену как нарядил. А сестру.
Сграчили вскоре. Черемихин: "А как вы правы оказались... Попался Зекранец. Аферист".
Вон как. А вот вы кто?

Уйду в землянку

Ваню взяли, я в комнате ничего не изменила. Занавесочки висят. Окошки, как двери, весь дом в окошках. Всё начальство лезло в квартиру. На постой.
Вот ставят и ставят ко мне. Написала Ване на фронт: "Разреши перейти в землянку. Простыни рвут, наволоки рвут..." Черемихина в военкомат вызвали. Перестал водить.
Ну, и слушались его. Этот умел. И плутовать умел, и совхоз держать. До Кропаней был председателем Юргамышского райисполкома. Как врага народа взяли в тридцать седьмом, с партии сняли, дали наказание - этот совхоз. В сороковом году ему было пятдесят пять лет. По годам был стар, седой-преседой, плохо видел. Полный был. Давно умер.

Сгорела конюховка. Весь скот сгорел, жильё как-то не сгорело. Приехали семь человек кагэбэвских. Опять пришёл Черемихин просить, чтобы я готовила на них: "Товарищ Сарычева, мы вам всё-всё будем доставлять. Только готовь...". Пришёл с бутылкой. Всё меня товарищ Сарычева звал.
Прислал пильщиков.
-Дядя Гурьян, идите обое с Колей, садитесь завтракать, тогда будете работать.
Колька голодный, ест-ест, на меня посмотрит да опять ест.
Две коровы, что мне? завтрак не приготовить? Когда ещё всё доставят.
Вот обед поспел, кагэбэвские пришли обедать. Пообедали. Курить на крыльцо вышли. Один ко мне подошёл: "Вас никто не обижает? Если обижают, скажите." Говорю: "Соседка кур ворует".
- Я с ней побеседую.
Побеседовал. Соседка бежит, кричит: "Ланя, забирай свою курицу".
Я выхожу на крыльцо, вижу что не моя курица...
- Твоя... твоя... Твоя в сарайку забежала, сейчас выгоню...
Не может не плутовать, даже тут схитрить хотела.

Приезжает агроном. Опять Черемихин: "Товарищ Сарычева, пусть он пока здесь на кухне поживёт... мы скоро ему подыщем жильё..."
- Тимофей Петрович, хоть бы женщину. Ни одеться, ни раздеться.
- На кухне... день-два...
Я ушла корову управлять, агроном схватил шмутки и с кухни в комнату на диван...
- Ой, мне так удобно, я нисколько не помешаю.
Неделю живёт. Вторую. Жильё дают, комнатку, он не съезжает. Черемихину говорит: "Вы Сарычеву переведите в мою комнатку, мне здесь очень понравилось". Мою квартиру настаивает! Я замок на дверь повесила. Сами (опять) в створку лазим. Целый день дом на замке. Смотрим - едет. Багаж везёт. Володя (Ремнёв) правит к крыльцу. У агронома сопли так висят. Подъехали. Агроном: "У ей замок!"
Володя: "Давай садись, долго я буду ждать." (Черемихин за Володьку мешок сеянки в город отвёз. Бронь наложили.)
Избавились от агронома...
Тоня за почтой ездила. Лошадь была специально выделена. Пришла запрягать, агрономишка сидит в кошеве. Она поматерилась-поматерилась, он не вылазит. Поехали. Он в кошеве, она на беседке. В поле раскружнула, он и выпал. Так и замёрз бы, ладно Черемихин из города возвращался. Что за кочка тёмная ползает, остановил лошадь. Ты чего тут?
- Это Сеец со мной устроила.
Черемихин допрашивает Сеец:
- Ты почему агронома в поле вывезла?
- Мне надо кошеву запрягать, а он не даёт. Мне хоть чья кошева, мне за почтой ехать. Выпал. Пусть бы сам и шёл. Думала, получу почту, чорта с два его посажу.
Тут народу в конторе, хохоту. И Черемихин хохочет.
Агроном в столовой кусок маслом намажет, творогу наведёт со сметаной, в обед - мясное. Не расчитывался.
Однажды на поле подошёл к женщинам. Книжка в руках. По книжке заставлял садить, окучивать, всё делать... А тут Физа оторви да брось. Казачка. "Отойди. Щас голову отрублю. Вон топор, в балагане." Озеро рядом. Схватила топор. Он в воду забежал... вот так уж по горло зашёл... Бабы кричат: "Физа, он же утонет".
- Пусть тонет, раз пошёл купаться.
Тут Ариша подходить стала, жена, увидала и на него: ты что такой-сякой...

Простая смёртная

Николай с финской вторую жену привёз да с ребёнком шестимесячным, Сеец фамилия, из Прибалтики, Тоней звали. Первая-то в Митино осталась, а эту куда девать? К Сарычевым... Вот она у меня и прожила всю войну.
Решила я второго квартиранта взять. Пришла к одним, у них с окошек течёт, он спит голова на льду, и дверь не закрывается, обледенела.
- Михаил, как ты тут спишь?
- О, чай-чай, ничего. Да, чай, не на улице.
- Айда ко мне жить.
- А чем платить?
- Никакой платы, дров привезёшь и всё.
На конюховке работал. Объяснила ему, как мой дом найти, фамилию свою сказала.Те, у которых он живёт: "Куда идёшь? Там на одну половицу стань, на другу - стыдно". Пошёл.
Тоня в окно смотрит: "Это не твой квартирант бегает?" Он фамилию мою не запомнил, бегает с чемоданчиком по деревне, спрашивает Сорокину... Нашёл.
Поставил чемоданчик, взял быков на базе и за дровами уехал. День проходит, нету. Полночь - нету. Тоня говорит: "Замёрз твой квартирант". А ночь светлая. Слышим, заскрипел воз, сухостою такую возину прёт. Сбросил, откидал, угнал быков на базу, пришёл, постучал. "Вот, хозяюшка, привёз."
- Видела, видела, садись кушай.
Ест.
- Поел, ложись спать, хочешь - на полати, хочешь - на печку.
Полез на полати.
Живёт наш квартирант. Вот давай за Тоней ухаживать. Тоня почту возила. Приду, говорит, он лошадь запрягает, - квартирант какой услужливый, - вожжи подаёт, кнут подаёт. Что в столовой получит, мальчошке даёт. Да не давайте, он же сытый. А тот: папа, папа... Привязался Тонин мальчишка. Михаил по вечерам игрушки вырезает...
Теперь давай этот Михаил Тоню сватать. Тоня: "Лане надо сказать". Вот он ко мне:
- Чай-чай, Ланя.
- Что?
Замолчит. Опять:
- Чай-чай... да вот я Сеец говорю давай поженимся.
- Она тебя лупить будет. У неё муж на востоке.
- Чай всё будет хорошо.
Оженились: сёдня живут, завтра она его выгоняет. Он: "Я б давно сам ушёл, да Лани стыдно".

Скота много нагнали на участок. Мясокомбинат не успевал обрабатывать. Возле сарайки канава, утром встала, полная овечек. В озеро полезли. А мороз сильный ударил, холодина. Замёрзли. Люди их и кололи, и ели... Квартирант катИт навершних, ведро под рукой: "Вот, хозяюшка, жарьте, варите да и мне немножко..."
А курдюк такой лежит в ведре, его топи, дочего он вкусный.
- Не-ет. С кем кололи, с тем и жарьте, и ешьте.

Там одна придёт, хоть Лиза Жданова, разговоры по всему совхозу пойдут.

Приходит однажды под вечер военный, большой чин, - "Кто хозяюшка? Покушать бы творожку, сметанки... Имеется?" - "Имеется, только хлеба нет." - "Нет-нет, хлеб свой"
Всё подала, Тоне наказала, "Тут молоко дашь, я пошла".
Накушался, сто рублей положил на стол. Я прихожу, она мне их подаёт.
- Тоня, да ты не с ума сошла?
- Ланя, как он залез в карман, как вытащил вот таку пачку денег. С ружьём он. Пришёл поохотиться. Четырёх солдат ему дали. Обувать, одевать. Вот кака шишка!
- Куда пошёл?
- К городу.
Бегу... Темно... Луна взошла, он на горку поднялся. Кричу: "Дяденька!" Остановился. "Вы в этом селе кушали?"- Хоп ему эти деньги...
- Извините, я мало дал.
- Ещё мало? Така деньга!
- А сколько надо? У меня мелких нет.
- Никаких не надо, - повернулась, побежала.
- Постой!.
- Что ещё?
- Возьмите хоть десятку. Я же пошутил, что мелких нет, - подаёт мне десять рублей
- Там на помойке у столовой собирают... завтра им раздам.
- Спасибо. Научила меня жить.
Вот как. Простая смёртная.
- А где ваши солдаты обувать-одевать?
Он засмеялся: "Отправил к родителям. Я без них справляюсь".

Письмо

Мать моя! письмо пришло к году как...
Контора говорит: надо подготовить Ланю. Женщины пришли на крыльцо. Одна говорит:
- Мне от моего письмо пришло.
- Утебя на Востоке сидит, что тебе не придёт.
- Да вот пришло. А тебе бы пришло, ты бы заплакала?
- Мне... Только от радости.
- Ну вот слушай, буду читать от Вани письмо (у ней муж тоже Ваня): "Здравствуйте, мои любящие дочери, дорогая и любящая жена..." Да-да, Ланюшка, это твой...
Коло году не было от него ничего. Но как оно пришло? Оттуда нет печати и тут не поставили. Это кто-то подделал... Завтра дали подводу. Съездили на мясокомбинат. Сличили почерк.
Вот ждать второе письмо. Да через три месяца только пришло. Я с письмом да в военкомат. Так получала пятьдесят рублей, вместо пятидесяти стали двести платить. Тут так-то противно, а тут ещё деньги какие-то. По 200 рублей каждый месяц.
- Зачем мне 200 рублей, я же 50 получаю.
- Вы потеряли кормильца.
- Он живой, письмо пришло.
- У вас живой, а у нас нет. Как получали, так получайте.
Я их все до копеечки раздала Я же зарок дала, что буду помогать людям, чтобы муж вернулся, и чтобы ему кто-нибудь там помог...
Вот он уже дома с месяц, опять прислали 200 рублей. Ваня поехал в военкомат. Комиссар: "Фамилия сходчива. Не у вас ли такая жена?" Моя, моя, говорит, моя.
На работу вышел, прекратились деньги.

Украли - один грех, подумали - сто.

Всем давали сено косить по два дня. Тогда вобче красноармейкам давали всего: сено вывезти, пашню спахать... Мы косим с подружкой, с Клавой Чигриной, - Черемихин едет. Я подумала, с моими детьми что случилось. Клава: "Ой, попадёт нам, Ланя, за этот поляк". Черемихин: "Товарищ Сарычева!"
- Щас, Тимофей Петрович, оденемся и выйдем.
Выходим из-за кустов.
- Товарищ Сарычева! У меня зерно горит, а вы сено тут косите. Из-за вас из-за одной все тока горят. Ни одна не идёт на работу, детей не с кем оставить. Давайте собирайтесь, поедемте... В садике сегодня будете, детей без вас не несут в садик, у меня столько ворохов хлеба горят...
- Тимофей Петрович. Я на одну корову накосила. Этот год буду две держать.
- Щас приедем, заходите в контору, сколько надо сена, столько выпишу.
Литовки привязал, прёт нас на таком Гнедке, литовки только брякают. Без кучера ездил, один всю коробушку занимал.

Подушки свои приносили в войну. У Очинниковых по подушке вши ползают. Я их отправляю обратно. Рубашки носят на левой стороне. Как в садик идти, на правую одевают. Другой бедный, а чистый. Там ещё старуха хоть в соху запрягай. Столько посылок получали, с фронта. Овчинникова поставили директором совхоза после Черемихина. Боевой офицер. Тыловиков сократили, фронтовиков трудоустроили. Мария, простая женщина, вдруг стала женой начальника. Мне медаль выслали, он ей отдал.
Овчинников:"Сколько магазинов перебрал, не мог туфельки найти на свою Марью". Большелапая.
У Карманова ноги в цыпках (Мишка Карманов, сын Румянцевой). Орёт на весь совхоз. Мыла-мыла. Ещё мыло надо было принести своё. Чёрные ноги. Отмыла.
А там ещё Машенька... Как забирать детей из садика, так всё тут расцарапает (шею, грудь). Стану за печку, спрячусь, - все спокойно, забирают.
Заведующая: "Лана. Что у вас каждый день такой рёв?"
А то ты не знаешь?
Стёпанька. Пять лет. Рахит. Заковрелый, своробливый, лежит, не ходит... Ползком до меня доползал. Взяла его домой,распарила, вымыла, окатила, корку с головы сняла. Темечко не зарастало. Надела платьице, со своей дочки. Накормила, спать уложила. А у них, у рахитов: и не говорит, и не ходит, и растёт в голову и в живот, больше никуда, ни в руки, ни в ноги.
Наелся и спит. И спит-и спит, и спит-и спит... Пригласила латышку, заведующую, посмотреть Стёпочку. - "Валя, пойдёмте. Я боюсь. Он не просыпается.". Она посмотрела: "Пусть спит. Не умрёт". Глаза открыл. Слава Богу! А ничего не говорит, и никого ко мне не подпускает. Чтобы не дай Бог кто ко мне подошёл. Щёчки разгорелись... - вот, опять думаю, беда, заболел... Валю позвала. "Нет-нет, это ты его накормила, накупала."
Теперь, Стёпанька стал становиться... А ножки... не ножки, таволожки. А рот большой, - как разинет, - ор на весь совхоз! Несу-несу на руках, поставлю. Пойдёт-пойдёт, устанет...
А мать така забулдыга, Журавлиха. На три дня выходила замуж. Уехала на дальнюю пашню и не является. А бабушка, хороший человек, бабка Доможириха. По полю иду, - батюшки мои! - кто по моей картошке ползает? Смотрю - Доможириха. Говорю:
- Тётя Ульяна? Это ведь моя картошка.
- Ланюшка, я у всех-у всех спросила, чья эта картошка.
И дополола, и говорит:
- Какая ты всё-таки. Ты нашего Стёпаньку отмачивала да маслом смазывала. И вылечила, и откормила, и рубашку дала.
- Это не рубашка, а платьице.
Коромысло украла за Стёпочку.
Соседка: "Кажется, что Мария взяла. У неё твоё коромысло".
Да неужто я буду ей говорить. Украли - один грех, подумали - сто.

Устроило начальство одну городскую в садик.
Она наелась, книжечку взяла, читает.
Говорю заведующей: " Валентина Альбертовна, долго я буду терпеть? Поведём детей в поле, возьмёт одеяло, разложит, читает, а я бегаю, сорок человек детей всё-таки".
Каждый день новое платье.
- Что, ходишь сюда вместо мебели?
Волосы густые, завила шапкой.
- Притеплилась, нашла уголок.
- Ты не имеешь права, - мне.
Она Черемихину нажаловалась, катят, и она вроде вытирает глаза. А он себя вёл так делегатно, раньше был забран как враг народа, на исправление в совхоз прислали. Говорю:
- Я устала. Чтоб на глазах её не было. Или я уйду.
Запрягли на второй день, повезли её в город.

Семь человек окромя заведующей в садике, Клава Чигрина да я местные, остальные приблудные. Внизу столовая кипятила молоко и варили кашу для детей, на втором этаже спальня. Каралек напекём, на печку поставим в тазике, в полдник раздаём. Ещё полдник не подошёл, смотрю, полтазика нет. На другой день опять. На третий вижу, - наша работница с кастрюлькой идёт, платком прикрыла... и ведро ещё несёт. Я её догоняю: "Давай я тебе помогу донести." Каральки, сливки... - всё воровали. И хоть бы в одном глазу. Ни стыда, ни совести. Пообснимывают молоко, для здоровых ничего, а у рахитиков понос. Собрание собрали, я им всё высказала. Я про вас всё сказала, теперь вы про меня говорите. Им нечего сказать. Молчат. Тогда заведующая встала и всё про иеня сказала: "Эта женщина спасла меня от смерти" . Она хотела повеситься. Беженка из Прибалтики. у неё на глазах расстреляли всю семью.

На другой год агрономша, Ариша эта, меня из садика отобрала на огород.

Каки перушки, таки и отрастелушки

Кропани меж двух озёр стоят, мы жили на рёлочке - по леву сторону через дом - озеро Хохловатики, по праву через дорогу озеро Карасье. В Хохловатиках карась камышовый, камышом пах, жёлтый, в Карасьем песчаный, серебристый да крупный, машинами в город отвозили. Однажды домой иду, соседка, Кропаниха: "Смотри сколько твои девчонки рыбы наловили..."
Таки малюточки рыбы поймали... Обоих в угол поставила.
Она: "А я не буду своих наказывать. Там озолотели. Машинами возят."
Конечно, у неё столько детей, столько хозяйства. Муж пришёл на костылях. Дочка спит в траве, так и спит всё лето, простыла, потеряла слух, черви из ушей лезли. Девчушка, Юлька.

Повела своих на берег к рыбакам, рыбёшку несём в платьишках.
- Дед, принимай воров.
- Да это разве воры. Им взрослые положили. Заплыву на середину сети ставить, а ребята здесь шуруют, кричу-кричу им...
- Воры-воры, дед. Вот деньги, продай нам рыбки.
- Да ты что? я тебе ведро...
- Вот возьми деньги, - сама ему моргаю. - Мне надо пообедать да на работу идти, а у меня вот какой обед.
Он догадался.
Мы пошли. Больше никогда никого не слушайте.

У Кропанихи Федька на складе работал. Вот один мешок пшеницы спрятал за складом, вот другой за склад отнёс. Увидели, привели к директору. Черемихин всё прощал. Нюрка забежит вперёд да ему в ноги падает. Отпустил.
- Ну что, Нюра, не будешь наказывать?
- Какой палец не укуси, всё жалко.
- Из маленького большое бывает.

Во время войны Мотя (кладовщица) на гвоздь наступила, да ржавый... нога распухла:
- Никому склад не доверю, только Лане.
А ей ещё надо горох молотить.
А никто не умеет горох молотить. Я говорю, давай я буду молотить. Молотило заказала, сделали плотники. Молотим с Ермолаихой.
Смолотили, веем уже. Он белый, крупный, вкусный. Её мальчик придёт, она ему насыпит гороха в штаны, снизу завяжет, он уйдёт. И так целый день таскал, пока провеяли. Мои детки тоже тут, со мной.
- Что ты им не даёшь гороха?
Смешная.
- У нас своего в огороде завались

Здоровую корову признали больной
Только началась война, пошло безобразие. Стали наезжать всякие комиссии. У одной солдатки признали якобы больную корову. Забрали, увезли. Второй раз явились. Зиновьиха под вечер пришла: "Комиссия приехала. Твою корову признали больной. Вот документы."
- Где эта комиссия?
- В Сидоровке.
Уже поздно, а надо бежать. Три километра беги. Это зимой по озеру бежать, а тут коло самой дороги могилки... Прибегаю в сельсовет. Он закрыт. Побежала к председателю.
Как обеими руками за дужку рвану.. они сидят за столом, чунают уже.
- Кому мою корову надо? Ваша она? Вы мне её дали? "Какое горе, обращайтесь в сельсовет." - Документы рву, в рожу им кидаю, сама реву:
- Вы такие лбы! А я солдатка, я считаюсь нетрудоспособной матерью, я в военкомат пойду, Сталину напишу...
Стращаю, а им ничё... Ничего не петрят, чунают.

Начальство обозлилось

В Кропанях мне все завидовали. Люди голодают, а меня всё есть.
Начальство обозлилось. Две коровы имею, ничего не плачУ. Додумались меня налогом обложить. За две коровы - восемьсот литров молока и около центера мяса сдать, под бычка подогнали. В детсадике работаю, счетоводиха принесла: "Налог тебе. Вот на мясо, вот на молоко.Распишись."
- У тебя муженёк дома, а я буду налог платить...
Пошла в контору.
Дядя Павел (Горбалюк) сидит, дежурит: "Ланя, они у председателя водку пьют. "Она тут пыхает у нас. У ей две коровы и уже тёлка начеку. Четыре скотинины завела..."
- Вон как. Они мне их наживали?
- Только на меня не говори. Съедят.
Захожу. " Что вы тут против меня замышляете?"
Косоротик молчит, а Черемихин: "Кто это наболтал? Кто сообчил вам? Успокойтесь, товарищ Сарычева. Это вам наплели".
- Я не успокоюсь. Я Сталину напишу...
Больше не появлялись.
Прекратился налог. Я Ванино всё выложу да реву.

Горбалюк,из трудармейцев, беженец, в армию не взяли, больной; дошёл до моего крыльца и упал в голодный обморок. Кричу Тоне, квартирантке: "Неси масла". В горло масла залила, оно обратно... Ещё... Проглотил. "Неси молока." Ожил... Потом женился на Марусе. Маруся сама инвалидка, её трактором помяло. А он трудолюбивый, она его и взяла. Она у всего полного. Кладовщица на продуктовом складе. Там всегда мясо было, бочка с огурцами. После войны преехали в Курган. Маруся умерла, перешёл к другой женщине, пятерых детей воспитал...


Приезжай домой

Прошёл год, четыре месяца и три дня... Ворожейка говорит: "У тебя такой гость на пороге".
И контора знала, а мне никто ни слова. Им сидоровский механик сказал.
Женщины пришли: Ланя, ты стоишь тут, а мужик-то у тебя в Сидоровке.
Я оделась и побежала. Бегу помимо конторы. Зазвали меня:
- Ты куда побежала? Сиди дома, дожидай.
А старшая дочь поняла, залезла на полати. А фельдшер сказал: держи вот эти капли на всякий случай. А люди узнали, собрались на крыльце. Со мной за дверями и плохо. Только двери откроются. - Кто там? - Да вот кто. - И он зашёл. А я, говорит, пришёл к дому, - "Ну, это-то наша корова, Бурёнка, а эта-то чья?"
Ушёл - одна корова и ни копеечки денег, пришёл, рука привязана, сам на себя не похожий, шейка вот такусенька... Он хоть сколько бы походил на себя! Как деточка, ещё хуже. Одели рубаху, а там три шеи надо. В госпитале спросили: что ваша жена любит? - Рыбу. - Они два килограмма кеты дали. Такой кошелёчек на горбу привязан, он его тащил. Утром встал да пешком из Кургана...
На курорт хотели послать. Какой в войну курорт. Две морковки давали. Я ему написала в госпиталь: "Приезжай домой. Столько литров топлёного масла, столько сливочного. Бычка закололи." Все мужики и таскали это письмо по палатам.

Как отъелся наш папа! Он сроду такой не бывал. Всё ему пеку, готовлю. Три месяца отдыхал. Рука перебита, привязана.
- Пойду на работу. Что она, мешает? Привязана.
Потом как взялись ноги болеть. Как будто он в кипяток встал. Пузыри белые. Утром лопнет, - мясо красное. Нервы успокаиваются, а это отзывается. Сделаю перевязку, к вечеру опять надулись. Уже лето, всё это продолжается. Приедут из конторы, ноги забинтованы, так и поедет. А тут рука стала отниматься. Сложили неправильно. Он при смерти был. Операцию делали, врачи думали, раз он такой здоровый, наверняка пьяница, двойную дозу наркоза дали, он не просыпается. Насилу и пробудили.
Врач: "Ну ты нас и напугал... А мы думали, что ты пьёшь".

В русскую веру

Ваня ездил с отчётами в Курган. Одной с детками страшно оставаться.
- Ваня, возьму я эту мордовку к себе.
- Она вшивая.
- Да неужто я вшей не оберу.
В баню не ходила, на себя не стирала, кто её ни возьмёт, все её выгоняли. Я её взяла. "Шима, пойдёшь ко мне жить?
- Ты смеёсся.
- Знаешь что, я серьёзно тебе говорю. Вот я выбелю квартиру, тогда тебя приглашу. Только никому не говори, что я тебя беру на квартиру. Я за тобой девочку пришлю.
Она сразу же и похвасталась: "Я пошла к Лане жить".
Ей: "Ты не сдурела?"
Вот она идёт вся в ремках. У ней такой ящичек был, там клопов... и деньги в ящичке. Подушка, как земля. Сама не мылась, а то подушку стирать. В ботинках была и в чулках. Денег много, все подала мне: "На, прибери."
Ваня уехал (с отчётом), всю ночь учила её стирать. Щёлоку наварила. Голову вымыла. Там вшей... Керосином напатрала, полотенцем завязала, как они заходили, как она закричит: "Ой, они мне голову отъедят".
Утихли. Вывели вшей. "Давай садись в корыто." Она хохочет. Моется. Уже темняется. Шима, куда будем девать чулки, ботинки, шаль, фуфайку? Сожжём? Фур в печь! Сгорели. Она сидит в простыню завёрнута. Я к соседке пошла, к портнихе: "Мария, на вот, шей".
- Кому?
- Шиме.
- Вот, язви, охота тебе связываться. На что это тебе?
- Я не буду, ты не будешь... Надо же человека в люди вывести. Давай её в русскую веру введём.
Сшила юбку, кофту, утром кричит: "Айда! Готово всё"

А уж как я в баню её приучала ходить, - народу удивительно, что Шима в бане. Старуха Бояркина:"Шима-то не та!" А то говорила: "Начто ты им такая грязная".
Так привыкла в баню ходить, - "Скоро в баню пойдём?" В бане мне шепчет: "У этой лямки не простираны". Така довольна.
Спать не даёт от радости: ты меня всё учи-учи, пол мыть, стирать... - Так, Шимонька, так, научишься. Я полы подмывала каждый день. Она научилась. Я выйду, она уже на кухне пол вымыла.
- Шимочка!
- Пыль садится. Поеду на родину, пусть посмотрят. Я здесь не буду после вас жить...
Заправила ей с простынью, с кружевами, а то заковрелая была, худющая.
Вдруг реформа. Другая форма пошла денег. То тридцатки были, у кого были дома, пропали. А её деньги лежат у меня в ящике. Ваня взял, через банк оформил.
Вот на другую юбку денег даёт. "Не жалей денег. Мне ещё выходное платье надо". Проходит некоторое время: "Ты попроси Марию, чтоб она сшила пальтушку".
Тут такая стала, куда тебе, платочек завяжет по заушки. Голосование было. У ней уже шаль хорошая появилась. Пошла голосовать. - "Все на меня как на чёрта уставились."
Какую я с неё женщину сделала. Один овдовел, стал её сватать. Пришёл, она засмеялась и говорит: "Жених нашёлся".
- На кой он мне чорт, у матери два сына, обстирывай...
Сядем вечеровать, она вяжет и я что-нибудь делаю. Она притворница, полголоса рассказывает, не улыбнётся, а я закатываюсь от смеха. Ване интересно стало, что это я так закатываюсь, выходит из спальни. Шима: "И тебе сейчас расскажу. Посадил меня Овчинников (директор) зерно караулить на северный участок. Утром спрашивает: "Ну как, Шима, дела?" А я боюсь из сторожки выйти, - дадут по башке. Тут уж така яма выбрана, с ворохов берут зерно. Тот приедет с возом, другой, там яма выбрана, там... Он им сам говорит: "Берите ночью". На другой день, думаю, я тебе устрою... Волосы разлохматила, слюну распустила. Он подъезжает: "Асаева, что с тобой?"
Я никакого слова не говорю. Думаю, с ворохов берут, а мне отвечать.
- Асаева, ты сможешь в ходок перейти?
- Нет, с этого места не уйду, умру тут.
Положил в ходок. Везёт меня на своей выездной, я свесилась с коробушки, слюну пускаю.
- Асаева, куда тебя? Фельдшера надо...
- И фельшера надо, и мне бы земли под картошку, картошка дорогая.
Картошку продала - вот откуда у меня денюжки. На базу меня перевёл. Мешков шерсти много стоит, только-только овечек остригли. Опять наказывает: "Приедет сегодня с мясокомбината на лошади. Этот мешок ему отдай". Взяла лопатку, яму под кустом вырыла, спрятала мешок. В другой мешок хахаряшек наклала. (У овцы под животом одни хахаряшки.) Приезжает с мясокомбината: "Ничего директор не говорил?"
- Сказал, мешок отдать.
Сбыла хахаряшки. Директор говорит: "Шима, ты что наделала?"
- Что я наделала?
- Ты мешки перепутала.
- Наверно, забыла какой...
Мешок шерсти продать, сколько денег сразу... Назначает меня ямы копать на Северный. Строили пригоны или чёрт-те что. Поллитру обрату даёт на обед. С обрату много накопа
ешь. Встала пораньше, лучшую корову подоила, напилась молока. Теперь можно и копать, легла, согнулась. Овчинников подъезжает: "Асаева, что стобой?"
- У меня так живот режет. Обрат выпила. Как начну яму копать, умираю.
- А полоть тебе ничего?
- Ничего."

Другая бы копала да копала. Всё в войну было. Как стала у меня жить, всё это прекратила.
Живём. Сваты ходят. Шима уже агрономшу возит по полям. Потом агронома взяли, стал её угощать, совращать, живи с ним... Бегала от него. Бегала-бегала, надоело бегать, ушла опять на базу. На базе новый зоотехник. Приходит на работу, здоровается с женщинами: "Здравствуйте, проститутки". Женщинам обидно.
Приехала комиссия с мясокомбината, заседают у директора. Шима постучалась, зашла, поздоровалась: "Здравствуйте, проститутки!"
Директор: "Шима! Ты что говоришь..."
- Я зашла про корма спросить, не знаю по-русски, с нами зоотехник так здоровается.
Комиссия его тут же сняла. Второго поставили. Тоже подлаживается к Шиме. Шима ему: "Приходи за базу". За базой рабочие уборные переносили, ямы остались. Солому привезли:
- Шима, куда солому?
- Сюда, - затрусила ямы соломой.
Как вскочил этот новый в яму, так по этих пор (по пояс) и она орёт:
- Ой, товарищи, помогите, утонул зоотехник.

Вот какая проходимка была. Мне с ней было хорошо.

Приходит, ревёт.
- Что ты, Шима?
- Уволилась. Раз вы уезжаете, и я на свою родину поеду...
Заплакали мы с ней.
Одела всё на себя хорошее, сверху ремки наздевала. Как она обнимала меня да в ноги кланялась...
- Ладно, Шимочка, ладно.
Проводила её задами к озеру, и никто не знал, что у меня Шимы нет. Дядька один с мясокомбината приезжал, побыл в конторе, поехал обратно. Шима: "Я с тобой до города дойду"...

Не ищи добра в селе, а ищи в себе

Дожди, дожди... Раньше боялись, что пшеница поляжет. Семнадцать десятин было пшеницы. Ездили всё, любовались. Радовались урожаю. Вот подденет он тут! - все говорили.
А другой год не лилось да не лилось, да морозом ударило...

В Кургане базар ещё старый был. Девчонка молоденькая купила мясо, рассчиталась, кошелёк оставила на прилавке. И я тут стою. Продавщица хап его в карман. Я говорю: давайте сюда, она прибежит. Стою, жду. Мне бабушка маленькой наказывала: вот лежит золото, ты или пройди, или на видное место положи. Никогда не радуйся на чужое, всегда своё будет.

Учила пол мыть: ты в уголочках, в уголочках мой, а середина и так вымоется. Стирать учила, говорила: бельё не держи грязное, это как покойник - бельё лежит грязное.
Дедушку убили, десять детей осталось. Три дочери, семь сынов, всех выростила.

Бежит эта девчонка. У всех по рядам спрашивает: я у вас кошелёк не оставляла? я не у вас оставила кошелёк? Сама ревёт. Сюда добежала. Ты чего ревёшь? - Тётечка, получила зарплату, 80 рублей. Мясо брала и оставила кошелёк... - Это твой? - Тётечка, мой! Сколько вам дать? - Иди ты иди, да не разевай рот.
Пошли с ней. Я, говорит, сиротка.
Вот как.
- Муж спасатель.
- Кого же он спасает?
- Пьяные в Тоболе купаются, тонут.
- Ты с какого года?
- С сорок седьмого.
Раньше качули в Пасху ставили. И никаких спасателей. Целую неделю, с воскресенья до воскресенья, никто работать не будет. Качаются, гуляют, пляшут, песни поют. А теперь железяк наставили и никакой радости.
В сорок седьмом наводнение было. Домина плывёт, занавески болтаются, старуха, старик и мальчонка сидят на крыше. Коровушки плывут, плывут и потонут. Собаки плывут. А свиньи визжат и захлёбываются.

Жизнь странная, лукавая, несамостоятельная. Живём гнездо на гнезде.
Салфетка упала с балкона. Хоп её себе в сумочку. Я ей кричу: "Женщина, женщина!" Ведь не глядит даже на меня.

Не будет того, что было.

Девочка стоит у прилавка, зарёвывается.
- Что ты, девочка, плачешь?
- Десять копеек не хватило.
- Что ты покупала?
- Молоко, сметану.
Я продавщице говорю: Ну что она ревёт, и вы тут работаете... Отобрали у девчонки молоко, "иди домой за деньгами"... Ну ка, сколько она вам должна?
Продавщица: "Так богатства не наживёшь".
- Зато ты наживёшь. Начто мне оно.

В другой раз прихожу. Колбаса на витрине. Мальчишка голодный орёт. "На, ребёнок, только не кричи." Продавщица усмехнулась. А она на пенсии уже. Она так недовешивает. Кто недопонимает. Ой, что она делает. Паразитка.
Убрали, наконец. Молодую посадили. У меня всё посчитала, сдачу мне подаёт. Выхожу из магазина, что такое: и продукты в сумке, и кошелёк полный, всё купила и деньги домой несу... Вернулась:
- Вот, голубушка сизая, давай снова посчитаем.
А продавцам не нравится, они так и косятся на неё, - деньгУ чуть не упустила...

Так-то, кахонюшки.

Куда хватают? Как последний день живут.
А наша братия? Мамаши. Иная ребёнка за десять копеек отлупит.
А как туда мало с собой дают. Шесть гвоздей дадут да три доски, четвёртой закрывают.

"Собрать бы последние силы, Склониться над белым листом И так написать о России, Как пишут о самом святом. Она тебе зла не попомнит. Попросишь прощенья - простит. Настанет твой час - похоронит. Приидет пора - воскресит." - ilyadom.russ.ru/dit5garden/dit5mon/20040108-reshetov.html

""Не плачьте обо мне: я был счастливый малый. Я тридцать лет копал подземную руду. Обвалами друзей моих поубивало, А я еще живу, еще чего-то жду. Не плачьте обо мне. Меня любили девы. Являлись по ночам, чаруя и пьяня Не за мои рубли, не за мои напевы. И ни одна из них не предала меня. Не плачьте обо мне. Я сын "врагов народа", В тридцать седьмом году поставленных к стене. В стране, где столько лет отсутствует Свобода, Я все еще живу. Не плачьте обо мне".

Именно этот стих Астафьев приводил, когда пытался отстоять Государственную премию для Лешки, говоря, что одного его достаточно, чтобы статься среди самых серьезных поэтов России, каков он давно уже и есть невзирая на московские замалчивания. Именно его, по понятным причинам, Алексей потом посвятил памяти Виктора в специальном для того выпуске красноярского журнала "День и ночь", откуда я (Роберт Белов - В.Л.) его целиком и привожу.

...А он, знаю, боялся смерти: не смерти как смерти, как конца всему, а вот как раз того самого болевого беспредела, который способен лишать сапиенсовского достоинства: "Я смерть приму, надеюсь, гордо, как настоящий человек". И Бог его и тут оберег, спасибо Ему: скоренько наступила так называемая ремиссия, временное, иллюзорное ослабление болезни и как будто бы восстановление сил. Оба думали, что выкрутился. Случается же, и даже раковые опухоли инкапсулируются. В какой-то момент он уснул, уложив голову Тамаре в ладони, и спал тихо-тихо, а потом, она говорит, не то чтобы вздохнул, а будто бы, наоборот, еле слышно выдохнул, словно бесшумно отошла душа. И улыбнулся. Тихий ангел отлетел." - http://ilyadom.russ.ru/dit5garden/dit5mon/20040201-belov.html

Безсмертие

Алексею Решетову

Ещё я весь - во власти прежней жизни.
Душа как мир стара. Ей трудно привыкать
К родителям, к конфессии, к отчизне...
Ещё труднее будет - отвыкать.

 

...в связи с начавшейся Первой мировой Иван Сергеевич вернулся в Россию. Во время войны вместе с известным летчиком Глебом Алехновичем совершает боевые вылеты на русском бомбардировщике «Илья Муромец».

...Год живёт в Англии, в 1921 году перебирается в Германию...

Во время Второй мировой войны работает в Перми специальным корреспондентом «Известий».

"Отечественные леса имеют огромное влияние на климат страны и ЕЁ ПЛОДОРОДИЕ. Леса питают реки водою, очищают испорченный воздух городов и заводов, удобряют почву, на которой растут. НЕТ ВОЗМОЖНОСТИ ПЕРЕДАТЬ ВСЁ ПОЛЕЗНОЕ, ЧТО ПОЛУЧАЕТ ЧЕЛОВЕК ОТ ЛЕСА."

Ну, на нет и суда нет.

P.S.
"...Дедушка передвигался с палочкой и все время носил темно-зеленые очки по той же самой причине: чтобы не было режущего воздействия света. У него было любимое кафе «Белый медведь» на проспекте Мира, куда он заходил рюмочку портвейна себе позволить. ...Рядом с нами, на улице Бочкова, жил Шукшин. Я это узнал, только когда на его доме открыли мемориальную доску. А жили они с дедом в одно время, но не встретились и не пообщались. А жаль. Им было бы о чем поговорить..." - говорит ректор Московской консерватории, недавний министр культуры Александр Соколов о его деде — писателе Иване Сергеевиче Соколове-Микитове http://www.zbulvar.ru/newspaper/streaks/articles/detail.php?STID=29827&phrase_id=459851
 

Шукшин. 25 июля 1929 года, село Сростки, Сростинский район, Бийский округ, Сибирский край — 2 октября 1974 года, станица Клетская, Волгоградская область.