с этого начну выкладывать свои тексты

Была крепкая ночь. Перед глазами множество уснувших предметов, черный потолок и желтая полоса на стене от вспухшей за решетками полной луны. Он ожидал понедельника в среду. Скучный и как-то постоянно одетый в синие свитера или серые водолазки, напоминающий маленького человека, рожденного непопулярным художником в минуты пикового состояния зимы и обреченности, сейчас Он застыл, пряча собственное сияние.
В понедельник Он поедет на Малый Остров и будет читать там, и будет сидеть среди других, и будет всем интересен. Не сегодня, но уже скоро. В предвкушение Он облизал губы, внезапно ставшие сладкими. Под боком в постели зашевелилась жена.
- Ты спишь? - грудным, но все-таки по-женски тонким голосом спросила она.
- Нет, - зачем-то шепотом ответил Он, будто бы в комнате чутко спал еще кто-то.
- Думаешь, тебя уволят? - она не стала поворачиваться к нему, и в темноте казалось, что она лежит на соседней кровати и вовсе нет общего одеяла.
- Я не думаю об этом, - после паузы выдавил он. Получилось как-то по-детски. Не скрывая обиды за грубо нарушенные грезы.
- Ты вообще туда ходишь? - её шепот стал раздражительным и давящим. - Когда я ухожу утром, ты еще спишь.
- У меня на сотовом будильник есть.
Повисла пауза. На самом деле Он лгал, и оттого ему было досадно. Не стыдно, а как-то раздражающе неуютно от требования оправдывать приятное. Каждое утро Он вставал по будильнику в 9 утра. Шел в ванну, чтобы согреться. Сидел под тонкой горячей струей, не включая душа, голый и какой-то очень твердый и упругий. Будто бы из прочной резины. Он мало ел последнее время, и тело Его, сильно похудев, стало казаться болезненно жилистым, со вспухшими на руках и шее венами и крупными срезами ребер. Он сам себе в запотевшем зеркале над всеми этими кремами жены, зубными щетками, стоящий в полый рост, распаренный, очень красивым. Почти совершенным. Бывало даже сравнивал себя с портретами Христа, когда тело его не укрытое саваном, но уже распятое, с протянутыми или ниспадающими безвольно руками обращено в густую массу народа. Только Он был еще очень молодой. Только не было бороды, и волосы светлые и подстрижены коротко. Только это.
Он выходил из ванны на свою зеленовато-карию кухню с большим советским столом, вжатым в стену, пластиковыми стульями и не помытыми после завтрака вечно спешащей женой тарелки. В воздухе еще звенел запах её духов и суета, которую она создавала своим тощим подвижным телом. Но и это медленно укладывалось, будто-бы отступая перед Его малым величием и горячего, жадно впитывающего воздух, тела.
Он включал чайник, доставал хлеб, или сыр, или масло. Он вынимал из холодильника то, чего ему хотелось. Жарил куски батона прямо на сковородке, варил макароны, разбивал яйца... На кухне становилось совсем тихо. Медленно Он заполнял пространство собой. Садился на пластиковый стул голый, ощущая холодную гладкость, поджимал под себя ноги и так завтракал, думая о чем-то спокойно диком, гипнотизирующем, а иногда просто ласково наблюдал за собой, прихлебывая чай. И никуда не спешил. Голову начинали заполнять диалоги. Машенька - Его последняя и самая оттого близкая героиня, сейчас говорила о теплоте, а Василий Николаевич, начищая остроносые туфли, внимательно слушал её, лишь изредка улыбаясь в усы, неизмеримо более опытный, но нежный к романтическим иллюзиям молодой девушки. А она верещала, как назойливая птичка. И голова даже начинала тяжело звенеть от этого трепета.
Так Он допивал чай, доедал вкусный завтрак или выкидывал, не жалея, не вкусный, и шел босой в комнату, где стоял ноут-бук. Машенька в Его голове начинала слушаться сюжета. Он открывал нужный документ, перематывал листы на нужное место каркаса пьесы и мазками дописывал начатый им вчера или позавчера диалог.

Жена не спала. Он чувствовал это по её неровному дыханию, будто бы ожидающем пугливо, что Он нарушит тишину. Но Он молчал. Её дыхание все более углублялось, и она погружалась в настороженный неспокойный сон.
Комната, облитая ночью, почему-то стала пугать Его. Вещи и очертания решеток на стене от падающего света луны наводили холодную сырую тоску, готовую проглотить в себя любой свет. Так рыбы в холодной воде у самого дна глотали бы светлячков. Полуподвальный неуют возле батареи теплоснабжения. И тихо так роптала Машенька в Его голове: Что же это? Василий Николаевич, как же мы с этим справимся?
Он закрыл глаза и каким-то отцовским усилием спрятал всех своих персонажей под жар своего одеяла, закрыл им лица подушками. Тихо. Сердце стучало, даже не звуча, а толкаясь в груди, как большой горячий ком ваты, тяжелый от кровавой влаги. Комната завертелась против часовой стрелки, по ней пополз сон со среды на четверг. И еще четыре ночи до понедельника. И Он поедет. Успеть бы только закончить все диалоги. Эта-то будет лучше прошлой! Еще лучше! Еще сильнее! Персонажи еще теплее! Еще более их захочется знать, взять себе, дожить до конца...
- Спокойной ночи, - прохрипела жена, стараясь подчеркнуть своё прощение Его несомненно ошибочных поступков. Что Он теперь должен ей. Что ей далось это с трудом, но она сделала. Ради Него переступила через свои обида.
- Спокойной ночи, - на выдохе сказал Он, желая, чтобы после этих слов она и её запах, её вещи и все её мысли тут же исчезли из этой комнаты, оставив Его в одиночестве.
За окном проехал грузовик, сделав очертания решеток тоньше своим ярким свечением. Он напряг закрытые веки, и, когда рев мотора стих, стал смаковать еще и еще раз в памяти этот момент, когда пришло на его ящик письмо. Приглашение на Малый Остров, где Он был нужным. Он уже уговорил Лидочку поехать с ним туда и читать по ролям его последнюю законченную пьесу. Уже предвкушал, как подойдет её тоненький голосок главной героине...
Губы стали сладкими и немного слиплись. Он ухмыльнулся уже во сне. Жена придвинулась ближе, сплетая под одеялом их ноги. Он поморщился, и приятные сны в Его сознание смазались и стали угловатыми. Медленно проходило время, делая Его все более совершенным.

(с) Дарья Муранова