"Средь шумного бала" Музыка П.И.Чайковского, слова А.Толстого.

* * *
Средь шумного бала, случайно,
В тревоге мирской суеты,
Тебя я увидел, но тайна
Твои покрывала черты.

Лишь очи печально глядели,
А голос так дивно звучал,
Как звон отдаленной свирели,
Как моря играющий вал.

Мне стан твой понравился тонкий
И весь твой задумчивый вид,
А смех твой, и грустный и звонкий,
С тех пор в моем сердце звучит.

В часы одинокие ночи
Люблю я, усталый, прилечь -
Я вижу печальные очи,
Я слышу веселую речь;

И грустно я так засыпаю,
И в грезах неведомых сплю...
Люблю ли тебя - я не знаю,
Но кажется мне, что люблю!
1851
  Олег Погудин в программе "Без цензуры" 

Рига 16 февраля 2011г.

 André Rieu's Manhã de Carnaval 

Luiz Bonfa - великий латиноамериканский композитор, один из основателей движения босса-новы. Manha De Carnaval (Утро Карнавала) - одна из самых знаменитых его вещей. Она вошла в саундтрек к культовому музыкальному фильму "Черный Орфей" (1959), и поэтому ее иногда называют "Black Orpheus".

 ТРИО:

КАРМЕН, КАРЛА, СЮЗАННА

 André Rieu's Manhã de Carnaval 

Luiz Bonfa - великий латиноамериканский композитор, один из основателей движения босса-новы. Manha De Carnaval (Утро Карнавала) - одна из самых знаменитых его вещей. Она вошла в саундтрек к культовому музыкальному фильму "Черный Орфей" (1959), и поэтому ее иногда называют "Black Orpheus".

 ТРИО:

КАРМЕН, КАРЛА, СЮЗАННА

Отрывок из очерка К.Г.Паустовского "Толпа на набережной" 

 - Когда ты сойдешь на берег в Неаполе, - сказала мне моя дочь - молодая женщина, склонная к неожиданным поступкам, - то подари эту матрешку первой же итальянской девочке.

     Я согласился. Кто знает, - может быть, это поручение приведет к какому-нибудь лирическому событию.

    До моего отъезда матрешка в шали пышного алого цвета стояла на письменном столе. Она была густо покрыта лаком и блестела, как стеклянная.

     В ней было скрыто еще пять матрешек в разноцветных шалях: зеленой, желтой, синей, фиолетовой и, наконец, - самая маленькая матрешка, величиной с наперсток, - в шали из сусального золота.

    Деревенский мастер наградил матрешек чисто русской красотой - соболиными бровями и рдеющим, как угли, румянцем. Синие их глаза он прикрыл такими длинными ресницами, что от одного их взмаха должны были разбиваться вдребезги мужские сердца. 

   Ранним утром наш пароход причалил к молу около замка Кастель-Нуово. Через огромный зал таможни с выложенными на полу мозаиками каравелл мы вышли на мол и ступили на итальянскую землю.

     Полицейские в белых тропических шлемах и белых лакированных портупеях смотрели на нас пристально и выжидательно. Иногда их глаза просто умоляли нас о чем-то для нас непонятном. Но вскоре выяснилось, что полицейские жаждали получить московские сувениры ("сувениро ди Моска"), в особенности значки с видами Кремля. Открыто выпрашивать сувениры они не решались.

     Я вышел на набережную. Я не забыл об итальянской девочке и нес матрешку, завернутую в папиросную бумагу. Любители сувениров некоторое время молча и укоризненно брели за мной, потом отстали.

    Девочки все не было. Я с досадой подумал, что она успела, должно быть, незаметно прошмыгнуть мимо меня. Я заставил себя наконец оторваться от зрелища приморских улиц и посмотрел вдоль набережной. Сначала у меня потемнело в глазах от плотного солнечного света, потом зарябило от корзин с незнакомыми цветами, выставленными на продажу вдоль мостовой, и наконец я увидел ее.

   По пути к берегам Италии я иногда представлял себе девочку, которую встречу в Неаполе первой. Она казалась мне похожей на юную сборщицу винограда с известной картины Брюллова: те же синие волосы, полные глубокого солнечного блеска, те же лукавые глаза и смуглые персиковые щеки.

   Девочка, что сейчас шла мне навстречу, была совсем не такая. Ей было лет десять. Она вела за руку маленького мальчика. Он все время оглядывался на что-то, поразившее его воображение, и потому шел боком. Девочка просто волокла его и что-то сердито ему выговаривала.

  Я смотрел на девочку. Она была лучше, чем брюлловская сборщица винограда, - несравненно проще, беднее и милее.

   На ней было старенькое черное платье, протертое на локтях, заштопанные светлые чулки и старые - тоже черные - тапочки. И все это черное удивительно вязалось с ее худеньким, бледным лицом и неожиданно светлыми, чуть рыжеватыми косами, завязанными на груди небрежным узлом.

   Когда девочка подошла ближе, я развернул папиросную бумагу и вынул из нее матрешку.

   Она увидела матрешку, остановилась и засмеялась, прижав  к груди смуглые пальцы. Чему она смеялась, я не знаю. Быть может, красоте неизвестной игрушки, пылавшей под солнцем  Неаполя. Так смеются люди, когда сбываются их любимые сны.

  Я протянул матрешку девочке. Она не взяла ее. Она перестала смеяться, сдвинула темные брови и испуганно метнулась в сторону. Я схватил ее за руку и почти силой заставил взять куклу.

   Она потупилась, присела и сказала едва слышно:

   - Грацие, синьоро!

   Потом снова присела и подняла на меня влажные, сияющие глаза, Мне трудно было поверить в то, что девочка так сильно обрадовалась такому пустяку, как матрешка. Но я увидел вблизи ее худенькие ключицы под ветхим платьем, увидел и другие приметы безропотной бедности и понял, что для этой девочки матрешка и вправду - большая радость.

  Через минуту вокруг нас уже перекрикивалась разноцветная толпа продавщиц. Они оставили без надзора свои лотки с апельсинами, дешевыми кораллами, цветами, лентами. Они хлопали меня по плечу, обнимали, что-то кричали мне прямо в лицо, и глаза у них смеялись.

   Матрешка пошла по рукам. Женщины смотрели на нее, как на солнце, прикрыв глаза ладонями, и чмокали от восхищения. Они тормошили девочку, поздравляли ее, поправляли на ней старенькое платье. Одна из женщин быстро заплела ей наново косы и вплела в них оранжевую ленту. Женщины всячески старались украсить девочку, даже прикололи к ее платью бутон желтой розы. И девочка действительно как бы расцветала под их ласковыми пальцами.

  Толпа росла. Мчавшиеся по набережной такси останавливались около нас. Шоферы спрашивали, что случилось, после чего поспешно выскакивали вместе с пассажирами из машин и протискивались к девочке. Портовые рабочие напирали сзади. Откуда-то нахлынули школьники. Они аплодировали матрешке, хлопая книгой о книгу. С военного грузовика соскочили и смешались с толпой солдаты-берсальеры с петушиными хвостами на кепи.

  Девочка вся искрилась от восторга, от всего этого необыкновенного случая в порту.

  Внезапно все стихли. Я оглянулся. К толпе медленно шел таможенный надсмотрщик в кепи с золотым галуном и маленьким, как будто игрушечным, пистолетом, висевшим на поясе в белой, лакированной кобуре.

  Он шел уверенно, раздвигая толпу. Лицо его с короткими усиками было совершенно бесстрастно.

  Надсмотрщик подошел к девочке, взял у нее из рук матрешку и начал тщательно рассматривать, наморщив брови. Девочка умоляюще смотрела на него. Несколько раз она робко протягивала к матрешке руку, но тотчас отдергивала ее.

  Надсмотрщик поднял над головой матрешку, показал ее на все стороны, как это делают фокусники, потом быстрым и совершенно незаметным движением открыл матрешку и выхватил из нее вторую - в яркой зеленой шали.

  По толпе прошел тихий восторженный гул. Надсмотрщик снова щелкнул языком, и из зеленой матрешки мгновенно появились желтая, потом синяя, фиолетовая и, наконец последняя - самая маленькая матрешка в золотой шали. 

   Тогда толпа как бы взорвалась. Вихрь криков пронесся над ней. Люди хлопали в ладоши, свистели, били себя по бедрам, топали ногами и хохотали.

  Надсмотрщик так же спокойно собрал все шесть матрешек в одну и отдал девочке. Она прижала матрешку не к груди, а прямо к своему бьющемуся от счастья горлу, схватила мальчика за руку и бросилась бежать.

  Надсмотрщик на ломаном французском языке сказал мне наставительно и суховато:

  - Вы сделали маленькую оплошность, мосье. 

  - Какую?

  -Вы могли подарить эту игрушку не одной, а шестерым девочкам-неаполитанкам.

   Он был прав, конечно, относительно шестерых девочек. Может быть, поэтому он так величественно поднес руку в белой перчатке к своему кепи и ушел несколько надменно и горделиво. 

(слова: Алексей Кольцов – музыка: Александр Гурилев)

На заре туманной юности
Всей душой любил я милую.
Был в глазах её небесный свет,
На лице горел любви огонь!
Что пред ней ты, утро майское,
Ты, дуброва-мать зеленая,
Степь, трава-парча шелковая,
Заря, вечер, ночь-волшебница!

Хороши вы, когда нет её,
Когда с вами делишь грусть-тоску!
А при ней – вас хоть бы не было;
С ней зима – весна, ночь – ясный день!
Не забыть мне, как в последний раз
Я сказал ей: «Прости, милая!
Наш, знать, рок такой, расстанемся,
Но когда-нибудь увидимся…»

Вмиг огнем лицо всё вспыхнуло,
Белым снегом перекрылося,
И, рыдая, как безумная,
На груди моей повиснула.
«Не ходи, постой!
Дай время мне
Затушить грусть,
Печаль выплакать
На тебя, на ясна сокола!»
Занялся дух, словно замерло.

Странная женщина 

Желтых огней горсть

В ночь кем-то брошена.

Я твой ночной гость.

Гость твой непрошеный.

Что ж так грустит твой взгляд?

В голосе трещина.

Про тебя говорят —

Странная женщина.

Странная женщина, странная,

Схожа ты с птицею раненой,

Грустная, крылья сложившая,

Радость полета забывшая.

Кем для тебя в жизни стану я?

Странная женщина, странная.

Я не прошу простить,

Ты ж промолчишь в ответ.

Я не хочу гостить

И уходить в рассвет.

В грустных глазах ловлю

Искорки радости.

Я так давно люблю

Все твои странности.

 Лариса Рубальская

Белла Ахмадулина 
* * * 
По улице моей который год
звучат шаги - мои друзья уходят.
Друзей моих медлительный уход
той темноте за окнами угоден.

Запущены моих друзей дела,
нет в их домах ни музыки, ни пенья,
и лишь, как прежде, девочки Дега
голубенькие оправляют перья.

Ну что ж, ну что ж, да не разбудит страх
вас, беззащитных, среди этой ночи.
К предательству таинственная страсть,
друзья мои, туманит ваши очи.

О одиночество, как твой характер крут!
Посверкивая циркулем железным,
как холодно ты замыкаешь круг,
не внемля увереньям бесполезным.

Так призови меня и награди!
Твой баловень, обласканный тобою,
утешусь, прислонясь к твоей груди,
умоюсь твоей стужей голубою.

Дай стать на цыпочки в твоем лесу,
на том конце замедленного жеста
найти листву, и поднести к лицу,
и ощутить сиротство, как блаженство.

Даруй мне тишь твоих библиотек,
твоих концертов строгие мотивы,
и - мудрая - я позабуду тех,
кто умерли или доселе живы.

И я познаю мудрость и печаль,
свой тайный смысл доверят мне предметы.
Природа, прислонясь к моим плечам,
объявит свои детские секреты.

И вот тогда - из слез, из темноты,
из бедного невежества былого
друзей моих прекрасные черты
появятся и растворятся снова.
1959
 

ЛЕБЕДИНАЯ ПЕСНЬ   

 Слова и музыка Марии Пуаре  

Я грущу, если можешь понять

 Мою душу доверчиво нежную,

 Приходи ты со мной попенять

 На судьбу мою, странно мятежную. 

 Мне не спится в тоске по ночам,

 Думы мрачные сон отгоняют,

 И горючие слезы к очам,

 Как в прибое волна, приливают. 

 Как-то странно и дико мне жить без тебя,

 Сердце лаской любви не согрето.

 Но мне правду сказали: моя

 Лебединая песня пропета. 

Ф.И.Шаляпин в 1897 году  (1873-1938) 

 Мне не понравилась шумная грязноватая жизнь города. Мы помещались все в одной комнате - мать, отец, я и маленькие брат с сестрой. Мне было тогда лет шесть-семь.

Мать уходила на поденщину - мыть полы, стирать белье, а меня с маленькими запирала в комнате на целый день с утра до вечера. Жили мы в деревянной хибарке, и - случись пожар - запертые, мы сгорели бы. Но все-таки я ухитрялся выставлять часть рамы в окне, мы все трое вылезали из комнаты и бегали по улице, не забывая вернуться домой к известному часу. Раму я снова аккуратно заделывал, и все оставалось шито-крыто. Вечером, без огня, в запертой комнате было страшно - все казалось, что вот явится баба-яга или кикимора. Несмотря на жару, мы все забивались под одеяло и лежали молча, боясь высунуть головы, задыхаясь. И когда кто-нибудь из троих кашлял или вздыхал, мы говорили друг другу: - Не дыши, тише! Я ужасно радовался, когда слышал, как руки матери уверенно и спокойно отпирают замок двери. Эта дверь выходила в полутемный коридор, который был "черным ходом" в квартиру какой-то генеральши. Однажды, встретив меня в коридоре, генеральша ласково заговорила со мною о чем-то и потом осведомилась - грамотный ли я? - Нет. - Вот, заходи ко мне, сын мой будет учить тебя грамоте!

Я пришел к ней, и ее сын, гимназист лет шестнадцати, сразу же, - как будто он давно ждал этого - начал учить меня чтению. Читать я выучился довольно быстро, к удовольствию генеральши, и она стала заставлять меня читать ей вслух по вечерам. Но тут началось что-то необъяснимое: прочитав страницу, я никак не мог сообразить - куда перевернуть ее? Перекладывал ее туда, сюда и снова начинал читать только что прочитанное. Генеральша очень убедительно объясняла, как следует перевертывать страницы книг, мне казалось, что я усвоил эту мудрость, но, дойдя до последней строки, снова почему-то перевертывал левую страницу назад, а правую - дважды, так, что она ложилась перед моими глазами прочитанной стороной. Однажды генеральшу рассердила эта странность  и в сердцах, дама обругала меня болваном. Но и это не помогло ей: дочитав страницу до конца, я все-таки не знал, куда ее повернуть, и горько разрыдался. Мне кажется, что ни раньше, ни после я не плакал так горестно. Эти слезы, видимо, тронули генеральшу, и она сказала мне: - Довольно читать! С той поры я перестал ходить к ней. 

Читать нравилось мне, и я прочитывал всякую печатную бумагу, какая попадалась на глаза мои. Однажды, взяв поминанье, я прочитал в нем: "О здравии: Иераксы, Ивана, Евдокии, Феодора, Николая, Евдокии..." Иван и Евдокия - отец, мать; Феодор - это я, Николай и Евдокия - брат и сестра. Но что такое - Иераксы? Неслыханное имя казалось мне страшным, носителя его я представлял себе существом необыкновенным, - наверное, это разбойник или колдун, а может быть, и еще хуже.... Набравшись  храбрости, я спросил у отца: - Папа, это кто - Иераксы? Отец рассказал мне кратко и памятно: - До восемнадцати лет я работал в деревне, пахал землю, а потом ушел в город. В городе я работал все, что мог: был водовозом, дворником, пачкался на свечном заводе, наконец попал в работники к становому приставу Чирикову в Ключищах, а в том селе, при церкви, был пономарь Иеракса так вот он и выучил меня грамоте. Никогда я не забуду добро, которое он этим сделал мне! Не забывай и ты людей, которые сделают добро тебе, - не много будет их, легко удержать в памяти!

 Вскоре после этого пономарь Иеракса был переписан отцом со страницы "О здравии" на страницу "О упокоениии рабов божиих". - Вот, - сказал отец, - я и тут в первую голову поставлю его!

Максим Горький "Автобиография Ф.И.Шаляпина"

Видеоклип из фильма Эльдара Рязанова "Музыка жизни". 2009 г.

Сл. Эльдара Рязанова, муз. А.Петрова