7 февраля 2005 года в Москве скончалась известная российская поэтесса Татьяна Бек.

Ей не было и 56-ти лет. По неофициальной версии, ее смерть могла наступить в результате самоубийства. В то же время в редакции "Литературной газеты", с которой сотрудничала Бек, сказали, что Татьяна Бек "скончалась от обширного инфаркта у себя дома".
По данным РИА "Новости", это мог быть инфаркт, по данным сайта радиостанции "Эхо Москвы", - самоубийство.
Как сообщил друг поэтессы Владимир Войнович, Бек была "очень чувствительным, обидчивым и ранимым человеком", а в последнее время тяжело переживала разрыв с некоторыми из своих друзей. Он отметил, что последние дни каждый день говорил с ней по телефону, и "она была в ужасном состоянии".
Какой иной, зловещий смысл появился у этих хрестоматийных строк:

Февраль! Достать чернил и плакать...

 

 

Травля

 

 

 

Причиной гибели известной поэтессы стал несчастный случай, утверждает "Московский Комсомолец": в декабре, в гололед, 55-летняя Татьяна Бек сломала голеностоп и до последнего времени носила гипс. Поэтесса не выбиралась из дома, а первый выход в свет сделала на Татьянин день. Газета, ссылаясь на "друзей" поэта, утверждает, что у нее не было причин совершить суицид.
Однако близкая подруга Бек, её коллега по "Независимой газете" заместитель главного редактора издания критик Виктория Шохина, утверждает в интервью "Полит.ру"  , что это «не соответствует действительности". Привожу фрагмент из её интервью газете:

 

Виктория Шохина: Татьяна Бек не смогла оправиться от травли

 

«… В последнее время она находилась под впечатлением от травли, развязанной против нее за высказывания об авторах  апологетического письма Туркменбаши с предложением перевести его поэтические "опусы". Антисобытием года прошедшего она назвала "письмо троих известных русских поэтов к Великому Поэту Туркменбаши с панегириком его творчеству, не столько безумным, сколько непристойно прагматичным".  (http://www.compromat.ru/page_16208.htm)
Авторами письма были поэты Евгений Рейн, Михаил Синельников и Игорь Шкляревский.

 

 

В продвижении проекта участвовал главный редактор "Знамени", известный критик Сергей Чупринин».

 

 

Почему Татьяна Бек так отреагировала в ситуации с письмом? По словам Виктории Шохиной, сыграло роль и четкое представление о неправильности сделанного российскими литераторами, и то, что у Татьяны Александровны было много знакомых литераторов в Туркмении, - зная ситуацию там, она не могла промолчать.
После Нового года, рассказывает Виктория Шохина, трое из четырех - Рейн, Чупринин и Синельников - звонили Татьяне Бек и в разной форме (от брани Рейна до "дружеских" укоров Чупринина) оказывали на нее психологическое давление. Невозможность примирить традиционное представление об этих людях (с Евгением Рейном и Сергеем Чуприниным она была давно и хорошо знакома, работала с ними вместе в Литинституте) и их нынешние поступки усугубили ситуацию.

 

 

«Таня не могла молчать. И поплатилась за сказанное. Ей устроили настоящую психическую атаку. Звонили, угрожали, говорили страшные вещи, по-иезуитски умело нажимали на болевые точки. А делалось это так: сегодня звонил один, завтра - другой, послезавтра - третий…
Не знаю, было ли это организовано или каждый действовал сам по себе, по наитию. Но результат был достигнут - Таня впала в отчаяние. Она мучилась и никак не могла понять, чем заслужила такие оскорбления и угрозы.
Прямая и чистая душа, она хотела, чтобы все было честно, по правилам. И думала, что остальные хотят того же. И поэтому, сталкиваясь с бесчестьем, всякий раз искренне страдала. Будто забывала, что живет там, где нет никаких правил.
Таня искренне верила в то, что если всё честно и добросовестно объяснить, то люди поймут. Даже те, кто думает по-другому.
"Негоже ни поэтам, ни мудрецам перед царями лебезить, выгоду вымогаючи..." - так писала она ("НГ-EL", 2005, # 1). Но она ошибалась: это были не "поэты и мудрецы", скорее люди, по недоразумению сходящие у нас за интеллигентов.
И вот что странно и страшно. Почему-то в качестве мишени выбрали именно ее - поэта, женщину, человека очень ранимого и впечатлительного.
Последней каплей стали лживые и подлые слова анонима в одной уважаемой газете - о том, как "одна поэтесса использовала" имя одного "поэта, его влияние, товарищескую помощь в своих целях".

 

 

Таня спрашивала: "А если я умру, им хотя бы станет стыдно?" - "Нет, - сказала я. - Чувство стыда им неведомо". Она не поверила... А я не поверила в то, что она умрет...»

 

 

Смерть Татьяны Бек не осталась незамеченной упомянутыми литераторами. Евгений Рейн и Сергей Чупринин организовали в Литинституте траурный митинг памяти Татьяны Бек.
В "Литературную газету" на другой день был принесен некролог, написанный Евгением Рейном, что вызвало бурю возмущения у многих друзей и коллег Тани.
«Я не называю имен тех, кто звонил Тане, - пишет Шохина. - Но буквально на следующий день после ее гибели, 8 февраля, начался настоящий дезинформационный шквал. Как будто ждали и готовились.
От имени родных и друзей Татьяны большая просьба к фигурантам - не появляться на похоронах Татьяны.
Татьяна Бек не могла молчать. И расплатилась за это непомерно высокой ценой. Своей жизнью».

"Полит.Ру", 08.02.2005
© "Независимая газета"-Ex Libris, 09.02.2005
http://abos.ru/?p=35328

 

«...не желаю двора твоего, властолюбец...

 

На страницах "НГ-Ex Libris"а" Татьяна Бек дважды выразила свое отношение к переводам из Туркменбаши, считая этот проект "не столько безумным, сколько непристойно прагматичным" ("НГ-EL", 2004, # 49).
Она считала, что не может поступить иначе, ей будет стыдно перед туркменскими друзьями, перед своими студентами в Литинституте, перед самой собой. Она и раньше писала в стихах:

 

Я не желаю тесниться в единой обойме
С теми, кто ловит улыбку любого тиранства...
Только с годами открылось мне в полном объеме
Чернорабочего пира простое пространство.

 

...Ну а покуда линяют и прыгают белки -
Надо поехать в Саратов, на родину папы,
И отказаться от замыслов, ежели мелки,
И уколоться опять о еловые лапы.

 

Я повторяю, что по нутру одиночка
И не желаю двора твоего, властолюбец...
Это не пишется: каждая новая строчка
Ветром глухим с перегона доносится, с улиц.

 

Небольшое отступление о том, кто такой  Туркменбаши и почему Татьяна Бек считала то лизоблюдское письмо своих друзей-поэтов с предложением перевести его опусы — позором.

 

Как величают Cапармурата Ниязова

 

 

Акбар (Великий), Сердар (Вождь), Туркменбаши (Предводитель всех туркмен), сын лучшей из туркменских матерей Гурбансолтан-эдже. Еще один, новый титул был оглашен 19 февраля — на 65 лет Ниязова. Его стали именовать Очеловеченный символ Туркмении.

Его последние Указы:

В конце февраля 2005 года Ниязов принял ряд решений, которые уже воплотились в жизнь:

1. “Книги у нас никто не читает, в библиотеки народ не ходит. Пускай остаются Центральная библиотека и студенческие библиотеки в вузах — все остальные надо закрыть”.

2. “В каждом областном центре остается только диагностический центр, по направлениям которого люди будут ездить лечиться в Ашхабад. Все остальные больницы и госпитали на территории страны закроются…”

3. “Зачем нам теперь заповедники? Пускай люди выпасают скот на этих территориях, пользы гораздо больше будет”.

В апреле Ниязов издал указ, запрещающий ввоз и распространение в стране иностранных печатных изданий (на русском, казахском, узбекском, киргизском, а также английском языках).
В мае прекратилось действие Соглашения об урегулировании двойного гражданства между Россией и Туркменистаном. Несколько десятков тысяч граждан Туркмении, которые сохранили российские паспорта, стали иностранцами в своей стране. Теперь они оплачивают валютой билеты для поездок за рубеж. Им запрещено покидать Ашхабад без специального разрешения. Для них действуют повышенные тарифы на коммунальные услуги.
Памятник Туркменбаши в центре Ашхабада возвышается на 63 метра.

 

 

Вся эта композиция медленно вращается по ходу движения Солнца и совершает за сутки полный оборот вокруг своей оси.

 

 

Осью же всего сооружения является панорамный лифт, ведущий на несколько круговых обзорных площадок.

Вот что о нём пишут в СМИ: http://www.compromat.ru/page_10213.htm

И вот этого-то узурпатора воспылали желанием переводить известные и уважаемые доселе поэты, польстившись на шальные деньги. И организовали травлю той, которая посмела их пристыдить и одёрнуть. Как же они потом юлили и изворачивались! Про бесстыдный некролог, наскоро — чтоб опередить всех - состряпанный Рейном, я уже сообщала. С. Чупринин попытался уйти «в несознанку», дескать он к этому письму отношения не имеет, он подписывал другое, в котором говорилось просто о переводах туркменских стихов. Своих же «вляпавшихся» коллег всячески пытался выгородить и оправдать.

 

 

Объяснения С. Чупринина

 

 

«Почему же тогда Рейн, Синельников, Шкляревский поставили свои подписи - и не только под письмом с просьбою поддержать издание в Москве антологии классической и современной туркменской поэзии в образцовых переводах, чем я ограничился, но и под велеречивыми строками о важности издания по-русски "светских молитв" самого Туркменбаши?
Так ведь поэты же!.. Нафантазировали себе, поди, Бог знает что. Синельников, попробуем вообразить, - возможность в комфортных условиях продолжать переводы среднеазиатской поэзии, чем он занят уже не первый десяток лет. Шкляревский - право поэта разговаривать с царями. Рейн...
Остановлюсь. Чтение в сердцах тем и опасно, что заразительно».

Что ж остановился-то? Нечего сказать в оправдание подлости?

Вот что «нафантазировал себе» Михаил Синельников (цитирую по TURKMENISTAN.RU):

 

ИЗВЕСТНЫЙ РОССИЙСКИЙ ПОЭТ МИХАИЛ СИНЕЛЬНИКОВ СЧИТАЕТ, ЧТО СТИХИ ТУРКМЕНБАШИ «ПРОНИКНУТЫ ВЫСОКИМ НРАВСТВЕННЫМ ЧУВСТВОМ»

Выступивший недавно с инициативой перевода на русский язык стихотворных произведений президента Туркменистана Сапармурата Ниязова известный российский поэт Михаил Синельников считает, что стихи Туркменбаши «проникнуты высоким нравственным чувством».
«Туркменбаши хороший поэт, - сказал Михаил Синельников в интервью газете «Московские новости». – Он отлично владеет формой, которая очень сложна в туркменской поэзии, не утратил живого интереса и образного восприятия мира».
Михаил Синельников напомнил, что восточную поэзию, в том числе туркменскую, переводили знаменитые поэты – Волошин, Тарковский, Луговской. Поэтому он считает естественным, что сегодня к ней обратились прославленные российские поэты Евгений Рейн и Игорь Шкляревский.
На этой неделе центральные газеты Туркмении напечатали адресованное главе государства письмо российских поэтов Евгения Рейна, Игоря Шкляревского и Михаила Синельникова, в котором они просят согласия Сапармурата Ниязова на перевод и издание в Москве стихотворений туркменского лидера.
«Сегодня литература теряет свою прежнюю силу, - говорится в письме. - В такое время издание книги Ваших стихотворений на русском языке поднимет значимость поэзии. Байрам хан и Алишер Навои принадлежат истории не только как выдающиеся государственные деятели, но и как первостепенные поэты. Сегодня такое счастливое сочетание еще важнее».
|   |  
© TURKMENISTAN.RU, 2004, http://www.turkmenistan.ru/?page_id=3&lang_id=...;type=event&sort=date_desc

Чупринин возмущён, что его замазали в эту историю, написав во «Времени новостей», что,  «подписавши письмо про антологию, "клюнул"-то я, оказывается, "на приманку легких денег с запахом туркменского газа".
Другие комментаторы до таких подлых предположений не опускались. Но фразочки про то, что я будто бы "поддержал инициативу" перевести стихи Туркменбаши на русский язык, нет-нет да и мелькали в газетах, в интернете, в разговорах моих коллег - журналистов и литераторов.
Это меня, понятное дело, раздражало, так как я - простите за повторение - никогда, ни при каких обстоятельствах и никоим образом такой инициативы не поддерживал. Идея перевести стихи Туркменбаши - не лучшая из тех, что приходили в головы трем прекрасным поэтам, но я их, во-первых, не сужу, а во-вторых, за идею эту в любом случае не отвечаю».
 

 

А как же быть со звонками Бек? Значит, поддерживал?
Только вот то, что они - поэты, никакое не алиби, а скорее, - наоборот.

 

«Сам позыв восстановить утраченную дружбу народов через переводы заслуживает, безусловно, всяческого уважения.  - пишет Виктория Шохина в статье «Поэты и государство» в «Независимой газете» от 2004-12-20. - Но почему бы не начать с переводов стихов других туркменских поэтов – скажем, замечательно талантливого Шерали Нурмурадова, который вынужден скрываться от опеки родного государства за границей?
Однако наши «почтовые лошади просвещения» решили вложить свои недюжинные поэтические силы именно в творчество Туркменбаши. О причинах можно только гадать. И одна из догадок такая: это тот же этатистский соблазн, сгущающийся в воздухе.
Отлить этот соблазн в чеканные строки и тем сделать еще более соблазнительным. Подать Ниязова как сложную, тонко организованную творческую личность. Не как предмет для шуток (хотя его подданным не до смеха, особенно русскоязычным), а как харизматика. Ниязов – это круто. Государство – это он. Исподволь готовить нас к приятию лидера такого типа. Правда, это задачи уже не столько для поэта, сколько для литературного чиновника-исполнителя.
Итак, поэты, мастера культуры, делают свой выбор. В пользу государства.
И ничего, что капитуляция индивида перед государством обоюдно непродуктивна. И ничего, что кто-то не подаст руки кому-то из участников проекта. Это пройдет.
Это у нас уже проходило. И не раз». (http://www.ng.ru/politics/2004-12-20/2_poets.html)

 

И снова хочется привести стихи Татьяны Бек:

 

***
Глядя на собственные пупы,
Вы обездарели, вы тупы...
Тоже мне вече, мужи, бояре!
Так... Перекупщики на базаре.

 

Я же - не лучше. Стою зевакою,
То комментирую, то не вякаю.
...О психология смерда-зайца!
Посторониться? Уйти? Ввязаться?

 

***
- Зачем ты занят нелюбимым делом
И примостился ближе к пирогу? -
...Березы черно-белые - на белом,
Но синем, ибо сумерки, снегу...

 

Все кончено! Уписывая ломти,
Шестеркой вейся около туза.
- Деревья ненаглядные,  пойдемте
Куда глаза глядят... - Глядят глаза

 

В просторную прямую перспективу,
Где вечереют желтые огни.
Нет!  Я не растеряю душу живу,
Как в три ее погибели ни гни...

 

 

***
И родина, где я росла, ветвясь,
Меня не видит и толкает в грязь, -

 

И мусор доморощенных жемчужин
На откровенном торжище не нужен, -

 

И город, где я счастлива была,
Закрыл ворота и сгорел дотла, -

 

И прохудились сапоги, в которых
Я шла на свет, - и драгоценный ворох

 

Всего, что пело, я кидаю в печь...
Коль сгинул век, - то не себя ж беречь!

 

***
Мы новые? Нет, мы те же,
И, свежую грязь меся,
Нам память несёт депеши
О том, что изъять нельзя -

 

Ни белочек в перелеске,
Похожих на букву ять,
Ни марлевой занавески,
Которую сшила мать, -

 

Ни послевоенной спеси,
Ни лжи, источавшей яд,
Ни инея на железе,
Которым бряцал парад...

 

О, всё это - мы. (А кто же?)
О, всё это - жизнь твоя!
И значит, постыдной кожи
Не сбрасывай: не змея.

 

Наследница страшной зоны,
В крови стою и пыли.
...У неба - свои резоны,
Невнятные для земли.

 

 

Как чиста и бескомпромиссна её лирика, как не пристаёт к ней грязь расчёта, наживы, корысти, всё, на что так падки оказались её «друзья»!

 

***
Открывается даль за воротами
Неуютно, тревожно, светло...
Мы поэтами, мы обормотами
Были, были, - да время сошло.

 

Ты играл со звездой, как с ровесницей, -
Для того ль, чтобы нынче брести
Этой полупарадною лестницей,
Зажимая синицу в горсти?

 

Для того ль ты скитался бездомником,
Подставляя ненастью тетрадь, -
Чтобы впредь по чужим однотомникам
Равнодушно цитаты искать?

 

...А ведь живы и ветер, и заросли
Чистотела, и наши следы -
Как рассказ о несбывшемся замысле
Вдохновения, детства, беды.

 

 

Ещё несколько документов

 

Из письма автору сайта И. Бродского от Галины Славской:

 

"Дорогой Саша, Вы москвич и «вращаетесь» в литературных кругах.  Я не верю, что Вам была неизвестна роль Рейна в самоубийстве Татьяны Бек.
Я считаю кощунством помещение на сайте (дважды!) их беседы-интервью...
Как будто ничего не случилось...  И безудержное прославление Рейна на последних страницах меня просто возмущает и отбивает охоту работать...
Посылаю Вам  «напоминание»...

Ваша Галя". (http://www.brnolno.ru/10660447.htm)

 

В качестве "напоминания"  на сайте помещена статья из газеты «Культура»от 06.02.2008  (http://flb.tv/info/42842.html) под заголовком:

 

«Газпрому» – газ, поэту – смерть

 

Журналистка Виктория Шохина считает, что в гибели поэтессы Татьяны Бек виновны ее коллеги Евгений Рейн, Михаил Синельников и Сергей Чупринин.
Три года назад 7 февраля трагически погибла поэтесса Татьяна Бек. В свое время трагическая история ее гибели наделала немало шума, однако страсти вскоре утихли. Обозреватель «Москора» решил расследовать обстоятельства той недавней трагедии и встретился с лучшей подругой поэтессы – журналисткой Викторией Шохиной.

 

 

Послание тирану

 

«Это история страшная, тяжелая. И до сих пор никто из друзей Тани не может ее забыть.
Началась она в декабре 2004 года, когда появились сообщения о том, что группа российских литераторов обратилась к Туркменбаши с нижайшей просьбой сделать перевод «Рухнамы» на русский язык. Это письмо подписали Евгений Рейн, Игорь Шкляревский и Михаил Синельников – люди в нашей литературе значительные, с именем и репутацией либералов.
 Учитывая ситуацию, когда в тюрьмах Туркменбаши сидели все, кто были против его курса, это выглядело абсолютно аморально и абсурдно, – говорит Виктория Шохина. – Примерно так же, как если бы они написали письмо Пол Поту или Гитлеру. Но мало того. Тут же появилось еще и второе письмо: к «многоуважаемому» Туркменбаши с просьбой «благословить» издание книги стихов туркменских поэтов в переводе на русский обращался, наряду с тремя поэтами, еще и Сергей Чупринин – главный редактор либерального журнала «Знамя».

Естественно, во всей литературной тусовке начались брожения. Вся интеллигенция понимала, что неприлично обращаться к человеку, который швырял людей в тюрьмы, где страдал в том числе и наш с Таней однокурсник, бывший министр Боря Шихмурадов. Его бросили в тюрьму, а его родные не получали ни справок, ни писем. Жив он – нет, до сих пор ничего не известно. Кроме того, у нас с Таней была подруга Айя Кербабаева, внучка самого знаменитого туркменского писателя. Она незадолго до трагедии с Таней с родителями, мужем и дочерью эмигрировала из Ашхабада в Россию. Там жить было невозможно. Про ужасы туркменской жизни я вам не буду рассказывать. Ашхабад – красивейший город с фонтанами, золотыми статуями.

 

 

Но он мертв. Людей оттуда как будто выжгли. Все боялись ходить по улицам, разговаривать. И вот на фоне этой ситуации в предновогоднем номере газеты «НГ-Эксклибрис» появился опрос-анкета о значимых событиях прошедшего 2004 года. И Таня назвала антисобытием года «письмо троих известных русских поэтов к Великому Поэту Туркменбаши с панегириком его творчеству, не столько безумным, сколько непристойно прагматичным». А потом, уже в январе, она писала в своей колонке: «Негоже ни поэтам, ни мудрецам перед царями лебезить, выгоду вымогаючи». И после этого началось...

 

Ночные звонки

 

– А потом они стали ей звонить, – продолжает Виктория. – Первым позвонил Рейн.
Он – человек нервный, излишне эмоциональный. Кричал, обзывал, ругался.

 

 

Но что произвело на Таню самое жуткое впечатление, так это так называемое «уголовное проклятие», которое прозвучало из уст ее любимого поэта. Дословно воспроизводить его не стану. Слишком уж оно мерзкое. Таню это потрясло. Она пережила жуткий шок. Но если бы это был единичный звонок, то было бы еще туда-сюда.
Но потом позвонил еще и Чупринин.

 

 

А они с Таней вели поэтические семинары в Литинституте. Их там так и называли: Бек и Чуп. Это было даже не просто приятельство, а совместная многолетняя работа. Чупринин не кричал (он вообще никогда не кричит). Он говорил совершенно хладнокровно, по-иезуитски цитировал Ахмадулину: «Да будем мы к своим друзьям пристрастны, да будем думать, что они прекрасны».

 

 

Говорил, что Таня об этом еще пожалеет. И пока не поздно, она должна понять, что поступила неправильно. И тут была одна пикантность. Если Шкляревский и Синельников были, что называется, сами по себе, то Рейн и Чупринин – члены ПЕН-центра, который занимался в том числе и защитой туркменских поэтов и диссидентов, которых Туркменбаши Ниязов изгонял или сажал в тюрьму. Когда человек вступает в ПЕН-центр, он обязуется защищать свободу слова.
А третий звонок был от Синельникова.

 

 

И если Рейн и Чупринин были друзьями, то Синельников – дальним знакомым. Он позвонил Тане на протяжении двадцати лет, дай бог, один-два раза. Синельников говорил, что Таня не понимает, что сделала, что ситуация в стране меняется. Что ей придется пересмотреть свои приоритеты. Что она еще об этом пожалеет. Он, в отличие от Рейна, не ругался.

 

Стыдно им не станет

 

– К тому времени Татьяна была уже в полном душевном раздрае, – продолжает Шохина. – Я видела ее бледную, с трясущимися руками. Это было ужасно. Она ведь поэт, человек впечатлительный, невероятно ранимый… И ей казалось, что уже весь мир против нее.
Тогда за нее попытался вступиться Андрей Битов – как глава ПЕН-центра. Он позвонил Рейну и как-то его прищучил.

 

 

Но это уже не имело значения. Я жила близко от Тани. Все время к ней бегала. Она переживала, не могла переключиться на другие мысли. В январе – начале февраля она говорила и думала только об этом. Как-то спросила меня: «Если я умру, им станет стыдно?»

 

 

Я ответила: «Если ты умрешь, тебя назовут дурой, скажут, что причина твоего ухода – личная жизнь, климакс и т.п. Стыдно им не станет, а твоим друзьям станет плохо». Но, как я потом поняла, мысль у нее уже зрела.

 

 

На протяжении долгих лет (с 1967 года) нашей дружбы мы не раз об этом говорили. Поскольку я знала, что она негативно относится к самоубийству, я думала, что она на это не пойдет. Оказалось, что я неадекватно оценила ситуацию.
За день до самоубийства, 6 февраля мы с Таней разговаривали беспрерывно. И все о Рейне, Чупринине, Синельникове. Я приносила ей коньяк и мандарины. Таня ничего не ела, только курила (хотя курильщиком она не была) и спрашивала: «Что мне делать?»

 

 

Весь мир для нее сузился до этих трех мерзавцев во главе с Туркменбаши. Это был последний день моего отпуска, утром мне надо было выходить на работу. Ночью позвонила Таня, я спала. Мой сын подошел к телефону, сказал: «Мама спит, ей завтра рано вставать». Утром я приехала на работу, стала ей названивать. Никто не отвечал. Так бывало, поэтому я не думала о самом плохом. Часов в шесть вечера я дозвонилась до ее брата, у которого были ключи. Он вошел в квартиру, Таня лежала на полу в ванной. Я позвонила живущей в соседнем с Таней доме вдове поэта Корнилова Ларе Беспаловой, ее дочь Даша – врач. Даша помчалась к Тане. Там были таблетки, датское снотворное, Таня купила их для сестры, но не успела передать. Даша нашла только пустой пузырек, из-под 50 таблеток.

– Правда, что у Татьяны в это время был перелом ноги?

- Ногу она сломала до нового года, в начале декабря. Но все указания врача она выполняла. К тому моменту, как все началось, она уже ходила – правда, прихрамывала. Нога к этому не имела никакого отношения.

 

 

Потом в «Московском комсомольце» появилась совершенно мерзкая заметка, написанная подругой Рейна. Мол, Таня сломала ногу, у нее была неудачная личная жизнь. И поэтому, мол, она все это и совершила. На самом деле все было не так. И с личной жизнью у нее было совершенно нормально. Потом поэты стали оправдываться. Но Ира Щербакова из «Мемориала», очень близкая Танина подруга, с детских лет, позвонила Рейну и Чупринину и сказала, чтобы они на похороны не приходили. И они не пришли. То есть эти люди понимали, что виноваты, какие бы они сплетни про Таню ни распускали, желая обелить себя.

– «Рухнаму» в итоге перевели?

– История с переводом «Рухнамы» заглохла. В печати проходила версия, что скорее всего это заказывал «Газпром». С Туркменией была такая практика (западные компании тоже так делали). Если они хотели на более выгодных условиях купить газ, то делали роскошное издание Туркменбаши небольшим тиражом, с этими книжечками приезжали в Ашхабад. Это была плата (или даже взятка) ради более выгодных условий контракта. Но потом все это дело заглохло.

– Правда ли, что после этого Рейн в литературных кругах стал «нерукопожатным»?

– Уже после этого был вечер в доме Цветаевой на Трехпрудном, и Рейна с женой Надей выгнали.

 

 

Для кого-то он, может быть, и стал «нерукопожатным», но тем не менее Рейн участвует в каких-то литературных мероприятиях, куда-то все время ездит, его включают в составы каких-то делегаций. После гибели Тани жена Рейна прибежала в ПЕН-центр и заплатила взносы за три года. Они очень испугались. Ведь ПЕН-центр – это статус...»

А ведь какие стихи она о нём писала!

 

Е. Рейн

 

Ты, надевший впотьмах щегольскую рубаху,
Промотавший до дыр ленинградские зимы,
Ты, у коего даже помарки с размаху
Необузданны были и непоправимы, -

 

Ты, считая стремительные перекосы
Наилучшим мотором лирической речи, -
Обожая цыганщину, сны, парадоксы
И глаза округляя, чтоб верили крепче, -

 

Ты - от имени всех без креста погребенных,
Оскорбленных, униженных и недобитых -
Говоришь как большой и капризный ребенок,
У которого вдох набегает на выдох, -

 

Ты - дитя аонид и певец коммуналок -
О, не то чтобы врешь, а правдиво лукавишь, -
Ты единственный (здесь невозможен аналог!) -
Высекаешь музыку, не трогая клавиш, -

 

И, надвинув на брови нерусское кепи,
По российской дороге уходишь холмами,
И летишь, и почти растворяешься в небе -
Над Москвою с ее угловыми домами.

 

А вернешься - и все начинается снова:
Смертоносной игры перепады и сдвиги,
И немыслимый нрав, и щемящее слово,
И давидова грусть, и улыбка расстриги.

 

Для чистого — всё чисто...

 

***
Я любила тебя намного сильней, чем надо.
Как русалка, как дура, как кто незнамо...
Я летела к тебе сквозь дрожь твоего палисада,
Как стрела... А там оказалась яма,

 

Яр предательский, злая дыра, воронка.
О, зачем я, отвергнутая, злословлю?
Я тебя любила, как брата и как ребенка.
Как отца, наконец... Но я не ходила на ловлю,

 

На охоту (коварство хищное было мне мерзко!) —
И капкан не ставила: сильной любви в силках ли
Выражаться? В клетку была твоя занавеска,
А из крана ночью, как слезы, капали капли, —

 

И мне было жалко тебя в связи с любой незадачей
И хотелось укрыть, заслонить, перешить, исправить.
Я любила слишком, что значило быть незрячей
И пускать на ветер иную любовь и память.

 

Проклинаю как порчу, бегу от тебя, но спиною: пячусь.
Перерезала нить, но, пятясь, хочу наглядеться...
И гоню ужасные мысли: мол, переиначусь,
Изменюсь, нальюсь новизной — и тебе никуда не деться.

 

Нет, нет, нет! Ухожу от тебя навеки.
Ненавижу ямы твои, буераки, овраги, пещеры.
...Я отныне вольна не топиться весной в Онеге
И смертельно бояться себя за отсутствие чувства меры.

 

Но как же так? Почему? Швырнуть свою жизнь под ноги — кому, ради чего? Кажется, мы никогда не найдём ответ на этот вопрос.   Или ответ лежит на поверхности и явлен Таниной готовностью немедленно свести счёты с жизнью, если та вдруг обернётся предательством друзей и телефонным террором кувшинных рыл?
(Держишься,  держишься в атмосфере бесчестия, и вдруг обнаруживаешь, что запас прочности иссяк. Тогда - катастрофа.)
Нам остаётся искать ответы в её стихах...

 

***
Не думая о месте и о пользе,
Я выскочила прочь из колеи...
— Вас больше нет! Вас не бывало вовсе,
Кумиры сотворенные мои.

 

Стекло промыто — и сияют краски,
И спесь ликует, и повержен миф...
— Прощайте! Я служила вам по-рабски,
За что и ненавижу — разлюбив.

 

Я вечно шла на глупость и на дыбу,
Но вдруг очнулась, обнаружив, что
(Мои приветы — Фрейду и Эдипу)
Больная страсть пуста, как решето,

 

Темна, необоюдна, безутешна...
Я вас любила (вы же назубок
Все помните!) “так искренно, так нежно,
Как дай вам Бог”.
...Но отвернулся Бог.

 

***
     Я не трачу себя понапрасну.
     Как фонарь на рассвете, я гасну,
     Если свет мой не виден, не нужен,
     Не заметен ни небу, ни дому...
     Надоело, разбей меня, ну же!
     Или выучи жить по-другому.

Не смогла по-другому. Разбили.
В одном из стихотворений она писала:

 

Душа мужает, раздвигая ширь,
когда друг друга несмертельно раним.

 

На этот раз рана оказалась смертельной. Стрела — самоубийственной:

 

* * *
Не боялась огня и копья,
Не страшилась воды и недуга. . .
Пуще всех опасалась себя:
Глубины, закипающей глухо,

 

И толкающей в нищее зло,
В подозрение, спесь и безволье,
И ломающей напрочь весло
По дороге в открытое море, -

 

Где я мяла себя и несла
В одинокий свинец поднебесья.
. . .Что мне, недруги, ваша стрела,
Если самоубийственна песня?

 

***
Прелесть утратила и сноровку,
Но не отчаялась до поры, —
Так черепаха тянет головку
Нежную — из роговой коры:

 

Из торжества омертвелых клеток...
Лежа на берегу крутом,
Я улыбнусь тебе напоследок
Любящим и безвольным ртом.

 

***
Вы, кого я любила без памяти,
Исподлобья зрачками касаясь,
О любви моей даже не знаете,
Ибо я её прятала. Каюсь.

 

В этом мире — морозном и тающем
И цветущем под ливнями лета,
Я была вам хорошим товарищем.
Вы, надеюсь, заметили это?

 

Вспоминайте с улыбкой, не с мукою
Возражавшую вам горячо
И повсюду ходившую с сумкою,
Перекинутой через плечо.

 

 

На смерть поэта (о Татьяне Бек). Продолжение.
 

 

 

 

«Простой ужас простой жизни»

 

Татьяна Александровна Бек родилась 21 апреля 1949 года в Москве в семье писателя Александра Бека.

 

 

В этом шумном доме, кооперативе "Московский писатель" по адресу 2-я Аэропортовская дом 7/15 (позднее ул. Черняховского 4), в пятом подъезде, она жила с 1957 года до середины 80-х годов.

 

 

 

Я из этого шумного дома,
Где весь день голоса не смолкают,
Где отчаянных глаз не смыкают
И смеются усталые люди,
И не могут друг друга понять,
Я на лыжах, на лыжах, на лыжах,
На растресканных, старых и рыжих,
Убегу по лыжне незнакомой,
По прозрачной, апрельской лыжне.

 

Дует ветер, как мальчик, грубый.
Крепко-крепко сжимаю губы,
Я быстрее еще могу!
По-разбойничьи свищут лыжи,
Мальчик-ветер лицо мне лижет,
А лицо мое - в талом снегу.

 

До чего же тут все по-другому,
Тут сама я честнее и проще,
Тут взрослее я и сложней.
Мне как фильтры - белые рощи!
...Я из этого шумного дома
Убегу по лыжне незнакомой,
По прозрачной апрельской лыжне.

 

По времени вхождения в литературу Бек — семидесятница, но она чувствовала себя ближе со старшими, чем со сверстниками, поэтически важнейшие для нее связи уходили поверх 60-х — в предшествующую эпоху.
Оттуда и ее ощущение жизни — из послевоенного, позднесталинского, послесталинского детства.

 

Строились разрухи возле.
Вечный лязг, и треск, и гром.
Даже летом ноги мерзли
В помещении сыром,
Тесном и полуподвальном,
Где обоев цвет несвеж…
В этом братстве коммунальном
Мы росли эпох промеж.

 

Первая крупная публикация – журнал «Новый мир» (1966). Окончила факультет журналистики МГУ. Первый поэтический сборник вышел в 1974 году. Критики тепло встречали ее стихи, но относили их к разряду женской поэзии.
В 70-е годы Татьяна Бек работала библиотекарем во Всесоюзной Государственной библиотеке иностранной литературы.
В 1972-ом  окончила факультет журналистики МГУ. В 1974 году вышел ее первый поэтический сборник «Скворешники».
Работала обозревателем в журнале «Вопросы литературы», вела поэтическую колонку в «Общей газете», занималась  литературой «серебряного века».
В Литературном институте вела поэтический семинар.

 

 

«Стихосложенье было и остаётся для меня доморощенным знахарским способом  самоврачеванья: я выговаривалась… и лишь таким образом душевно выживала», - признавалась она.

 

     Менялся нрав, ломался голос.
     Не помню лета - помню стужу.
     Какой-то стыд, какой-то тормоз
     Мешал мне вырваться наружу.

 

      Мой внешний мир с одной читальней,
      Троллейбусом и телефоном
      Завидовал дороге дальней,
      Лесам глухим, морям бездонным!

 

      Не знала я, что суть не в этом,
      Что дух, невысказанный, пленный,
      И был бескрайним белым светом,
      Огромной маленькой вселенной.

 

Она не  боялась говорить естественно и  просто, не придумывала ни свои стихи, ни себя в них.

 

Сядь в электричку и выйди в тамбур,
И задохнешься, как в первый раз
(Больно - поэтому без метафор):
Просто осина и просто вяз.

 

Развивая классическую традицию русского стиха, Татьяна Бек дерзновенно взрывала поэтическое слово изнутри — силой характера, неординарностью взгляда и самооценки, уникальностью судьбы.

 

Поразмысли над этим, историк!
...Вижу, как на ветру холостом
Снова рушится карточный домик,
А когда-то - Незыблемый Дом.

 

Неужели святыню -- на свалку?
Неужели не вечен оплот?
...Пенелопа забросила прялку:
С женихами хохочет и пьёт.

 

А ведь было: воскресные шляпы!
Наведя неказистый уют,
Наши бедные мамы и папы
Облаками попарно бредут...

 

 

В одном из стихотворений Т. Бек скажет:

 

Я счастливая! Мне повезло
быть широким и смешанным лесом.

 

Здесь имеется в виду множество национальностей, которые были перемешаны в крови её предков. Отец был обрусевший датчанин, мать — наполовину русская, наполовину белоруска, дед по отцу — еврей. Татьяна считала, что её необузданный характер объяснялся именно такой смесью кровей: «Иногда бывают порывы, перемены настроения, безумства. Четыре четверти пошли друг на друга в бой!» - говорю я в таких случаях».

 

 

Как справедливо заметила критик Алла Марченко, - "Татьяне Бек единственной из всех нас удается почти невозможное - от себя за всех спеть то, что не ложится на голос: простой ужас простой жизни... И при этом - сохранить и речь, и голос, и слово, и походку стиха".

 

***
Умирающий бесповоротно,
Он надел на пижаму медаль...
И раскрыты глаза, как полотна,
На которых - последняя даль.

 

Не помогут ни Бог, ни аптека,
Ни домашняя грелка со льдом.
У него, у ровесника века,
За плечами - не сад, а содом.

 

Все равно! Доставайте медали -
На комоде, в большом стакане.
Мы же верили, мы воевали.
Мы летали на красном коне. 

 

И, в матрас упираясь локтями,
Он восстанет и крикнет с одра:
- Не подумайте, люди! Я с вами.
Я еще доживу до утра.

 

Она умела бесстрастно и безжалостно воссоздать эпоху. Стиль — графичный, сдержанный, без вычурных метафор. Но их видимая лаконичность скрывает бездну глубины чувств и эмоций, читаемых между строк.

 

***
«Вы зайцы. Оплатите штраф!»
Плывёт корабль под новым стягом.
Лицо, упрятанное в шарф,
и ночь, охваченная страхом.

 

Узорчатая, как змея,
и смертоносная, и злая,
ты ль это родина моя,
где в люльке крашеной росла я?

 

Нет, это попросту мираж:
он не навеки, не надолго.
В стране порош, в стране параш
я потеряюсь, как иголка.

 

Но и разбитая дотла,
проговорю из-под завала,
что здесь я счастлива была,
бродяжила и целовала,

 

и вышивала по канве,
и враждовала под конвоем.
И родина — в снегу ль, в траве -
меня оплачет волчьим воем.

 

 

***
И эта старуха, беззубо жующая хлеб,
И этот мальчонка, над паром снимающий марки,
И этот историк, который в архиве ослеп,
И этот громила в объятиях пьяной товарки,

 

И вся эта злая, родная, горячая тьма
Пронизана светом, которого нету сильнее.
...Я в детстве над контурной картой сходила с ума:
(На Северный полюс бы! В Африку! За Пиренеи...)

 

А самая дальняя, самая тайная соль
Была под рукой, растворяясь в мужающей речи.
(...И эта вдова - без могилы, где выплакать боль,
И этот убийца в еще сохранившемся френче...)

 

Порою покажется: это не век, а тупик.
Порою помнится: мы все - тупиковая ветка.
Но как это пошло: трудиться над сбором улик,
Живую беду отмечая лениво и редко!

 

Нет. Даже громила, что знать не желает старух,
И та же старуха, дубленая криком: С вещами!
И снег этот страшный, и зелень,  и ливень, и пух -
Я вас не оставлю. Поскольку мне вас завещали.

 

На протяжении долгого времени она была членом российского Пен-клуба, доцентом Литературного института. Татьяна Бек — лауреат поэтических премий года журнала «Звезда» и «Знамя», ежегодной премии Союза журналистов России «Серебряный гонг», лауреат конкурса «Московский счет» (номинация «Лучшая поэтическая книга года»).
Тем не менее её мало знают и мало ценят. Вернее, ценит не такой широкий круг читателей, которого она заслуживает. А со времени трагической её безвременной гибели  и вовсе забыли. Эта чудовищная несправедливость не поддаётся пониманию, не укладывается в голове. Как будто бы благополучная литературная судьба Бек внутренне ощущалась ею как сопровождающаяся непониманием и несправедливостью.

 

Я плакать хотела, но мне запретили,
И годы, как крупные слезы, текли.
...Записка с гаданьем в китайском трактире,
Которую в рисовый хлеб запекли,
Гласила, внезапная, как откровенность,
Как детская тяга, как дрожь бытия:
«В грядущем у вас - лишь одна драгоценность:
Прошедшее ваше». О, радость моя!

 

***
Как выпить жизнь до дна
и не сойти с ума?
Одна. Одна. Одна.
Сама. Сама. Сама.

 

 

 

Книги Татьяны Бек

 

 

Сборники поэзии:

«Скворешники» (М.: Молодая гвардия,1974)

«Снегирь» (М.: Советский писатель, 1980)

«Замысел» (М.: Советский писатель, 1987)

«Смешанный лес» (М.: ИВФ «Антал». 1993)

«Облака сквозь деревья» (М.: Глагол. 1997)

«Узор из трещин» (М.: ИК «Аналитика». 2002)

«Сага с помарками» (2004)

Литературная критика

Татьяна Бек. До свидания, алфавит. Б. С.Г.-ПРЕСС, М., 2003, 639 с. Литературная критика, эссеистика и «беседы», автобиографические зарисовки и мемуары.

Татьяна Бек. Она и о ней: Стихи, беседы, эссе. Воспоминания о Т.Бек. ПРЕСС, М., 2005, 832с

 

 

Это книга издана в память о Татьяне Бек, здесь представлены ее последние стихи, беседы-интервью с известными деятелями культуры, острые эссе. Мемуарная часть состоит из воспоминаний о Татьяне Бек ее друзей, в основном литераторов.

 

Вот как вспоминают Татьяну Бек её друзья и ученики:

 

Сергей Арутюнов:

 

 

«Подмывает сказать, что эти стихи — классика, и тут же спохватываешься: классики в том виде, в котором она бытовала у нас как минимум в течение ста лет, больше не существует. «Классическая классика» попадает в школьные и институтские программы, заучивается наизусть, обсуждается, переиздается — а кто будет переиздавать книги Бек? Пушкин? Покойный Гантман? Еще какие-нибудь добрые мужественные подвижники? Не верится. Простите — не верю.
По «классической классике» пишутся диссертации, на нее ссылаются, о ней вообще говорят. А Бек в тех же блогах сегодня цитируют в основном девушки, заглянувшие на какой-нибудь женский форум: под стихотворением, стянутым из какого-нибудь раннего сборничка, как правило, или недоуменное или равнодушное молчание или — того хуже — подблеивающие оценки полудурков обоих полов.
Дело не в моем апокалиптическом взгляде на вещи: объективно происходит свертывание прежних литературоцентрических координат...
Ей достался на долю великий духовный перелом — не зря она так часто ломала ноги.
Интеллектуальное пространство «толстых журналов», прибежища «перестроечной мысли», сегодня выглядит изодранно — «народу это больше не нужно». Заменивший интеллигентские координаты суррогат телевидения органически не пропускает ни единого живого слова. Негласно действует цензура, пропускающая любую мерзость, но стеной встающая там, где начинает звучать голос совести. Отупение нации развивается скачкообразно, угрожая стать необратимым.
В 1993-м году немыслимая жестокость русской жизни подступает вплотную и, кажется, молодецки бьет женщину по плечу, дескать, ну, сказани, сказани мне еще, люблю смелых дур… подставься! До конца после прозрения поэт вынужден стоять под ледяным ветром. Больше — ни пристанища, ни утешения. Разрывы с друзьями, метания, гибель.
Любовная, пейзажная, портретная лирика ее, убежден, создавалась во имя высшей точки кипения лирики — четырехсот пятидесяти одного градуса по Фаренгейту...
Ей образцово дурно жилось. Бывало, я мог привести ее по телефону в состояние приподнятое: ей приходила в голову мысль или строка, и она спешила проститься. А может быть, приходил долгожданный гость. Очно, помнится, наши разговоры не клеились: она много куда спешила. Она была нетерпелива, она все время кого-то ждала, неслась по городу, чтобы не думать о неизбежном — о том, что одинока, нелюбима, предаваема на каждом шагу обстоятельствами, бытом, заговором молчания вокруг «нашей милой Тани». Неслась… На улице ее интересовало то, от чего я обычно отводил взгляд: бомжи, придурки, помойки, старухи, цыганки, кошки и нищенки.

 

 

Она любовно называла их «сумасшедшими».

 

 

Странноприимство… оно было свойственно ей куда в большей степени, чем кому бы то ни было. Удивительно, как не толклись возле ее двери паломничающие нищенки и калики перехожие, но тут лишь реалии века: обворовывали ее регулярно...
Теперь я говорю, что она моя литературная мать, что у нее я учился и стихам, и, что главнее, чувствованию правды, исступленному всматриванию в ткань словесную и житийную (как редко удается избегнуть пафоса там, где его следует избегать).
Если бы не она, меня бы не было…»

 

Евгений Степанов:

 

 

«Каким она была человеком? Она была поэтом. То есть человеком непростым — порывистым, увлекающимся, резким.
Когда вышла толстенная книга мемуаров о ней, в которой я прочитал воспоминания самых различных людей, то с удивлением обнаружил, что практически с каждым из авторов сборника она в разное время находилась в конфликте.
Она крайне не любила наше аэропортовское “гетто” (вообще, писательскую среду), избегала ее, но беда заключалась в том, что другой среды у нее — от рождения! — не было.
Дмитрий Сухарев на одном вечере назвал её: “Бек с препятствиями”.
Очень часто говорили о Евгении Рейне. Я все удивлялся, что она так тепло относится к этому литератору.

 

— Он ведь не поэт! — однажды, выпив для храбрости рюмашку коньяку, сказал я.
Она непритворно удивилась:
— А кто же он тогда? Городской сумасшедший?
— Насчет сумасшествия не знаю. Но, конечно, то, что он делает, это плохая зарифмованная проза. Длинная и занудная.
— А Николай Алексеевич Некрасов?
— То же не поэт! — рубил я, войдя в раж, с плеча. — Он — прозаик, писавший в рифму. И Пушкин прозаик.
Она хохотала.
Потом я “напал” и на Владимира Корнилова. И тут она “взорвалась”. И прямо послала меня на три буквы.
Через час прислала письмо с извинениями.
Татьяна Бек в том направлении, в котором она работала, по праву считалась настоящим мастером. Она была в поэзии (и в жизни) предельно искренна, ее стихи исповедальны и завораживающи.
Она была увлекающимся человеком. И, зачастую, на мой взгляд, переоценивала своих друзей (в первую очередь отношу это к себе). То есть она проявляла симпатию к человеку — и эта любовь переходила на его творчество. Она начинала этого человека всячески пропагандировать — публиковать, писать о нем рецензии, рассказывать по радио. И любовь не знала границ.
Иногда она мне рассказывала о своей личной жизни. Фигурировали очень известные литературные имена. Писать об этом не имею права.
Она была уникально образована. Другого такого знатока поэзии я не знал. Когда нужно было что-то уточнить (дату рождения поэта, кто автор той или иной строки и т.д.) — я звонил ей. И она выдавала информацию лучше, чем энциклопедический словарь.
Работоспособность — феноменальная. Она сделала комментарии к книгам своего отца, писателя Александра Бека, составила Антологию акмеизма, издавала книги Соколова, Глазкова, Некрасовой, работала журналисткой, писала рецензии, делала интервью…

 

 

Когда в 2003 году вышла ее книга “До свидания, алфавит”, я прочитал ее с огромным интересом. Это собрание эссе, литературных портретов, баек-миниатюр, мемуаров, интервью, стихов... Многожанровая книга. И в каждом жанре Татьяна Бек предстала сложившимся профессионалом, имеющим свою индивидуальность.
Она была самоиронична. Любила посмеяться над собой, нарисовать шаржированный автопортрет (один из них у меня сохранился).

 

 

Процитирую симпатичнейший фрагмент из книги “До свидания, Алфавит”, где фигурирует Фаина Раневская.

 

“Фаина Георгиевна Раневская, которая очень подружилась с моими родителями летом 1964 года на финском взморье, в Комарове, называла меня приязненно “мадмуазель Модильяни” — за мою худобу и вытянутость на грани шаржа. Позднее, уже в Москве, она мне даже, когда мы ходили к ней в гости, подарила итальянский альбом художника с соответствующей надписью...
Теперь я уже ближе к мадам Рубенс...”
По отцу она была обрусевшей датчанкой, а по маме наполовину русской, наполовину еврейкой…
Ее важнейшая черта — безукоризненная моральная чистота, порядочность и щепетильность.
Помню, предложил ей напечататься в моем новом журнале “Дети Ра”. Она согласилась, но предупредила:
— Я дам подборку, но эти стихи скоро выйдут в моей новой книге. Ты согласен на такие условия?
Я, конечно, согласился. Честно говоря, никто из поэтов за долгие годы моей редакторско-издательской деятельности о подобных вещах никогда не предупреждал.
Она жила небогато. Иногда денег не было совсем. Но никогда не просила».

 

Евгения ДОБРОВА:

 

 

«Сама Татьяна Александровна называла вдохновение «лихоманкой», а стихосложение — «знахарским видом самоврачевания», чем-то вроде пускания крови в старину. К ее творчеству эта метафора применима совершенно. У Бек очень болезненная лирическая струна, очень искренняя поэзия. Автобиографичная, исповедальная. Такая растрава «на разрыв аорты». Можно в слезах захлебнуться. Читаешь про нее — и себя жалко. Сильное сопереживание рождается.
Поразительно, при всем трагизме, обнажении ран, в стихах нет мести миру — мести за свое личное не-счастье. «Я булыжник швырну в лимузин, проезжающий мимо бомжа» — это другое. Принцип. Гражданская позиция, если угодно.
Вообще, Татьяна Александровна была очень принципиальной, до непримиримости иногда, и в ее поэзии такие контрапункты звучат отчетливо.
Мне нравятся её стихи, в которых метафора одиночества — а у Бек почти все стихи пропитаны этим раствором — раскрывается через предметы обихода, быта. Взять хотя бы хрестоматийное «Я проклята. Я одинока. / Я лампу гашу на столе». Трагедия жизни деликатно разыгрывается через милые домашние мелочи — это мастерство высокого полета и высокого такта».

 

Любимые стихи

 

Я тоже очень люблю это стихотворение Бек. По-моему, оно никого не сможет оставить равнодушным:

 

***
Гостиничный ужас описан...
Я чувствую этот ночлег, -
Как будто на нитку нанизан
Мой ставший отчётливым век, -

 

Где кубики школьного мела
Крошились, где пел соловей,
Где я ни на миг не сумела
Расстаться с гордыней своей,

 

А вечно искала подвоха,
И на люди шла как на казнь,
И страстью горевшая - плохо
Хранила простую приязнь, -

 

Любимый! А впрочем, о ком я?
Ушёл и растаял вдали.
Лишь падают слёзы, как комья
Сырой похоронной земли.

 

Но главное: в пыточном свете,
Когда проступают черты,
Мои нерождённые дети
Зовут меня из темноты:

 

«Сюда!» - Погодите до срока.
А нынче, в казённом жилье,
Я проклята. Я одинока.
Я лампу гашу на столе.

 

Как и многие, многие другие... Я теряюсь, не зная, какие стихи выбрать для цитирования — всё родное и горячо любимое до боли!

 

Звонят — откройте дверь!

 

О неприкаянности срам!
Ходить в невероятной шляпке,
И шляться по чужим дворам,
И примерять чужие тапки...

 

Вам, безусловно, невдомек,
Что за нелепая фигура —
В руке цветок, в другой кулек —
Стоит на лестнице понуро?

 

А это — я. Я вас люблю!
Но чтобы не казаться лишней,
Лишь сообщу, что — по рублю
На улице торгуют вишней.

 

Полчасика — на передых.
И снова в месиво окраин...
— Не понимаю молодых! —
Мне в спину заорет хозяин.

 

Встреча

 

С таким лицом идут на подвиг
В зловещей тоге, —
С каким, на твой ступивши коврик,
Я просто вытирала ноги!

 

И думала, когда открыли
И вешали пальто в передней:
С таким лицом — влюбляли. Или
На грош последний

 

В аптеке покупали яду, —
О, наши бабки!
А я скажу: — Нет — и не надо.
Не любишь? Велика досада! —
И выбегу — пальто в охапке —
По лестнице,
потом — по саду...

 

Какие слова она умеет найти о любви!

 

***
Это что на плите за варево,
Это что на столе за курево?
Я смутилась от взгляда карего
И забыть уже не могу его.

 

Там, за окнами - вьюга страшная,
Тут пытают перо с бумагою...
Мне сказали, что я - отважная.
Что мне делать с моей отвагою?

 

- Коль отважная, так отваживай. -
...Но какая тревога - нежная!
О, любовь моя, - свет оранжевый,
Жар малиновый, буря снежная...

 

***
Не лицо мне открылось, а свет от лица.
Долгожданное солнце согрело поляну.
Я сказала себе, что уже до конца
Никуда не уйду и метаться не стану!

 

Это было как ясная вспышка во тьме,
Это было отчетливей вещего знака...
(Так больного ребенка в счастливой семье
Необузданно любит бездетная нянька.)

 

Я сейчас не хочу ничего объяснять,
Но по этому свету, по этому знаку
Я - невнятная дочь и небывшая мать -
Ощутила любовь как могучую тягу!

 

...Разолью по стаканам кувшин молока:
Отстоялось на холоде - и не прокисло...
Надвигается вечер. Плывут облака.
И людская порука исполнена смысла.

 

***
Ты меня исцелил. Ты вернул меня в детство,
Где надежда прекрасна, как первая елка;
Где любое касанье, любое соседство
Переходит в родство высочайшего толка;

 

Где садовый жасмин —как молочная пена;
Где сандалии в августе требуют каши;
Где кругом — перемены, где колется сено,
Где сбываются сны и сбиваются наши

 

Голоса… Ты вернул мне простые повадки:
Приласкать, заслонить и продернуть в иголку
Нить, которая держит в порядке
Мирозданье… И бусы повесить на елку —

 

Золотые, витые, забытые бусы, —
И приладить звезду на макушке зеленой,
И составить депешу, глотая союзы,
И швырнуть через горы рукою влюбленной:
«Ты меня исцелил…»

 

***
И когда над немытой харчевней
зажигается звёздная карта,
я хмелею от песни вечерней
и целую тебя троекратно.

 

- Уходи! Мы чужие навеки,
мы сроднились в нежизненном сплаве.
А листва обмирает на ветке,
а натура мечтает о славе,

 

а звезда, над землёю нависши,
прочищает вселенское горло.
О, любовь меня сделала выше:
опрокинула, смяла, простёрла,

 

разорила (читай — одарила),
укротила (читай — укрепила).
И протяжная, точно долина,
открывается нищая сила.

 

А какие — о нелюбви! -

 

***
Не заметил (поскольку привык),
Что - лишенная стати и сути -
Я мертвею, как мертвый язык,
На котором не думают люди.

 

Мы заварим немыслимый чай,
Мы добавим туда зверобою.
...Не заметил - и не замечай!
Я жива лишь твоей слепотою.

 

А заметишь - какая тоска, -
Я уйду, как ушли печенеги...
- Не меня ты, любимый ласкал,
Не со мною прощался навеки,

 

Не со мною мирился, крича,
Что не ту я фуфайку надела...
Ухожу (я была горяча
И любила тебя без предела)

 

Неизвестно зачем и куда
(Я и мертвая буду твоею)...
Как народ, как язык, как вода,
Ухожу, вымираю, мертвею.

 

***
Ну чего тебе надо, лахудра,
вместо хлеба жующая жмых?
Даже сны показали под утро,
что любви уже нету в живых.

 

Эта нежность — она за пределом
вероятия. Эта тоска -
в полумёртвом лесу поределом,
где не вырезать ни туеска.

 

Почему-то, конец ощущая,
с пущей страстью жалеешь того,
чья жестокая тень небольшая
у порога легла твоего.

 

***
Брошенный мною, далекий, родной, —
Где ты? В какой пропадаешь пивной?

 

Вечером, под разговор о любви,
Кто тебе штопает локти твои

 

И расцветает от этих щедрот?..
Кто тебя мучает, нежит и ждет?

 

...По желудевой чужбине брожу
И от тоски, как собака, дрожу —

 

Бросила. Бросила! Бросила петь,
И лепетать, и прощать, и терпеть.

 

Кто тебе — дочка, и мать и судья?
Страшно подумать, но больше — не я.

 

Подруге, которая тяжело переносила разлуку с любимыми людьми, она посоветовала:
- Я всегда в таких случаях говорю: переводи разлуку на музыку.
Ей это удавалось.

 

***
     Опять говорю с ежевикой,
     Опять не могу без осин.
     Дрожишь и над малой травинкой,
     Когда остаешься один.

 

     Гляжу, чтоб забыть укоризну
     Твою, где любви ни на грош,
     Как скачет весь день по карнизу
     Какой-нибудь птичий гаврош.

 

     До боли ладонями стисну
     Колени. Но вдруг разогнусь
     И так по-мальчишески свистну,
     Что даже сама улыбнусь.

 

 

***
От косынки до маминых бот
Я какая-то злая старуха!
Сердце бьется, как рыба об лед,
Безутешно, неровно и глухо.

 

Ничего... проживу... не впервой.
Даже улица пахнет вокзалом!
Чемоданами, пеной пивной,
Паровозным гудком запоздалым.

 

Я опять не о том говорю.
Я твой город замажу на карте!
Ничего... заживет к январю...
Только снова измучает в марте.

 

«Страшно у себя внутри»

 

«Когда человек умирает — изменяются его портреты...» И стихи тоже изменяются. В них открывается глубинный смысл, не видимый, не замечаемый раньше. С особенным трепетом читаешь сейчас её стихи о смерти. И понимаешь всем существом, до дрожи, как не случайна она была.

 

***
Вот оно, по-арестантски голое,
Вот оно, черное как беда...
Я захлебнусь, не найдя глагола, - и
Хватит эпитета, голое, да, -

 

Не наготою зверей, любовников
Или детей - наготою конца, -
Дерево из допотопных столпников,
Не покидающих тень отца, -

 

Вот оно: загнанное, и вешнее,
И одинокое - на юру.
...Все несказаннее, все кромешнее
Время и место, где я умру.

 

Эмоциональный градус бывает предельно высок, внутренние бури бушуют, еле сдерживаемые ребрами четверостиший.

 

***
Страшно у себя внутри,
Как в стенах чужих и стылых...
Кто-нибудь, окно протри, -
Я сама уже не в силах.

 

Кто-нибудь, протри окно, -
Чтобы луч раздвинул нишу...
Мне действительно темно.
Я ли света не увижу.

 

 

***
Прозренья мои — как урки,
Присевшие на пригорке.
Курила всю ночь. Окурки
Страшнее, чем оговорки.

 

Еще я пила из кружки
Чифирь смоляного цвета,
А кошка вострила ушки,
Не видя во мне поэта.
. . . . . . . . . . . . . . . . .

 

Отпела и отгорела…
Когда ты меня отпустишь,
Бессонница без Гомера —
Мучительная, как пустошь?

 

 

* * *
О, год проклятый - навет, и змеиный след,
И окрик барский, и жатва чужого хлеба...
И даже кошка, роднее которой нет,
Под Новый Год ушла без меня на небо.

 

Сквозь крест оконный - портовых огней игра:
Моя пушистая азбуку неба учит...
- Скажи: куда мне? Скажи, что уже пора. -
...Молчит, и плачет, и, всхлипывая, мяучит.

 

 

***
Ходившая с лопатой в сад,
Глядишь печально и устало...
Не строила - искала клад.
Не возводила - клад искала.

 

Твою надежду на чужой
Непредсказуемый подарок
Жизнь охлестнула, как вожжой:
- Не будет клада, перестарок!

 

...Под раскалённой добела,
Под лампою без абажура
Земная жизнь твоя прошла, -
Кладоискательница, дура...

 

 

В этих строчках уместилась вся её трагичность, "невостребованность" в обычном, обывательском понимании жизни. Они совершенно отражают её последние настроения и мысли, с которыми она ушла.

 

 

На смерть поэта (о Татьяне Бек). Окончание.
 

 

 

«Я не вашего поля ягода»

 

И ещё что поражает в её стихах - полное отсутствие нарциссизма. Она считала себя некрасивой, чуть ли не уродом. И не стыдилась открыто писать об этом. Но как сквозь эти строчки об угловатом «гадком утёнке» пробивается лебединая красота чистоты, искренности, правды!

 

***
В темном детстве, от старших в сторонке,
Я читала, светлея лицом,
Эту сказку о гадком утенке
С торжествующе-лживым концом.

 

Я считала, что я некрасива...
Только лучше сказать - неточна:
Ведь прекрасна и грубая грива,
Если выразит лёт скакуна!

 

Ненавижу свою оболочку!
Понимаю, что, как ни смотри,
Видно черную зимнюю почку,
А не слабую зелень внутри.

 

Автопортрет

 

Не мстительница, не владычица,
Не хищница - но кто же, кто же я
- Осина, что листвою тычется
В жестокий холод бездорожия.

 

(...Прошла эпоха в клубах гибели,
Промчались облака ли, кони ли...
Ну погостили, чашу выпили
И - ровно ничего не поняли!)

 

Черты свои, - но складки папины:
Мое лицо, почти увечное,
Где стали детские царапины
Морщинами - на веки вечные.

 

«Ну, может, сама она так и думала, — справедливо заметила в недавнем письме поэт Марина Бородицкая, — и, конечно, поклонники Барби так подумали бы, но вообще-то она была очень красивая. Что-то цветаевское в ней было, и вместе ахматовское.  И, между прочим, мужчины Таней очень даже интересовались!»

 

Стихотворение Т. Бек, посвящённое М. Цветаевой, где она рисует её портрет, во многом можно было бы отнести к ней самой:

 

Эта женщина с круглыми бусами,
С волосами прямыми и русыми --
Воплощенная правда, душа.
Надо быть пошляками и трусами,
Чтобы вымолвить: "Нехороша!"

 

О, толпа разодетая, важная,
Жадно жрущая на серебре, --
Не по вкусу тебе эта страшная
Ворожба? Или нет -- рукопашная,
Где точны, как удары, тире...

 

Как-то её спросили:
- Как выглядит Ваша Муза?
Она ответила:
- Моя Муза — это сильная женщина в мужском пальто. Опять-таки лучше всего сказать стихами:

 

То ли сполох огня, то ли радуга,
то ли муза в мужском пальто.
Я не вашего поля ягода.
Я не ягода. Я не то...

 

Тем не менее, стихи Татьяны Бек свидетельствуют, что мысль о собственном изгойстве   ранила её постоянно. 

 

***
Главных дел - неисполненный список.
И сутулится жизнь, как швея.
Хоровод напомаженных кисок,
Не приманивай, я не твоя!

 

Мне ходить в одиночку по краю,
Разрезая фонариком ночь.
А когда я в работу ныряю
С головою - спасателей прочь.

 

Да, согласна: тяжёлые глуби
Не для ласково скроенных глаз.
Но, стихию толкущая в ступе,
Я порою счастливее вас.

 

Ну кто ещё из поэтов так писал о креативном заряде изгойства, о силе слабости, о мощи немощи?

 

***
Я буду старой, буду белой,
Глухой, нелепой, неумелой,
Дающей лишние советы,
Ну, словом, брошка и штиблеты.

 

А все-таки я буду сильной!
Глухой к обидам и двужильной.
Не на трибуне тары-бары,
А на бумаге мемуары.

 

Да! Независимо от моды
Я воссоздам вот эти годы
Безжалостно, сердечно, сухо...
Я буду честная старуха.

 

Не стала. Не успела. Именно потому, что была слишком честной...

 

В её стихах сразу бросаются в глаза те же прямота, мощная энергия, порядочность, ироничность, что и в поведении поэта. Татьяне Бек удалось полностью воплотиться в слове. Поэтому ее поэзия так естественна. Подлинность дара  — с редчайшей чистоты оттенком, — пронзительная подлинность.
Она была драматична, а это работало вопреки охватившей сейчас поэзию холодности,  изобретательной поверхностности и ненатуральности.
И ещё, что характерно для её лирики — она писала не о бросающейся в глаза красоте окружающей жизни, а о том неказистом, бросовом, мимо чего все, а в особенности поэты, обычно брезгливо проходят мимо, не замечая. Она не отстранялась в снобистской уверенности от мелочей, увлекала восторгом и горем, — трепетом счастья и подспудной дрожью трагедии, которой пронизано всё в мире.  Это потрясающее, безошибочное свойство описывать то, чем другие пренебрегли:

 

Вечно манили меня задворки
и позабытые богом свалки.
Не каравай, а сухие корки.
Не журавли, а дрянные галки.

 

Улицы те, которые кривы,
рощицы те, которые редки,
лица, которые некрасивы,
и – колченогие табуретки.

 

Я красотой наделю пристрастно
всякие несовершенства эти...
То, что наверняка прекрасно,
и без меня проживёт на свете!

 

Подобно Цветаевой, писавшей: «Не люблю залюбленных людей и залюбленные города», Татьяна Бек говорила: «Я тоже. Я всегда любила задворки городов и людей-изгоев».

Её стихи - о людях, судьбах и чувствах, которые существуют «в мире подлинном и злом». Этот мир «непогож и неудобен. //Не обойти его колдобин, //а ежели и обойдёшь//, то это смерть, поскольку – ложь». Её стихи честны и точны. Они вряд ли потрафят литературным «Аркадиям» и «Агашкам».
Поэзия Татьяны Бек — это воплощение того странного, необъятного, непостижимого и простого мира, в котором «...жизнь, конечная, как страсть,// И бескрайняя, как жалость».

 

Из мемуаров Евгения Степанова «Бек с препятствиями»:

 

«За три дня до своей смерти она позвонила мне домой и сказала:
— Как, ты не знаешь, чтó произошло?!
И начала рассказывать о письме ряда писателей в адрес Туркменбаши с предложением перевести на русский язык его стихи… О диких, грубых выкриках поэта Х. в ее адрес и в адрес Н. Б. Ивановой, о том, что присутствующий при этом критик Ч. никак не одернул поэта, о постоянных звонках домой с оскорблениями и даже угрозами…
Она на секунду замолчала. И горько сказала:
— Ты знаешь, мне кажется, теперь я не смогу преподавать в Литературном институте. Морально не смогу.

 

В финале беседы она спросила:
— Скажи мне, я выживу?

 

 

В последнее время она всегда спрашивала меня: “Я выживу или нет? Что будет со мной?” Теперь я понимаю, что до конца не отдавал себе отчета в серьезности постановки вопроса.
В тот день (накануне ее трагической смерти) я, как мог, ее успокаивал. Внушал ей, что нельзя реагировать на озлобленных и полусумасшедших людей!

 

 

Договорились, что она будет брать трубку только через автоответчик.
На следующий день я уехал по делам в Чебоксары. Уехал все-таки спокойный. Мне показалось, что она вошла в норму. Она обещала мне, что будет брать телефонную трубку только через автоответчик и оградит себя от ненужных контактов.
В поезде у меня прихватило сердце. Такого не случалось давно. Подошел к проводнику за лекарствами — у него их не нашлось.
В это время, оказывается, она умирала. Но я этого не знал.
Иногда мне кажется: то, что я сейчас пишу, бессмысленно — она (самый лучший в мире читатель) не прочтет. Какое-то оцепенение.

 

 

Как истинный поэт она предвидела свою судьбу, свою скорую кончину. Она всё сказала, что хотела сказать.
Невозможно без содрогания читать, например, такое стихотворение:

 

* * *
Я с руки накормлю котенка,
И цветы полью из ведра,
И услышу удары гонга…
До свидания. Мне пора.

 

Разучилась писать по-русски
И соленым словцом блистать:
Рыбы, водоросли, моллюски —
Собеседники мне под стать.

 

Нахлобучу верблюжий капор,
Опрокину хмельной стакан.
— До свидания, Божий табор.
Я была из твоих цыган.

 

И уже по дороге к Лете
Ветер северный обниму
(Слепоглухонемые дети
Так — играючи — любят тьму).

 

— Сколь нарядны твои отрепья,
Как светло фонари зажглись,
Как привольно текут деревья,
Наводняя собою высь!

 

Звуков мало, и знаков мало.
Стихотворная строчка спит.
Я истаяла. Я устала.
До свидания, алфавит.

 

 

Она, конечно, очень сильно, смертельно устала, поскольку была поэтом, т. е. человеком без кожи. И Господь взял ее к себе. Она сейчас в надежных руках.
У меня сохранилась такая мистическая записка от Татьяны Александровны:
«Женя! Жди — я сейчас! Т. Б. 28.3.90»

Сейчас 2006 год. Я жду. До сих пор не верю, что она не вернется».

 

Ещё несколько фотографий

 

на вечере памяти Юрия Коваля

 

Татьяна Бек и Дмитрий Сухарев

 

Евгений Рейн,  Татьяна Бек,  Юрий Норштейн

 

 

Татьяна Бек читает свои стихи:

 

 

А стыдно им действительно не стало. Вот ответ Игоря Шкляревского на многочисленные обвинения в прессе:

 

 

«Повеселился я от души! Ведь это же не я, а наша обличительница написала: "Ваши дети от случайных браков, / из коммунистических бараков, / из двухсотых и трехсотых блоков / не полюбят Пушкина и Блока". И не вчера, а в 1965 году... А если это я - не надо мне устанавливать запреты вместо того, чтобы легко и весело любить литературу!»

 

Им не стыдно. Им весело.

 

Татьяна Бек похоронена на Головинском кладбище в Москве.

 

 

Мне кажется, я слышу её голос:

 

Вот и кончена, вот и погашена
жизнь. Ну нет, всё равно — бессмертная!

 

 

 

***
Слагаю стих,
Который тих,
Но внутренне вполне железен, -
В надежде, что для остальных
Он может быть небесполезен.

 

Иначе как?
Иначе мрак.
И - срам навязываться музам!
...Я думать ухожу в овраг
С неразрешимым этим грузом.

 

Под стать лучу
Согреть хочу
Слова, которые устали...
Как в старину просили: «Чу...
Прислушайтесь...» 
- Я вам нужна ли?

 

О да!  Очень нужна.

 

Переход на ЖЖ: http://nmkravchenko.livejournal.com/176806.html

 

 

 

 

 

 

 

 

Илья Кормильцев Стихи - Песни


ХРИСТОС ВОСКРЕС!

Мне снилось что Христос воскрес
и жив как я и ты
идет несет незримый вес
а на руках бинты

идет по вымершим дворам
пустынных городов
и Слово жаждет молвить нам
но не находит слов

а мне снилось что Христос воскрес
а мне снилось что Он жив
а мне снилось что Христос воскрес
а мне снилось что Он жив

мне снилось Он мне позвонил
когда искал приют
и ненароком обронил
что здесь Его убьют

мне снилось что Он пил вино
в подъезде со шпаной
и били до смерти Его
цепочкою стальной

а мне снилось что Христос воскрес
а мне снилось что Он жив
а мне снилось что Христос воскрес
а мне снилось что Он жив
звучал Его последний смех
переходящий в стон
мне снилось я один из тех
с кем пил в подъезде Он

проснулся я и закурил
и встал перед окном
и был весь опустевший мир
один сиротский дом



"Христос воскрес ( Мне снилось ...)"

Читать далее...