Спаси и сохрани... (Возвращаюсь к теме) Цвета Души |
Ни Родитель Души, ни другие Боги НЕ могут видеть людей, но они видят их Души и по её Цвету дают определение: Какой есть сам человек! Облик Души они видят в виде всех цветов радуги, которые соответствуют тем или иным человеческим качествам. Какого-то Цвета в Душе больше, а от каких-то Цветов в ней присутствуют лишь тоненькие полосочки. И при этом, прекрасно виден основной Цвет Души, по которому и ДАЁТСЯ оценка самого человека.
|
|
Спаси и сохрани... (Возвращаюсь к теме) Молитва |
ОТЕЦ, прости прегрешения мои и самый главный грех мой - гордыню мою. Она причина боли моей и боли других людей, а значит ТВОЕЙ!
|
|
Спаси и сохрани... (Возвращаюсь к теме) Несколько слов о Душе |
При рождениях Души во всех 3-х Низших Царствах (Минеральном, Растительном и Животном) она меняла свою форму в соответствии со своей материальной оболочкой: минерала, растения или животного. Рождаясь в теле человека, Душа приобретает форму его тела. Но основная форма Души всегда идентична форме её Родителя Бога, потому что она его ребёнок! Новоявленные Души ещё не имеют форму человека, поэтому похожи на сгустки Светлой Энергии. Такие шары Светлой Энергии фиксирует любой фотоаппарат или видеокамера.
|
|
Русь изначальная... (Возвращаюсь к теме) ПРЕДЫДУЩЕЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО |
ПРЕДЫДУЩЕЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО
Современное Человечество не является единственным за все время существования нашей планеты. Здесь, кстати, уместно воспользоваться древними знаниями славян о Космосе. Славяне в далёком прошлом выделяли из среды планет те, на которых существовала органическая жизнь, в том числе высокоразвитая. Эти планеты они назвали землями. Каждая земля носила своё имя. Наша земля называлась Мидгард. Так вот индийские источники сообщают о 22 цивилизациях, которые существовали ранее на Мидгард-Земле. Сколько существовало цивилизаций в действительности ранее, сейчас сказать трудно. Важно, что существовала не одна цивилизация. Важно так же, что одни цивилизации погибли в результате самоуничтожения, а другие в результате геологических и космических катастроф. Здесь сразу же возникает вопрос: а есть ли какие-нибудь свидетельства, подтверждающие существование этих цивилизаций в прошлом? Да есть. Их немало, хотя академическая историческая наука постаралась их не заметить или отмахнуться от них, как от казуса или необъяснимого явления. К этим свидетельствам относятся следующие материальные и письменные источники.
1. Столб чистого железа в Индии, которое до сих пор в земных условиях не производится.
2. Крыша одного из храмов города Пури в Индии сделана из монолита массой 20 тысяч тонн. Каким образом такой монолит доставили в город и подняли на храм, ответа нет.
3. В 1969 году, во время экспедиции в горные районы Средней Азии, профессор Л. Мамарджанян, руководивший группой учёных Ленинградского и Ашхабадского университетов, открыл древнее захоронение. Археологи определили возраст найденных скелетов – свыше 20000 лет. Девять из них имели следы серьёзных повреждений костей, которые люди получили в результате схваток с крупными зверями. Тщательное обследование показало: после того, как часть рёбер древними хирургами была вырезана, в грудной клетке образовалось отверстие, через которое выполнялась операция по пересадке сердца!
4. Многочисленные находки археологов на Шпицбергене и Новой Земле. В частности, совсем недавно на острове Вайгач в вечной мерзлоте найдены бронзовые статуэтки крылатых людей.
5. Не менее интересны для нас и древние каменные лабиринты Соловецких островов. Кто их сделал и когда?
6. Более тридцати лет назад, 13 февраля 1961 года, американские геологи обнаружили среди ископаемых раковин необычный предмет: «шестигранный изолятор, пронизанный цилиндрическим отверстием, в котором находился стержень из светлого металла диаметром 2 мм с отводами». Эта находка по внешнему виду соответствует современной свече зажигания. Вот только возраст этой археологической находки около 500 000 лет!
7. А.В. Трехлебов в книге «Клич феникса» пишет об Ачинском жезле, сделанном из бивня мамонта, которому приблизительно 18 тысяч лет. Он покрыт точечным спиральным узором, выполненным разнофигурными штампами. Данный жезл, по мнению некоторых учёных, раскрывает закономерности солнечных и лунных затмений и даже, возможно, представляет из себя модель Вселенной. В настоящее время подобных астрономических орудий никто не имеет. Нет для этого соответствующих материалов и штампов, а самое главное соответствующих знаний.
8. В этой же книге Л.В. Трехлебов пишет о геометрических микролитах, очень маленьких, не более одного сантиметра в ширину, тонких и очень острых пластинках из кремния. Лезвия микролитов в 100 и более раз острее самых совершенных современных стальных скальпелей. Они способны были резать дерево, кость и даже стекло. По твёрдости уступают разве что алмазу и корунду. Этими микролитами заправлялись ножи, серпы и т.д. Стандартность микролитов и их высочайшая технологичность говорят о том, что они создавались высокоразвитой цивилизацией, обладавшей передовыми и энергосберегающими технологиями. Эти микролиты были распространены от Урала до Египта, причём, наиболее древние найдены на Южном Урале, им насчитывается более десяти тысяч лет.
9. Величественные храмы народа майя, в планировке которых зашифрованы закономерности движения Солнца и Луны. Для архитектурного воплощения этих законов необходимо систематическое наблюдение за движением небесных тел в течение не одной тысячи лет и научное осмысление полученных материалов. Точность, с которой строители осуществляли эти расчёты, вызывает сомнение, что это смогли сделать индейцы. Во всяком случае, за последнюю тысячу лет индейцы ничего подобно не построили.
10. Календарь народа майя был точнее современного, а летоисчисление они вели с 5041738 года до с.л. Это говорит о том, что изобретателями календаря и летоисчисления наверняка были не индейцы.
11. Далеко не всё ясно и с египетскими пирамидами. Время их строительства, которое установила академическая историческая школа, вызывает большое сомнение. Точность строительства, точность ориентировки по сторонам света и энергетика пирамид недоступна даже современным строителям, что прямо указывает на их возведение в далёком прошлом, в период Предыдущего Человечества. Кроме того, недавно были расшифрованы письмена шумеров, датируемые давностью около 10 тысяч лет. В них говорится, что пирамиды уже стояли. Видимо, не случайно египетская цивилизация со времён первых фараонов, около 3200 лет до с.л., уже производит впечатление сложившейся цивилизации, воспринявшей чьи-то знания в отработанном виде, зафиксированные как конечные выводы в форме многочисленных поучений.
Это далеко не полный перечень материальных свидетельств о Предыдущем Человечестве. Кроме материальных свидетельств существуют письменные источники, подтверждающие существование предыдущей цивилизации. К ним, прежде всего, относятся индийские эпосы «Рамаяна», «Махабхарата», русские «Славяно-Арийские Веды», сочинение Платона «Тимей» и «Критий», священное писание индейцев киче народности майя «Пополь-Вух», древне-шумерская поэма о Гильгамеше и т.д. В древне-шумерской поэме о Гильгамеше рассказывается о герое Этану, которого «боги подняли так высоко, что море ему показалось лужей, а земля - кашицей».
Содержание величайших индийских эпосов «Рамаяна» и «Махабхарата» волновали умы многих людей ещё в древности. Не случайно, что индийский правитель Ашока (268-232 до с.л.) основал «Тайное общество девяти незнакомцев» – выдающихся индийских учёных того времени, которые работали над каталогом многих наук. Ашока держал труды в глубокой тайне, потому что боялся: знания, почерпнутые из древних источников, могут быть использованы против него самого, в том числе и для войны. Опасения были не напрасны, позже мы скажем почему.
«Девять незнакомцев» написали девять книг. Одна из них называется «Секреты гравитации». В ней говорится о том, как управлять земным тяготением. Эта книга известна историкам академической исторической школы. Правда, им не пришлось держать её в руках, так как она хранится в строжайшей тайне где-то в Тибете. Возможно, она есть в секретных библиотеках Индии и, возможно, даже в США. Видимо, и в наш век кое-кто в мире разделяет опасения правителя Ашоки, что древнее знание может быть использовано против существующего мирового порядка.
О чём же повествуют древнеиндийские эпосы «Рамаяна» и «Махабхарата»? Они повествуют о том, что более 11 тысяч лет назад на территории Азии, Австралии и части Африки существовала величайшая империя Рама с центром в северной части современной Индии или современного Пакистана. Управлялась эта империя жрецами-просветителями. Она была знаменита большими процветающими городами, развалины которых сегодня находят в пустынях Пакистана, в северной и западной частях Индии.
Империя имела семь главных городов, которые в древних текстах называются семью столицами Риши. Где располагались эти столицы – нетрудно предположить. Главная, безусловно, находилась в северной части нынешней Индии или Пакистана. Шесть других располагались в Малой Азии, Северо-Восточной Африке, Австралии, Индонезии, Китае и в Сибири. Причём, столица в Сибири была самой древней. Это согласуется с данными «Славяно-Арийских Вед», которые считают древнейшей столицей того времени Асгард, существовавший на месте нынешнего Омска. В Европе столицы не было, так как она долгое время была занята ледником, а затем водами от его таяния. Именно тогда, с 70-го по 15-е тысячелетие до настоящего времени, были построены египетские пирамиды. Построили их арии. Атланты тоже строили пирамиды, но в другом месте. Их остатки не случайно находятся в нынешней Центральной Америке.
Индийские эпосы рассказывают также, что жители этих городов парили в воздухе на летающих машинах «Вимана». Это были круглые воздушные корабли с отверстиями и куполом. Они развивали «скорость ветра» и издавали «мелодичные звуки». Существовало четыре разновидности «Вимана». Одни имели форму тарелки, другие походили на длинные цилиндры. Третьи – на упоминавшиеся уже выше. Четвёртые походили на современный самолет. Рассказывается также, что на этих кораблях совершались межпланетные путешествия. Сообщения «Рамаяны» о воздушных кораблях также согласуются с данными «Славяно-Арийских Вед» о воздушных и межпланетных кораблях, которые называются «Вайтмана» и «Вайтмара». «Вайтмара» могла переносить 144 «Вайтмана». В этой связи вряд ли стоит удивляться, что люди, которых Этану воспринимал как богов, подняли его так высоко, что море показалось ему лужей, а земля – кашицей.
В древнеиндийском историческом памятнике «Веды», который относится к концу второго – началу первого тысячелетия до с.л., описываются корабли «Вимана» разнообразных очертаний и размеров. Они носили названия различных животных и птиц. Были и такие, которые использовались в военных целях. Некоторые историки утверждают, что корабли типа «Вимана» появлялись и позднее. В частности, когда А. Македонский вошёл в Индию и одержал несколько побед, его, якобы, атаковали «летающие огненные щиты», которые «клевали» фалангистов и распугивали кавалерию. После этого А. Македонский отказался от похода в глубь Индии и повернул войско на родину. «Летающие огненные щиты» (тарелки), видимо, применили какое-то лучевое оружие. На это указывает тот факт, что в период возвращения войско А. Македонского сильно поредело без сражения. В рассвете лет (внезапно) умер и сам А.Македонский. Некоторые историки предполагают, что тайные сообщества Тибета сохранили часть кораблей «Вимана», которые укрываются в недоступных пещерах Тибета или других местах Центральной Азии. Возможно, они и появляются иногда в воздушном пространстве Земли как НЛО. Но это пока только догадки. «Вимана» сражались с «Асвинами», воздушными кораблями атлантов. «Левины» не были похожи на «Вимана». Они имели сигарообразную форму, могли летать по воздуху и плавать по воде. «Асвины» были созданы атлантами приблизительно 20 тысяч лет назад. Самая распространенная форма этих кораблей – плоская лодка. Упоминается также усечённая пирамида с тремя полусферическими двигателями внизу.
Валерий Дёмин
|
|
Русь изначальная... (Возвращаюсь к теме) Славянская вера: миф о жестокости |
Один из самых распространённых мифов, придуманных некогда про славянскую веру — это миф о её крайней жестокости и кровожадности. Считается, что человеческие жертвоприношения были для наших предков делом обычным, причём совершались они на глазах у всей разношерстной публики, посетившей в праздничный день капище: на убийство человека-де смотрели и женщины, и дети, и сумасшедшие, и люди с ослабленной психикой.
Для христианской церкви, очень жёстко соперничавшей с родной верой славян, сочинение подобных мифов имело вполне прикладное значение. Разве имеет право на жизнь религия, где волхвы — профессиональные убийцы, а верующие — невольные их сообщники? Конечно, нет! Остаётся только изобразить славянскую веру таковой и заставить народ в это поверить.
Один из самых надёжных, по мнению церкви и официальной науки, источников, якобы подтверждающих, что у славян были распространены ритуальные убийства людей — древнерусские летописи.Но так ли уж серьёзны их свидетельства?
О человеческих жертвоприношениях наши летописи упоминают дважды.
«Повесть Временных Лет» рассказывает, что в 980 году князь Владимир «поставил кумиры на холме за теремным двором... И приносили им жертвы, и приводили своих сыновей и дочерей, и осквернилась кровью земля Русская и холм тот», а три года спустя, по свидетельству той же летописи, киевляне решили во что бы то ни стало «зарезать в жертву богам» молодого варяжского юношу: когда его отец отказался отдать своего сына «бесам», киевляне «кликнули, и подсекли под ними сени, и так их убили».
В первом случае летописец говорит, что Русская земля осквернилась кровью: если бы ритуальные убийства совершались часто и последовательно, оскверняться на Русской земле, по логике летописи, было бы уже нечему.
Как справедливо заметил С. Лесной в своей книге «Откуда ты, Русь?», «если бы до Владимира существовали человеческие жертвоприношения, то нечего было об этом летописцу писать и негодовать: дело было бы обычное; на деле же подчеркнуто, что именно с Владимира земля Русская осквернилась кровью людей, принесенных в жертву».
Впрочем, неизвестно, говорил ли вообще летописец о собственно человеческих жертвоприношениях — если наши предки приводили на капище своих сыновей и дочерей (как буддисты водят своих детей в храмы, мусульмане — в мечети и т.п.), то это ещё совсем не значит, что их там непременно убивали, а касаемо того, что, как говорит летопись, «преблагой Бог не захотел гибели грешников» — здесь речь идёт, очевидно, о духовной смерти: христианские «просветители», как известно, были почему-то уверены, что они одни обладают некой «божественной истиной», а все остальные, Богом якобы отвергнутые, глупы, слепы и нравственно разлагаются.
Что касается убийства варягов — разве можно назвать преступление, совершенное буйной толпой, религиозным жертвоприношением? Летописец не упоминает о присутствии при этом злодеянии ни волхвов, ни жрецов, совершалось оно, слава Богам, вовсе не на капище, да и религиозным ритуалом произошедшее назвать язык не поворачивается. Интересно, что киевлянам захотелось убить юношу-варяга не абы когда, а именно после того, как князь Владимир «победил ятвягов, и завоевал их землю». По всей видимости, в жителях Киева взыграли патриотические чувства и зачесались руки, а отношения с варягами, и, тем паче христианами, были тогда крайне напряжёнными. Выходит, варяги просто-напросто попали под горячую руку, причём, варяг-отец кажется, сделал всё возможное, чтобы толпа не угомонилась, буйствовала как можно дольше и с максимально возможным количеством жертв и разрушений: глумился над славянскими Богами, как только мог.
Древнерусские летописи ничего не говорят о традиции человеческих жертвоприношений на Руси, даже наоборот: ритуальное убийство человека (если таковые и совершались) было событием «сверхнетрадиционным», событием государственного масштаба. Вообще, если приглядеться ко всем признаваемым официальной наукой источникам, уверяющим, что принесение людей в жертву Богам было у славян достаточно распространённым явлением, можно заметить одну общую деталь: их авторы относились к нашим предкам и их религии с громадным предубеждением и старались перещеголять друг друга по количеству и качеству поклёпов на славянскую веру.
Яркий пример подобного «идеологического летописания» приводит Б.А. Рыбаков в книге «Язычество Древней Руси»:
«...Там, где Григорий Богослов говорит о человеческих жертвах у крымских тавров, он употребляет слово enoktonia, т.е. ритуальное убийство иноземцев, а русский автор заменил его “деторезаньем”, т.е. принесением в жертву младенцев».
Увы, трудно не согласиться с фразой из решения Синода от 1734 года: «Летописи полны лжи и позорят русский народ».
Славян пытались оклеветать даже те народы, у которых на этот счёт, мягко говоря, рыльце в пушку. Ни у кого, например, не вызывает сомнений, что у греков человеческие жертвоприношения были в ходу и приняли вид вполне устоявшегося обычая, но это не мешает современной западной цивилизации считать себя наследницей античной культуры, и, мало того, этим гордиться. В случае же со славянами ситуация совершенно обратная: традиционность принесения людей в жертву совершенно не доказана, но малейшее упоминание о том, что, вероятно наши предки всё-таки приносили людей в жертву, вызывает целую бурю эмоций у «ревнителей национальной чести», которые уже давно предлагают забыть славянскую веру и вообще древнюю «дикую» историю русского народа, как страшный сон.
Хотя, если проявить к славянской вере немного положительного внимания, то можно заметить, что не так уж и страшен чёрт, как его малюют.
В то время, как греки на праздник Аполлона, проводившийся в начале июня, выбирали двух людей (юношу и девушку), вешали им на шеи гирлянды смоквы, заставляли бегать под звук флейт вокруг города, а потом сжигали их вымотавшихся на костре и бросали прах в море, — славяне шили на Купалу две куколки, мужскую и женскую, и символически бросали их в купальский костёр, не нарушая праздничного настроения и оставляя людям светлые, добрые впечатления о прошедшем торжестве. Да и как, собственно, может быть по-другому со славянским отношением к человеческой жизни?
Узнать, каким было это самое отношение к человеку, можно, например, прочитав Влескнигу (ВК) — единственный по-настоящему независимый источник, рассказывающий о жертвоприношениях в славянской вере (справедливости ради нужно заметить, что споры о подлинности ВК в России почти утихли, а в прочих странах прекратились уже давно).
Влескнига говорит, воспроизводя послание Сварога Арию, древнему предводителю славян: «Сотворю вас от перстов моих. И будет говориться, что [вы] есте сыны Истварега. И станете сынами Иствареговыми и будете как дети Мои, и Дажьде будет Отец ваш».
Неужто наши предки думали, что люди — потомки Богов и, одновременно, что ритуальное убийство человека, Дажьбожьего внука, может благотворно сказаться на отношениях с божественным миром? Верится с трудом.
К тому же, не зря сказано, что славяне сотворены от перстов Сварога, Творца: человек в славянской вере — не временный гость в явленном мире и не божий раб, а непременный соучастник бесконечного творения Вселенной, соратник Богов и их помощник: опять-таки, приносить человека в жертву крайне неразумно.
«Есть у нас истинная вера, — сказано в ВК, — которая не требует человеческой жертвы. А то делается у ворягов, которые поистине, всегда совершавшие её, именовали Перуна Паркуном, и тому жертву творили. Нам же следует полевую жертву давать...
Так во всяком случае, что Греци начнут говорить о нас, что мы приносим людей в жертву — а то лживая речь, и нет такого на самом деле, и у нас другие обычаи. А тот, кто хочет повредить другим, говорит недоброе».
Конечно, у славян всегда были есть и будут враги, говорящие недоброе: обидно не это, обидно, что наш народ постепенно к этому привык и начал соглашаться с клеветой, со всех сторон на него льющейся.
В наше время принято огульно называть славянскую веру язычеством, причём само по себе «язычество» представляется многим, как детство народа, некий этап в его развитии, который рано или поздно кончается, а на смену родной вере обязательно приходит какая-нибудь из так называемых «мировых» религий — христианство или ислам.
Впрочем, это ещё не самый худший вариант: по мнению церкви, «язычник» — это потенциально опасный человек, который не просто сам заблудился в дебрях «сатанинских» знаний, но может увести туда же других людей и потому подлежит немедленному уничтожению или перевербовке.
Слово это и появилось собственно в церковной среде, где поначалу обозначало всех «неправоверных», «нехристей»: в Большой советской энциклопедии говорится, что язычество — это «обозначение нехристианских <…> религий в литературе христианских народов».
Со временем церковь перестала быть такой непримиримой по отношению к евреям и мусульманам и теперь язычниками их не именует, но взаимоотношения с религиями народными исконными как были натянутыми с самого начала, так натянутыми и остались, поэтому за славянской верой, благодаря стараниям многих поколений проповедников, было-таки закреплено название «язычество».
Можно смириться с тем, что понятие это постепенно перекочевало в науку: известный учёный Борис Александрович Рыбаков в своей книге «Язычество древних славян» писал, что «при всём несовершенстве и расплывчатости слова “язычество”, лишённого научного терминологического значения», он считает «вполне законным обозначение им того необъятного круга спорных вопросов, которые входят в понятие первобытной религии... Нужно только отрешиться от его узкого церковного понимания и помнить о его полной условности».
Действительно, в этнографической науке не суть важно, передает ли название веры её сущность или не передает, но как умудрились некоторые из современных последователей славянской веры примерить на себя звание «язычников», понять трудно.
Дело в том, что самоназвание веры должно быть, по меньшей мере, ясным и понятным, а понятие «язычество» за всю свою многовековую историю, кажется, полностью растеряло свой смысл.
Достаточно сравнить вышеприведенную цитату из Большой советской энциклопедии с тем, что под язычеством понимает словарь Брокгауза и Ефрона:
«Язычество — общее обозначение всех (курсив мой. — А.В.) исповеданий, кроме христианского, еврейского и магометанского», причём, несмотря на это, относить к язычеству буддизм, даосизм, синтоизм, конфуцианство, ламаизм и браманизм, как сказано в том же самом словаре, «не совсем правильно».
Одни словари считают, что язычество — всё то, что не христианство, другие полагают, что к язычеству относятся все религии, кроме христианства, мусульманства и иудаизма, но это, согласно мнению третьих, не мешает изъять из разряда языческих религий буддизм, даосизм и другие относительно развитые религии Востока, четвёртые же, в свою очередь, считают все эти споры совсем бессмысленными и называют язычеством исключительно «первобытные» религии.
И, что самое интересное, нет правых и неправых: все довольны и счастливы, страдает только одно слово «язычество», которое, конечно, получило множество самых разных толкований, но, увы, из-за них же и лишилось смысла.
Как в таком случае славянскую веру называть?
С одной стороны, у наших предков не было потребности в каком-то определённом названии для своей веры, потому что до известного момента не нужно было выделять её из всей массы учений, на земле существующих.
В случае необходимости говорили просто «наша вера», «родная вера», в общем — «славянская вера», что, собственно, вполне может сойти за название исконной религии нашего народа.
На первый взгляд кажется, что название это говорит исключительно о славянском происхождении веры и не может ничего сказать о её сути, но это только на первый взгляд: если обратить внимание на происхождение слова «славяне», то всё встанет на свои места.
Об изначальном значении этого слова постоянно говорится во Влескниге:
«…Не будемте нахлебниками, но славными Русами, которые Богам славу воспевают, и так они славяне оттого»;
«…Славу поем Богам — и таковой славой мы и названы»;
«…Стали славными, славя Богов наших, но никогда не просили и не молили о благе своем».
Одно из основных правил славянской веры — не просить ничего у Богов и постоянно славить Их; соответственно, славянин — это человек, придерживающийся этого правила, чтящий Богов по-славянски.
Конечно, сейчас далеко не все славяне исповедуют свою родную веру, но, тем не менее, проблем с названием «славянская вера» возникнуть не должно. Мало того, в заморских словарях исконную религию нашего народа именно так и называют — в «Британской энциклопедии» (The Britannica Encyclopedia) сказано: «Slavic Religion (славянская вера) — веры и религиозная практика древних Славянских народов Восточной Европы, в том числе и Русских, Украинцев, Поляков, Чехов, Словак, Сербов, Хорват и Словен».
Так же считает и «Колумбийская энциклопедия» (The Columbia Encyclopedia, Sixth Edition, 2001): «Slavic Religion (славянская вера) — дохристианская вера Славян».
Так сложилось, что славянскую веру постоянно переименовывали и переименовывают: первые церковники называли её по-латински «поганством», позднее «поганство» заменили на «язычество», а современным излишне убеждённым церковным деятелям почему-то приглянулось ещё более бессмысленное слово — «неоязычество».
К счастью за формой содержание не меняется, но от лишних предрассудков уже пора избавляться.
Современное состояние споров о сути славянской веры напоминает известную притчу о трёх слепцах и слоне, рассказывающую, как однажды три слепца стали делиться друг с другом своими знаниями об этом животном: один из них, щупавший ногу слона, убеждал товарищей, что слон похож на столб, второму довелось пощупать хвост, и он говорил, что слон наоборот похож на верёвку, а третий, щупавший хобот, считал слонов ближайшими родственниками змей.
Спор, естественно, ни к чему не привёл, и каждый слепец остался при своём мнении.
В случае со славянской верой положение осложняется тем, что и «слепцов» гораздо больше, и «слон» дошёл до нас в неестественном, до неузнаваемости заляпанном виде.
О сути славянской веры накопилось множество всяческих теорий и предположений — одно краше другого; чтобы убедиться в обилии и пестроте существующих взглядов, достаточно, например, попытаться посчитать предлагаемые отовсюду названия славянской веры (только самых распространённых названий около семи). Весь этот беспорядок в современной науке происходит от точно такого же беспорядка в исторических источниках о славянской вере.
Например, в древнем произведении «О истории, что о начале Русской земли…» говорится, что знаменитый князь Волхов (сын князя Словена) любил обращаться крокодилом и плавать по реке Волхову, временами топя людей, за что был прозван в народе Перуном и позже обожествлён.
А в «Слове и откровении святых апостолов» Перун считается человеком, который служил старейшиной у эллинов и за свои подвиги стал почитаться славянами богом.
Кому верить?
Ясно, что оба эти свидетельства — неудачные попытки унизить Перуна перед народом, но официальная наука рассуждает по-другому: если и тот, и другой отрывок взяты из достоверных исторических источников, то, выходит, в народе существовали сразу несколько представлений о Перуне.
Похожая участь постигла каждую грань славянской веры: нет такого вопроса, касающегося её, который не вызвал бы целую кучу противоречивых мнений.
Официальная наука долго пыталась объять взглядом сразу всё, что было написано в минувшие времена про веру славян, создать хоть какую-нибудь систему из всех правдивых и лживых свидетельств об оной, но скоро поняла всю тщётность своих стараний и пришла к «окончательному и бесповоротному» выводу: славянская вера — это вообще не вера, а ворох первобытных суеверий.
Как писал Д.С. Лихачёв, выражая мнение официальной науки о вере славян, «Язычество не было религией в современном понимании… Это была довольно хаотическая совокупность различных верований, культов, но не учение. Это соединение религиозных обрядов и целого вороха объектов религиозного почитания.
Поэтому объединение людей разных племён, в чём так нуждались восточные славяне в Х-XII вв., не могло быть осуществлено язычеством. <…> Язычество не было единым. Эту мысль… следует понимать также и в том смысле, что в язычестве была “высшая” мифология, связанная с основными богами, <…> и мифология “низшая”, состоявшая главным образом в связи с верованиями земледельческого характера».
Одним словом, «язычество» представляется, как плод необузданной детской фантазии народа.
Сидели-де древние люди после охоты и размышляли о небе, облаках, молниях и всём прочем, что их окружало, наделяя предметы своей фантазии волей и разумом, эти сказки постепенно копились, и, в конце концов, собрался эдакий ворох сказок, который решили назвать «язычеством». А когда появилась государственность, князья сочли удобным использовать сказки для того, чтобы пугать и убеждать народ — так начался процесс политизации «язычества», который, считается, привёл к его разделению на две малосвязанные части: излишне политизированную «верхнюю» и слишком примитивную «нижнюю».
Но, как говорится, игры кончились — народ повзрослел, и «язычество» навсегда покинуло родные просторы. Вот, в общих чертах, официальная версия жизнеописания «язычества». Со стороны всё выглядит логично: человек должен ощущать, что в этом мире есть нечто выше него, а где искать древнему человеку это Нечто, как не в природе, если он ещё не способен познать настоящего Бога?
Способность-неспособность познать «настоящего» Бога, по всей видимости, ключевой момент вышеизложенной теории нынешних учёных и древних проповедников. Это хитроумное соображение неизменно сопровождает чуть не каждый научный и церковный трактат о славянской вере, а что понимают под ним — трудно разобраться. Неужто свойства человеческой души зависят от объёма мозга? Нет. От исторической эпохи? Тоже нет! Между тем, такое необоснованное унизительно-снисходительное отношение к предкам и их наследию церковь проповедовала испокон веков — в Библии (Второзаконие, гл. 7, стих 5), например, говорится:
«Поступите с ними (с «язычниками». — А.В.) так: жертвенники их разрушьте, столбы их сокрушите, и рощи их вырубите и истуканы их сожгите огнём».
На это не стоило бы обращать внимания: понятно, что подобные выпады в сторону «неправоверных» — плод больного мышления фанатичных священнослужителей, работавших над Библией, но христианское представление о древних людях и их вере, как о чём-то первобытном и примитивном очень органично вписалось в технократическое западное сознание, которое, представляя себе историю, как планомерное движение исключительно вперёд, от простого к сложному, считает, что минувшие времена — это отработанный материал, пройденная ступень в развитии, у которой нечему учиться.
Во времена повального увлечения российских императоров немецкой культурой многое, в частности, вышеизложенное видение истории, из европейской науки перекочевало в русскую — увы, далеко не всегда принося пользу.
А.С. Хомяков совершенно справедливо заметил, что «связь между предшествующим и последующим в мире духовном непохожа на мёртвую зависимость действия от причины в мире физическом».
Божество — не бином Ньютона, не надо совершать насилия над собой, чтобы его ощутить, о нём не может быть правильного или неправильного понятия. Макс Мюллер, один из основоположников сравнительного языкознания и сравнительного религиоведения, писал об этом:
«Коль скоро человек начинает сознавать самого себя, коль скоро он чувствует себя отличным от всех прочих предметов и лиц, он тут же сознаёт Высшее Существо… Мы без всякой заслуги так созданы, что, как только проснёмся, сейчас же со всех сторон чувствуем свою зависимость от чего-то другого. Это первое ощущение Божества не результат мышления или обобщения, а представление столь же неодолимое, как и впечатления наших чувств».
Ощущение единства с Божественным не конечный пункт, а отправная точка; как раз с этого чувства начинается каждая вера, а примитивные мифы, упрощение изначально отвлечённых образов и т.п. — неизбежное следствие созревания всякой религии, ибо, как говорил Макс Мюллер, поэзия древнее прозы.
Изложенное выше понимание развития религии появилось в произведениях М. Мюллера, А.С. Хомякова и А.Н. Афанасьева: в своих трудах они описали практически один и тот же механизм становления веры, который насчитывает три ступени.
1). На первой ступени человек одновременно осознаёт себя и Божество, завязывается чувственное общение между Божественным миром и человеком.
Боги были наших предков не рукотворными истуканами, как ныне считается, а абстрактными, отвлечёнными образами: как писал М. Мюллер, «не позволим же себе заблуждаться… относительно того, что тогда существовало естественное и идолопоклонническое почитание».
2). На второй ступени начинается продолжительная «болезнь религии» — повальное забвение народом божественных образов и метафор, которыми древний человек старался изобразить Богов.
А.Н. Афанасьев говорил: «…Как скоро утрачено было настоящее значение метафорического языка, старинные мифы стали пониматься буквально, и боги мало-помалу унизились до человеческих нужд, забот и увлечений и с высоты воздушных пространств стали низводиться на землю».
3). Третья ступень — это время частичного оздоровления веры, связанного, прежде всего, с ростом духовных потребностей человека.
«Новые идеи, вызываемые историческим движением жизни и образованием, — писал А.Н. Афанасьев, — овладевают старым мифическим материалом и мало-помалу одухотворяют его: от стихийного, материального значения представление божества возвышается до идеала духовного».
Заболевание и выздоровление религии, как считал Макс Мюллер, — это постоянное диалектическое движение, в котором и заключается вся жизнь религии. Остановка этого движения непременно приведёт к появлению вместо живой веры — нежизнеспособной крайности: мудрёной философии или вороха сказок, которые сами по себе могут дать обществу одинаково мало. Любая религия изначально двойственна: одновременно и абстрактна, и конкретна. В этой двойственности отражается двойственность самóй общественной жизни. Науки, произрастая из религии, были на первых порах поддерживаемы служителями культа; священнослужители, по возможности освобождённые народом от мирских проблем, довольно быстро продвигались и в религиозном, и в научном познании мира.
Не нужно много времени, чтобы сформировать религиозное течение — его основы закладываются в два-три столетия, а дальнейшее развитие веры направлено скорее на понимание и совершенствование старого, чем на изобретение нового. В то же время, вся целиком философия веры вряд ли могла быть ясна простому, в большинстве своём безграмотному населению. Пытаясь понять религию, народ создавал своё толкование религиозных откровений, облекая отвлечённые божественные образы в более понятные земные. Изначально абстрактная система веры постепенно начинала обрастать сказками, преданиями, легендами. Именно они являются отражением религиозной философии, а не наоборот, и чем богаче, разнообразнее отражение, чем множественнее простонародные представления о мире божьем, тем богаче источник, их породивший. Судьба народной мифологии куда счастливее, чем судьба славянской религиозной философии.
При христианизации Руси основной удар, разумеется, пришёлся на самую «макушку» славянской веры, её культовую составляющую: византийские «просветители» казнили волхвов, сжигали богослужебные книги, разрушали капища, стараясь уничтожить суть веры и надеясь, что осиротевшая народная культура в поисках «пищи для мозгов» вынуждена будет прийти к христианству. Славянская религиозная философия ушла в подполье, а её народное переосмысление осталось на виду, и оттого многим исследователям казалось, что именно в этом переосмыслении и есть вся суть веры славян. Некоторые из них искренне старались найти абстрактную часть религии, но, по всей видимости, не могли или не хотели понять древних метафор и приходили к выводу, что она или умерла, или вообще никогда не существовала.
В этом-то и кроется яблоко раздора, породившее в научной среде долгие и горячие споры о сущности славянской веры.
Однако, чтобы увидеть правду, нужно не так уж и много — отнестись к вере предков без предубеждения, и тогда, думается, всё непременно встанет на свои места.
Слово «пантеизм», считающееся самой меткой и полной характеристикой славянской веры, — непременный спутник любого рассуждения официальной науки о древней вере нашего народа. У слова этого довольно большой объём значений и смыслов, но его многозначность почему-то резко сокращается, когда речь заходит о родной вере славян.
Можно сколько угодно говорить о сложности европейской пантеистической философии или о глубокомыслии пантеистических мифов древней Греции, но применительно к «языческому» пантеизму оно может означать только одно: слепое поклонение природным стихиям. Почему славяне считали себя «Дажьбожьими внуками» и венчались «круг ракитова куста»?
Когда встречаешься с чем-то таким же непонятным, возникает ощущение, что это всё или слишком гениально, чтобы быть понятно обычному современному человеку, или слишком глупо. Церковь и официальная наука, разумеется, остановились на последнем варианте, полагая, что пантеизм древних народов был напрочь лишён всякого смысла и основывался на одном только поклонении бездушным силам природы.
Вообще, взаимоотношения с пантеистической философией у церкви не складывались с самого начала: олицетворение «естественного» пантеизма — это ненавистное христианству «язычество», а философы-пантеисты в большинстве своём очень далеки от христианского видения мира.
Церковь считает, что пантеизм — это всего лишь неудачная попытка смешать чистое, светлое Божество с нашим «грубым», «грязным» вещественным миром: растворяя Бога во Вселенной, пантеисты якобы делают совершенно бессмысленной для человека саму веру в Бога, и, плюс ко всему, уравнивают между собой добро и зло, делая слово «грех» (особенно так называемый первородный) пустым звуком. Впрочем, всю прелесть объективной критики привелось испытать только европейской пантеистической философии, а несостоятельность «языческого» пантеизма показалась многим настолько очевидной, что мнение о примитивности многих древних вер было принято официальной наукой совершенно бездоказательно.
Слово «пантеизм», при всём своем безобидном значении (если верить известному философу Э. Радлову, пантеизм — это «учение, отожествляющее в известном отношении Бога с миром»), стало для этнических религий чем-то вроде намёка на их примитивность. Априорное убеждение в бесконечной приземлённости славянской веры владычествует на русском учёном олимпе так давно, что возникает чувство, будто не убеждение это строилось на представлении о славянских Богах, а как раз наоборот.
Макс Мюллер писал: «Не много заблуждений так сильно распространилось и так глубоко укоренилось в нас, как заблуждение, вследствие которого мы смешиваем религию древних народов с их мифологией».
Если приглядеться, то можно увидеть, что именно на этом заблуждении и основывается по большей части общепринятое представление о вере славян. Велес, к примеру, в большинстве официальных научных изданий считается богом скота: иногда (довольно-таки редко) пишут, что Он имел какое-то отношение к мудрости, искусству и религии, но основной функцией Велеса, как правило, называют покровительство над скотоводством. О Его связи с искусством, наверное, не писали бы вообще, но автор «Слова о полку Игореве», к счастью, имел неосторожность назвать Бояна Велесовым внуком, а Боян, как известно, был поэтом, а не пастухом. Официальная наука нашла этому свидетельству следующее объяснение: «Бог торговли оказывался и богом вообще культуры, отчего Велес представлялся в XII в. книжникам родоначальником всей древней культуры и искусства, в частности и песнетворчества».
Как так может быть, что Велес стал покровителем песнетворчества только в конце XII века?
Представление о Нём, как о Боге мудрости и творчества, несомненно, появилось гораздо раньше и было изначальным, о чём свидетельствует, например, Влескнига: не нужно углубляться дальше обложки любого её издания, само название говорит о многом. «Книга Велеса» повествует вовсе не о разведении скота, она рассказывает об истории Руси и славянской вере. Зачем же посвящать научно-религиозное произведение Богу скотоводства?
Древний образ Велеса за долгую историю своего существования распался на две половины: собственно Велеса, покровителя наук и искусств, и Волоса — «скотия бога». Велес относится к славянской религиозной философии, а Волос, по-видимому, — результат его преломления сквозь призму народного сознания.
Трудно сказать, права или неправа была официальная наука, объединив двух этих Богов в одного, но называть Велеса в первую очередь покровителем скотоводства — уже лишнее (впрочем, это не самое страшное, к чему можно прийти, взяв за образец родной веры славян их мифологию). В подобную неприятную ситуацию вместе с Велесом попали практически все славянские Боги.
Перун, Бог сражения и борения (не только физического, но и духовного), которого наши предки метафорически называли Громовержцем, стараниями современных учёных превратился в метателя молний, Бога-поджигателя.
Сварог, Бог-Творец, считавшийся славянами небесным Отцом всего сущего — в небесного кузнеца, Белобог стал олицетворением добра, Чернобог — зла и т.д. Увы, такими темпами официальная наука вряд ли когда-нибудь поймёт, что из себя представляет славянская вера. К сожалению, вполне закономерен вопрос, изредка попадающийся в разного рода исследованиях о «язычестве»: была ли вообще у наших предков своя религия, не ограничивалась ли их культура одной только примитивной, приземлённой мифологией?
Допустим, что никакой религии у славян не было; куда девать, в таком случае, например, Коляду, Лада, Ладу, Числобога?
Боги эти даже в народном представлении не олицетворяли природных стихий и не имели непосредственного отношения к Яви, вещественному миру.
Коляда — Божество годового круга, «Кола Времян», Лад — Бог порядка, согласия, внутреннего покоя, Лада — олицетворение любви во всех её многочисленных проявлениях, а Числобог, как сказано во Влескниге, «считает дни наши и речет Богу числа все — да быть дню небесному или же быть ночи, и уснуть».
Божественные образы не возникают стихийно, отдельно от остальных, поэтому там, где есть одно абстрактное Божество, обязательно отыщутся другие — и, главное, найдётся религиозная философия, на отсутствие которой у славян так много жаловалась официальная наука. Философия религии — это остов, на который крепятся составные части веры, порядок, согласно которому она «работает».
Неудивительно, что учёные, которые не увидели или не захотели видеть этого порядка в родной вере славян, мнили её приземлённой, направленной исключительно на удовлетворение житейских, земных потребностей человека.
Считается, что у наших предков не было даже единого божественного пантеона: Боги якобы рождались, умирали, меняли свой характер сообразно образу человеческой жизни или политическому положению Русского государства.
Совсем по-другому на славянских Богов смотрит Влескнига, которая говорит:
«А будь блудень какой, который будет пересчитывать Богов тех, отделяя их от Сварога, извержен будет из рода, потому как нет у нас Богов кроме Вышня. И Сварог, и иные суть множество, потому как Бог есть Един и Множествен. Да не разделяет никто того множества и не речет, что имеем Богов многих».
Иными словами, каждая грань Бога — Бог. Боги славян — проявления единого Первоначала, единой Первопричины, которую Влескнига называет Вышнем (Всевышним), однако это вовсе не говорит о том, что славянская вера относится к монотеистическим религиям.
Образ Вышня по своей сути очень далёк от монотеистического Бога-Творца, некогда создавшего мир и извне управляющего им: Вышень, скорее, сам есть мир — единый мировой организм, олицетворение Вселенной. В Голубиной Книге говорится:
Солнце красное от лица Божьего,
Самого Христа, Царя Небесного;
Млад-светел месяц от грудей его,
Звезды частые от риз Божиих,
Ночи темные от дум Господних,
Зори ясные от очей Господних,
Ветры буйные от Свята Духа,
Дробен дождик от слез Христа,
Самого Христа, Царя Небесного.
Несмотря на то, что Голубиная Книга за всю свою жизнь претерпела множество редакций и искажений, непредвзятому человеку несложно будет заметить в вышеприведённом отрывке главную мысль, которая, думается, мало изменилась с арийских времён: Бог везде и во всём, Природа и Бог — единое, неразрывное целое.
Славянская вера учит, что Вселенная есть Бог, но нельзя утверждать, что для наших предков Богом была исключительно Вселенная — представление о Боге в славянской вере гораздо шире. Как писал известный русский философ Н.О. Лосский, «Если мир есть систематическое единство, пронизанное отношениями, то выше мира, как основа его, стоит Сверхсистемное начало, “Божественное Ничто”».
Вышень — это что-то вроде принципа, согласно которому «работает» мир; Вышень не может входить в мировую систему, и, в то же время, Он сам есть эта система. Думается, что слово «приземлённость» в разговорах о славянской вере гораздо логичнее было бы заменить словом «реалистичность».
Человек, исповедующий родную веру славян, находится в постоянном общении с Богами, он не столько верит в Них, сколько чует, ощущает: не чувствовать рядом с собой Божественное — всё равно, что не чувствовать живой Мир вокруг себя или не замечать собственную душу. Интересно, что даже во времена насаждения на Руси христианства никто из «просветителей» не позволил себе отрицать само существование славянских Богов: их считали бесами, чертями, нечистой силой, детьми Сатаны, — но, так или иначе, нисколько не сомневались в их существовании. Не будем спорить, что славянская вера — пантеистическая по своей сути, но это совсем не тот пантеизм, который представляет себе официальная наука, рассуждая о родной вере славян.
Можно видеть Бога в Природе — ощущать в ней Его присутствие, а можно видеть в природе бога — обожествлять природные стихии.
Славянская вера, безусловно, относится к первому случаю.
|
|
Русь изначальная... (Возвращаюсь к теме) Духовное наследие Славян и Ариев |
Уважаемые читатели! Перед вами не сказка и не сочинение «на заданную тему». Вам доверяются сведения о далеком прошлом нашей Земли. Они были скрыты от Русского народа, чтобы он не знал Правды о своём Великом Прошлом. Вы часто слышите про существование древних книг у различных народов: Тора — у иудеев. Библия — у христиан. Коран — у мусульман. Ригведа — у индусов. Книга Перемен — у китайцев. А что у Русских было в Древности? Где наши Древние Книги? Пришло время нам — потомкам Великих Священных Родов Славян и Ариев, прикоснуться к Изначальному Знанию, к очень древнему и очень богатому Наследию Предков, к нашей прекрасной Древней Традиции и самобытной, неповторимой Культуре. Наследие наших Предков, Ведические знания, сохранены в Общинах Право Славных Староверов. Предлагаемый вашему вниманию материал взят из животворящего источника — Славяно-Арийских Вед.
Из Древних Рунических Летописей Древнерусской церкви Право Славных Староверов-Инглингов известно о том, что в нашей Вселенной идёт непрерывная борьба Светлых Богов с тёмными силами, существующими в Пекельном мире (тёмном, демоническом мире).
Галактика Свати имеет вид левостороннего Свастичного креста — Коловрата. В нижней части одного из Рукавов Свати и располагается созвездие Зимун. Ярило-Солнце называется Трисветлым, так как освещает три Мира: Явь, Навь, Правь.
Вайтмана — это космический аппарат («Малая Небесная Колесница»), приспособленный для путешествий непосредственно между Землями различных солнечных (звёздных) систем и посадки на них.
Другие переместились (телепортировались) через Звёздные Врата Междумирья в Чертог Медведя во владения да’Арийцев. Основная же часть наших Предков осталась обживать новую территорию Мидгард-Земли (Урал и Сибирь), где существовал тогда субтропический климат.
Бог Коляда научил пахать пригодные земли, сеять злаки, жать солому, заповедав нашим Предкам ставить хлебный сноп в жилище своём и свято чтить Его, как Отца своего. Славяне трудом своим, хлебосеянием и скотоводством, добывали достаточно пропитания для счастливой жизни на Мидгард-Земле.
Потому, что с момента заселения Земли, Белые народы записывали, хранили и передавали из поколения в поколение Заповеди Богов, Мудрость Первопредков, Ведические Знания.
2) х’Арийская Каруна (Союз из 256 Рун). В просторечии называется жреческим письмом. Каруна легла в основу древнего санскрита, деванагари и использовалась жрецами Индии и Тибета. В упрощённом виде с меньшим количеством Рун Каруна использовалась западными Славянами и Ариями, населявшими в древности Скандинавию, Исландию (48 Рун), территорию нынешней Германии (19 Рун), Франции, Шотландии (33 Руны), Дании, Ирландии (38 Рун) и других Славяно-Арийских стран.
3) Расенские Молвицы (Образно-зеркальное письмо). Данную письменность называли Этрусским письмом, так как им писали Расены или Этруски — Славяне и Арии, населявшие в древние времена Италию. Сие письмо легло в основу древнего финикийского алфавита. Впоследствии, древние греки взяли финикийскую письменность за основу, выхолостили её и выдали за свою, на основе которой, позже, появилась «латынь».
5) Глаголица или Торговое письмо, использовалась для ведения реестров, подсчётов, оформления сделок и торговых договоров. Впоследствии 
Глаголица стала использоваться наравне с другими языками для записи былин, сказок, исторических событий, написания Священных Книг.
краской (подобной киновари). Пластины сшивались кольцами из названных металлов в дубовый оклад, который обрамлялся красной материей.источник
|
|
Влюбленная луна |
|
|
ИСИКАВА ТАКУБОКУ... (Из любимого и вечного) |
ИСИКАВА ТАКУБОКУ
Захотелось мне написать
Длинное-длинное письмо,
Такое, чтобы все меня полюбили...
|
|
Невероятно, но... (Возвращаюсь к теме) Остров Пасхи - «Пуп Земли» - «артефакт» Лемурии. |
В пасхальное воскресенье 1722 года три голландских корабля под командованием адмирала Якоба Роггевена, открыли миру остров Пасхи (Рапа-Нуи)– «Пуп Земли».
300 лет исследователи пытаются разгадать тайны исчезнувшей рапануйской цивилизации:
Многие исследователи полагают, что жители острова Пасхи не могли развить в себе знания в изоляции, а получили их от высокоразвитой, цивилизации, поскольку монолитные статуи, похожие на моаи, были найдены также в развалинах Тиауанако (на высоте более 4000 метров над уровнем моря) и на Маркизских островах в Полинезии.
Остров Пасхи - уникальная территория в юго-восточной части Тихого океана, являющаяся одним из самых удалённых от суши населённых островов в мире, который расположен в 3703 км от побережья Южной Америки.
Остров является наивысшей точкой (539 метров над уровнем океана) массивной подводной возвышенности под названием Восточно-Тихоокеанское поднятие. Как пишет британский писатель, журналист Грэм Хэнкок в книге «Зеркало небес»,12 000 лет назад, когда огромные шапки льда ещё не таяли, и уровень океана был на 100 метров ниже, Восточно-Тихоокеанское поднятие образовывало цепочку узких островов с крутыми берегами. Одно из звеньев этой обрывистой цепи простиралось более чем на 300 километров к западу от вершины, которая впоследствии получила наименование Те-Пито-О-Те-Хенуа - «Пуп Земли».
Согласно местным преданиям, остров Пасхи был некогда частью «намного большей страны». Свидетельством тому являются странные «дороги», уходящие прямо в океан, сотни подземных ходов, начинающихся в естественных пещерах и ведущих неизвестно куда.Известен факт: когда американская атомная подлодка «Наутилус»в 1958 году совершалакругосветное путешествие, находившиеся на её борту ученые обратили внимание на наличие очень высокой, но неизвестной до настоящего времени подводной горы неподалеку от острова Пасхи.
В течение десятилетий академическая наука не может ответить на вопросы, каким образом были построены гигантские моаи на отдалённом острове, чье население даже в эпоху расцвета не превышало 4000 человек, как осуществлялась транспортировка статуй от каменоломни, расположенной на расстоянии 6,5 километров, как их устанавливали?
Каменных статуймоаи на острове – 887, их высота от 4 до20 метров, некоторые стоят на каменных постаментах аху, самые большие погружены в осадочные породы на склоне вулкана Рано Рараку. Вес наибольшего, высотой 21,6 метра - около 160 тонн. Кроме того, некоторые моаи «увенчаны шапками» по несколько тонн каждая. Моаи имели «глаза» из белого коралла и красного вулканического шлака, их взор был направлен в небо, возможно, поэтому остров некогда назывался Мата-Ки-Те-Рани – «Глаза, смотрящие в небо».
Археологические раскопки, проводимые на острове Пасхи в настоящее время, ошеломили исследователей: у моаи есть тела, уходящие глубоко под землю, причём, довольно глубоко. На телах были обнаружены древние петроглифы, находящиеся также под слоем почвы.
Почемумоаи «засыпаны» землёй? Возможно, «виновником погребения» домов и храмов под слоем грунта было мощное цунами, возникшее во время Всемирного Потопа, аисполины Пасхи были построены высокоразвитой цивилизацией до Потопа, 13 тысяч лет назад?
Теософ, писательницаЕлена Блаватская в «Тайной Доктрине» писала: «остров Пасхи принадлежит к самой ранней цивилизации Третьей Расы. Внезапное вулканическое извержение и подъем океанского дна ... подняли эту маленькую реликвию Архаических веков - после того, как она была потоплена вместе с остальными - нетронутою, со всеми ее статуями и вулканом, и оставили, как свидетельницу существования Лемурии…»
Сторонники теории Блаватской считают, что моаи создавались 10-ти метровыми людьми, которые отображали в них свои копии?! Согласно классификации существовавших земных цивилизаций - Коренных Человеческих Рас, лемурийцы имели рост около 18 метров, а атланты - 7,5 метра.
Доказательством гипотезы существования на острове Пасхи великанов, являются аху - платформы, на которых находились статуи. Аху сооружёны из гигантских блоков, без применения какого либо раствора, подогнаны так, что между ними нельзя просунуть лезвие ножа. В каменной кладке платформ встречаются характерные признаки мегалитических сооружений.
В 1987 году знаменитый норвежский путешественник, антропологТур Хейердал под несколькими метрами грунта, откопал на острове Пасхи стену из камней – мегалитов, которая была сложена из больших, прекрасно отёсанных блоков. Аналогичная технология строительства использована древними цивилизациями при сооружении пирамид и монументов древности в Египте иМесоамерике.
Легенды острова Пасхи хранят воспоминания о том, что перемещение и подъём моаи осуществлялись силой «маны» - мысли. Древние волшебники якобы пользовались круглым камнем, именуемым Те Пито Кура, «чтобы сконцентрировать свою энергию манаи приказать статуям «идти или плыть по воздуху».
Загадочный камень диаметром три четверти метра, находится недалеко от берега, в двух километрах к востоку от Анакены.Старейшины острова рассказывают, что это «пуп» Пасхи, который использовался колдунами для «концентрации энергии мана».
Сохранились предания о том, что в древности люди обладали уникальными технологиями поднятия и переноса камней с помощью акустики, звука. В музее Тиауанако выставлен экспонат – керамическая дудка, украшенная священными символами цивилизации Тиауанако. Некоторые исследователи полагают, что эта «дудка» использовалась для «строительных» целей – переноса камней!
Американский исследовательДжеймс Черчвард выдвинул теорию о том, что обитатели, исчезнувшего 25 тысяч лет назад, континента Му, использовали технологии, намного превосходящие современные, в том числе и антигравитацию, что позволяло им перемещать огромные объекты и сооружать колоссальные постройки.
По мнению академика Геннадия Шипова – автора теории торсионных полей, материю рождает пустота с помощью «слова» - информации. Первичные торсионные поля являются носителем сознания. Возможно, древние люди владели торсионной теорией и использовали её для создания технологий обработки камня и сооружения гигантских монументов древности?
Лингвисты до сих пор не смогли расшифровать деревянные дощечки с иероглифическими письменами жителей острова Пасхи - ронго-ронго. На сегодня в музеях мира сохранилось всего 25 дощечек. Дощечки ронго-ронго написаны способом бустрофедон - способ письма, при котором направление письма чередуется в зависимости от чётности строки: если первая строка пишется справа налево, то вторая - слева направо, третья - снова справа налево и т.д. Возможно, расшифровка ронго-ронго - «строчек, написанных для рассказывания», «прольёт свет» на историю древнего народа?
Почему великая цивилизация древности исчезла? Возможно, расцвет культур был оборван Всемирным потопом, который описан в Библии, шумерском «Сказании о Гильгамеше», сотнях легенд и мифов древних народов? В течение краткой истории человечества на нашей планете было резкое таяние ледников в конце последней ледниковой эпохи, которая закончилась между 15000 и 10000 годами до н. э.
Возможно, истинными «строителями» каменных монументов Земли: Пирамид Гизы, Великого Сфинкса, Осириона, Чичен-Ица, Паленке, Теотиуакана, Мачу-Пикчу, Наска, Ольянтайтамбо, Саксайуамана, Тиауанако, Йонагуни, Баальбека, Пасхи, были высокоразвитые цивилизации, стёртые с лица Земли катаклизмами минувших эпох?
|
|
X-Files... (Возвращаюсь к теме) Бермудский треугольник. Парадокс времени и пространства. |
«Понять можно - представить нельзя».
Лев Ландау
Мы живем в загадочном мире и стремимся постичь смысл всего, что видим вокруг себя. Мы постоянно задаёмся вопросами о природе Вселенной и о процессах, происходящих на Земле. Мы пытаемся ответить на эти вопросы, создавая всевозможные «картины мира».
Одна из загадок, которую наука разгадать не в состоянии, тайна Бермудского треугольника - «дьявольского моря», «кладбища Атлантики», «моря проклятых»,«Гавани пропавших кораблей».
Бермудский треугольник знаменит тем, что в нём происходят таинственные исчезновения морских и воздушных судов, которые логически объяснить невозможно. «Вершинами» Бермудского треугольника являются Бермудские острова, Пуэрто-Рико и Майами во Флориде. Площадь его составляет 1 млн. кв. км. «Форма» треугольника включает в себя часть Карибского моря и Мексиканского залива до границы Азорских островов.
Бермудские острова образуют лишь одну из вершин треугольника и расположены не в его центре, но многие загадочные исчезновения судов случились именно около Бермуд. Район Бермудского треугольника считался опасным для плавания ещё во времена колонизации испанцами Центральной и Южной Америки. На дне моря в пределах Бермудского треугольника находится около 1200 испанских кораблей, вывозивших из колоний золото и серебро.
О природе сил, действующих в районе Бермудского треугольника, исследователямивыдвигается множество гипотез.
Наиболее интересные из них:
«Вибрации треугольника»
Теолог Сергей Неаполитанский («Сакральная геометрия») считает, что тайны Бермудского треугольника можно раскрыть, зная законы сакральной геометрии.
Область Бермудского треугольника имеет неправильную треугольную форму. Если от прямоугольного треугольника (со сторонами, кратными 3:4:5) исходят положительные, созидательные импульсы, то структура Бермудского треугольника, как деструктивная геометрическая форма, оказывает разрушительное воздействие на объекты.
В сакральной геометрии известно, что особую деструктивную силу имеет сочетание треугольника и конуса. В восточной и северной части Бермудского треугольника располагается несколько подводных гор, которые представляют собой конусы. Они возвышаются над плоскостью дна на 150-200 метров и выше. Более низкие конусы - подводные холмы имеют круглую или эллипсовидную форму, их диаметр составляет до нескольких десятков километров. Склоны подводных гор более отвесные, чем склоны гор на суше, их уклон от 10 до 40°.
Острова, давшие название Бермудскому треугольнику, являются вершинами подводных гор, поднимающихся с поверхности Бермудского плато. Как пишет Неаполитанский, форма подводных гор определяет генерацию разных энергий - положительных или отрицательных. Наличие большого количества конусов и их расположение способствует созданию вихревых потоков, которые ведут к «дематериализации» попавших в опасную зону объектов. В большинстве случаев сообщалось о полном исчезновении кораблей и самолетов. Возможно, объекты «перемещались в четвертое измерение»?
«Король математики» Карл Фридрих Гаусс предлагал использовать свойства прямоугольных треугольников для установления контакта с внеземными цивилизациями, передавая в глубины Вселенной доказательство теоремы Пифагора при помощи треугольной посадки лесных полос в степи.
Мер-Ка-Ба – окно времени
Метафизик и эзотерикДрунвало Мельхиседек («Древняя тайна цветка жизни») считает, что на дне океана покоится строение, в котором находятся три вращающихся электромагнитных поля, создающих огромное «поле света» - Мер-Ка-Ба.
Мер-Ка-Ба формирует Звёздный тетраэдр - врата между измерениями. Множество самолётов и кораблей, исчезнувших в районе Бермудского треугольника, «ушли» в иные пространственные уровни из-за воздействия на эту область поля Мер-Ка-Ба.
Некоторые учёные полагают, что Мер-Ка-Ба является главным двигателем НЛО, осуществляющим транспортировку кораблей из одного измерения в другое. Вид Мер-Ка-Ба идентичен инфракрасной тепловой оболочке Галактики – форме «летающей тарелки».
Как пишет Мельхиседек, эксперимент с целью создания Мер-Ка-Ба, провели марсиане, которые около 65 тысяч лет назад переселились на Землю. Эксперимент был проведен около 13 тысяч лет назад, и привел к возникновению Бермудского треугольника.
Подобные эксперименты были проведены на Земле в 1913, 1943 (Филадельфийский эксперимент), 1983 (Монтаукский эксперимент), в 1993 (Бимини). Это даты открывающихся окон времени.
Пентакль
Одна из гипотез аномалий в районе Бермуд – мистическая. Сходные по свойствам зоны расположены на одной широте и отстоят друг от друга на равном расстоянии, образуя так называемый «Пояс дьявола»: Бермудский треугольник, Гибралтарский клин, Афганская аномальная зона, Море дьявола, Гавайская аномалия.
Существует симметрия в расположении зон «Пояса дьявола», формирующих собой на карте правильный пятиугольник. Соединение его диагоналей дает пятиконечную звезду - пентакль – символ всемогущества.
НЛО
Таинственные исчезновения кораблей и самолётов в Бермудском треугольнике некоторые исследователи связывают с НЛО. В 1994 году была обнародована информация, якобы подтверждающая «захват» самолётов в районе Бермудского треугольника неопознанными летающими объектами.
Возможно, какой-то мощный источник энергии, установленный в районе Бермуд много веков назад представителями внеземной цивилизации, посылает в космос сигналы через определенные промежутки времени, что позволяет большинству судов и самолетов беспрепятственно миновать опасную зону?
До тех пор пока не получено однозначного ответа на вопрос, куда исчезли пропавшие самолеты, суда, подводные лодки и люди, имеет право на существование гипотеза похищений, совершаемых НЛО.
«Летучие голландцы»
Журналист, писательЭтьен Кассе («Загадки мест силы и орден девяти неизвестных») считает, что Бермудский треугольник - врата времени атлантов - место Силы, образовавшееся на месте затонувшего материка, источник энергии неясного происхождения.
Кассе выдвигает гипотезу о возможном существовании в прошлом на Бермудских островах «базы летучих голландцев» и предполагает, что этот район до сих пор остается тайным центром потомков атлантов – масонов, где находятся подземные лаборатории и проводятся испытания оружия будущего.
«Кристаллы» Атлантов
В 1930 – 1940-х годах американский ясновидящий Эдгар Кейси заявил в предсказании, что у берегов Бимини в 1968 - 1969 годах будут найдены остатки затерянного города Атлантиды. В сентябре 1968 года в море у берегов Парадиз-Пойнт на Северном Бимини было обнаружено семьсот метров аккуратно выложенных известняковых блоков, названых «Дорогой Бимини». Радиоуглеродный анализ каменной породы показал 15 тысяч лет.
В 1991 году известный океанограф Верлаг Мейер заявил о том, что во время обследования дна знаменитого Бермудского треугольника с помощью специальной аппаратуры, на глубине 600 метров были обнаружены две гигантские пирамиды, по размерам превышающие египетскую пирамиду Хеопса.
По мнению Мейера, согласно характеристикам эхо-сигналов, поверхность сооружения пирамидальной формы, идеально гладкая, из материала, похожего на очень толстое стекло или отполированную керамику, технология, по которой выполнена пирамида, землянам неизвестна.
Из интервью президента Российского общества по изучению проблем Атлантиды Александра Воронина известно, что Старейшина обеих Америк Алехандро Серийо Перес, житель Гватемалы, потомок шаманов Майя, рассказал о городах, построенных на Юкатане предками майя, пришедшими с Бермуд. Май - значило Атланты, они жили в Алмазном городе на Бермудах, с пирамидой под водой.
Эдгар Кейси в своих «чтениях хроник Акаши» предупреждал об опасности судоходства в районе Бермуд, поскольку, губительная энергия гигантских кристаллов Атлантов, покоящихся на дне Атлантического океана в районе Бермудского треугольника, действует и в наши дни. Именно поэтому там наблюдается так называемый «парадокс времени и пространства».
«Ловушка времени»
28 октября1943 года ВМC СШАбыл проведен так называемыйФиладельфийский эксперимент, во время которого якобы исчез, а затем мгновенно переместился в пространстве эсминец «Элдридж» с командой из 181 человека. В момент исчезновения судно видели в порту Норфолка, за сотни километров к югу от Филадельфии, то есть корабль не только сделался невидимым, но и был телепортирован.
Суть эксперимента - сгенерировать мощные электромагнитные поля, которые при правильной конфигурации должны были вызвать «обтекание» световых и радиоволн вокруг эсминца. При исчезновении эсминца наблюдался зеленоватый туман. Из всего экипажа вернулись невредимыми только 21 человек.
Учёные полагают, что посредством «Филадельфийского эксперимента» Альберт Эйнштейн тайно проверял свою «единую теорию поля» - «теорию всего». Существует мнение, что в ходе эксперимента проверялась подлинность догадок Николы Теслы относительно возможности телепортации. Тесла утверждал, что идею эксперимента он получил от представителей внеземных цивилизаций.
Астрофизик, писатель Виктор Рогожкин («Эниология») считает, что Альберт Эйнштейн через «теорию относительности» привёл цивилизацию к атомному и термоядерному оружию, а также к «филадельфийскому эксперименту», который «аукнулся» на несколько столетий вперёд и в прошлое «бермудскими треугольниками», пиктограммами и НЛО.
Как говорит Рогожкин, мы живем в многомерном Мироздании, где причинно-следственные связи теряют всякий смысл. К примеру, событие, приведшее к определенному следствию, может произойти позже наступления этого следствия. Общепринятая логика в данном случае становится бессмысленной. Событие во времени нашей четырёхмерности в некотором роде подчиняется «распределению Гаусса» - «распределению вероятностей», оказывая одновременно влияние на настоящее, прошлое и будущее.
Если предположить, что время не всегда течет прямолинейно и с одинаковой скоростью, то, возможно, часть временного потока уносит с собой всё, что случайно оказалось в этот момент в данном районе. Если это корабль или самолет, то вместе со своим экипажем и пассажирами он окажется перенесенным в будущее, прошлое, или даже в «параллельную Вселенную».
Вероятно, человечество ещё не достигло того уровня развития, который позволит ему понять природу сил, которые действуют в районе Бермудского треугольника.
|
|
Еще раз о... ( Возвращаюсь к теме) Владимир и Вера Набоковы. История любви. |
|
|
Кто кончил жизнь трагически... Михаил Лермонтов: Смерть поэта, или Finita la comedia... (Возвращаюсь к прошлым публикациям) |
|
Михаил Лермонтов: Смерть поэта, или Finita la comedia
|
10:03 |
|
|
|
|
Мальчик, Рисующий Котов |
Мальчик, Рисующий Котов
|
|
Лев Лосев. Про Иосифа (Материалы Об Иосифе Бродском...) |
|
Лев Лосев. Про Иосифа
|
|
|
© Нора Джейн 
Иосиф Бродский Книга воспоминаний Льва Лосева «Меандр» готовится к выходу в «Новом издательстве». К юбилею Бродского мы выбрали несколько фрагментов из посвященного ему текста «Про Иосифа», открывающего книгу Лосева.Я старше Иосифа?Меня не раз спрашивали: «Как вы познакомились с Бродским?» На этот простой вопрос я затрудняюсь ответить. Я не помню момента. Иосиф в моей памяти навелся на резкость из расплывчатой толпы полузнакомых. Помню, что впервые стал слышать о нем от неразлучных тогда Виноградова, Уфлянда, Еремина. Они насмешливо и беззлобно упоминали «В.Р.» — «великий русский (поэт)». К ним немало юношей заходило в виноградовское логово на 9-й линии Васильевского острова между Средним и Малым проспектами. Настоящий талант Виноградов признавал только за совсем мальчиком, лет пятнадцати, Олегом Григорьевым. А к Осе отношение было дружелюбно снисходительное. Не то чтобы он действительно кричал своим картавым ртом: «Я великий русский поэт», — но, видимо, его патетическая манера чтения и поведения, космические претензии еще довольно корявых юношеских стихов старшим казались немножко комичными. Но, повторяю, это представление, возникшее у меня в ту пору на краю сознания. Меня особенно юная богема, шаставшая на Девятую линию, в ту пору не интересовала. Это был 61-й год, когда я, по возвращении с Сахалина, был сильно занят поисками пропитания. Почти наверняка я его встречал, даже еще в университетские годы на каких-то поэтических чтениях, в каких-то компаниях, но не запомнил. Герасимов, с его феноменальной памятью, помнит, что познакомил меня и Нину с Иосифом на Невском возле кинотеатра «Титан» вскоре после нашего возвращения с Сахалина, то есть зимой 1961 года. Не помню, и даже Нина не помнит. Вместо первого знакомства помню три эпизода. Весна или холодный летний день. Почему-то на Дворцовой набережной мы встречаемся с Наташей Шарымовой. Она убеждает меня почитать стихи Бродского, достает из торбы машинописные листки. Мне становится скучно от одного вида чрезмерно длинных, во всю ширину страницы, бледных (вторая или третья копия) машинописных строчек. Я как-то отговариваюсь от чтения. Потом осенью у нас на Можайской собирается компания читать стихи. Это у нас не часто, но бывало. Может быть, вообще только однажды. Кто был? Видимо, Виноградов, Уфлянд, Еремин. Лида Гладкая, с которой мы продолжали дружить по инерции после Сахалина. Москвичи Стас Красовицкий и Валентин Хромов, которые меня очень интересовали. Собственно говоря, по поводу их приезда и собрались. Были и другие, но не помню кто. Рейн? Его миньоны? Сапгир? Или Сапгир приезжал в другой раз? Почему-то расселись не в нашей «большой» комнате, а вытащили стулья в коммунальную прихожую. Худосочный Красoвицкий, покраснев, пронзительным командирским голосом читает уже знакомые нам страшноватые талантливые стихи: «О рыцарь! Брунгильда жива!» Соседи Рабиновичи время от времени пробираются с застенчивыми улыбками на цыпочках в уборную. Иосиф, с которым мы, стало быть, уже знакомы, читает тоже довольно готическую балладу «Холмы». Я совершенно обалдел от неожиданного счастья. Я слушал и понимал, что слушаю стихи, о которых всегда, сам того не зная, мечтал, чтобы они были написаны. Потом, несколько лет спустя, я прочитал, изумляясь верности сравнения, у Кушнера: «И стало вдруг пусто и звонко, как будто нам отперли зал». Как будто дверь в прежде неведомое, просторное, огромное пространство вдруг открылась. О существовании этих просторов в русской поэзии, в русском языке, в русском сознании мы и не догадывались, обживая уже до нас обжитые углы. И сразу все то, чего я так не любил в стихах, стало не важно. Многословие, случайные, неточные слова, бедные рифмы — не важно, второстепенно. Открылась небывалая перспектива, и дух захватывало оттого, что там еще может произойти. Когда Иосиф закончил, Гладкая честно сказала: «Ничего не поняла». Я ведь тоже мало чего понял. Кто кого убил? Почему? Что за городок описан? По географии вроде советский, но какой-то несоветский. Дольник, которым написана баллада, напоминал переводы с испанского, и какие-то смутные ассоциации с «Кровавой свадьбой» Лорки возникали сразу. Вайль пишет, что спросил у Иосифа: «Относились ли вы к кому-нибудь как к старшему?» — и Иосиф сказал, что ко мне. Я этого не понимаю. Помню, удивился, когда в 76-м году Иосиф объяснял мне нечто про американскую жизнь и, как бы извиняясь, вставил: «Ну, на этот-то опыт я старше тебя». Он младше меня на три года, но жил так интенсивно, что я с самого начала не воспринимал его как младшего, и мне казалось, что он на любой опыт старше меня. Я изредка узнаю у него свои высказывания, но это ничего не говорит о старшинстве и авторитете. (Я имею в виду не редакторские замечания, которые он иногда учитывал, а то, что, кажется, осталось у него в подпочве памяти из наших просто разговоров и потом проросло.) В очень содержательном интервью 81-го года (Анни Эппельбуэн) он в рассуждении о Пушкине повторяет мою незамысловатую метафору: Пушкин — линза, в которую вошло прошлое и вышло будущее. Я тогда начинал преподавать русскую литературу XIX века. Обзорный курс начинался с Пушкина, и я беспокоился, что у студентов так и останется на всю жизнь представление о том, что наша литература началась с Пушкина. Я им сказал, что до Пушкина было примерно столько же, сколько после Пушкина, и про линзу — что Пушкин был не лучше своих предшественников и последователей, а оказался той ослепительной точкой, в которой сфокусировалось прошлое и будущее. Иосиф, конечно, сказал это лаконичнее, эффектнее. В комментариях к антологии Алана Майерса Иосиф пишет о Фете, что его стихи напоминают классическую японскую лирику. Это, наверное, тоже из моих рассуждений в классе, которые я ему пересказывал. Я предлагал студентам такой эксперимент: прочитать в английском переводе строфу стихотворения Фета или Алексея Толстого как самостоятельный текст и спрашивал, что это им напоминает: Not a patch of blue in the sky. The steppe is all flat, all white, Only a raven waves its wings heavily to meet the storm *. Или: The last of snow is already melting in the field. The earth is steaming warmly. The blue iris blossoms and the cranes call each other **. Студенты узнавали: японские хайку.
Или вот вскоре по приезде в Анн-Арбор я пересказывал Иосифу рассказ моего литовского друга Казиса Сая, как гонимый госбезопасностью Томас Венцлова (я с Томасом тогда еще не был знаком) вызвал его однажды на прогулку для разговора. Дома разговаривать было опасно из-за прослушки. Они ходили по Вильнюсу, и Томас советовался, как поступить. Перед этим прошел дождь, и по тротуару ползало множество дождевых червей. И Казис, хотя и глубоко взволнованный тем, что говорил Томас, следил, как бы не наступить на живого червя, а Томас, увлеченный своим горьким монологом, ничего не замечал и наступал. Через несколько лет в грандиозном, обращенном к Венцлова «Литовском ноктюрне» я прочел: «Отменив рупора, / миру здесь о себе возвещают, на муравья / наступив ненароком…».
___________________ * На небе ни клочка лазури, / В степи все плоско, все бело, / И только ворон против бури / Крылами машет тяжело. ** Вот уж снег последний в поле тает, / Теплый пар восходит от земли, / И кувшинчик синий расцветает, / И зовут друг друга журавли. © AFP 
Иосиф Бродский А в нескольких случаях я натыкался и на прямое обращение к себе. Как замороженные слова у Рабле, реплики Иосифа оттаивали и требовали ответа. Так я прочел пропущенное в свое время интервью, которое он дал Джону Глэду. Глэд Иосифу процитировал из моей статьи «Английский Бродский»: «Писателем можно быть только на одном родном языке, что предопределено просто-напросто географией. Даже с малолетства владея двумя или более языками, всегда лишь один мир твой, лишь одним культурно-лингвистическим комплексом ты можешь сознательно управлять, а все остальные — посторонние, как их ни изучай, жизни не хватит, хлопот и ляпсусов не оберешься». Это писалось в 1979 году, но я и сейчас так думаю, хотя уже тогда надо было сделать исключения для прозы Конрада и Набокова, а лет через пять и для прозы Иосифа. Кто-то из моих американских знакомых вернулся из Ленинграда, рассказывал, что Александр Иванович и Мария Моисеевна сильно рассердились на меня за эти слова. И Иосифа они задели. Он ответил Глэду: «Это утверждение вздорное…» Тут же спохватился (ведь он никогда не говорил со мной грубо, даже когда не соглашался): «…то есть не вздорное, а чрезвычайно, как бы сказать, епархиальное, я бы сказал, местечковое». И тут же приводит аргументы мимо темы — напоминает о двуязычии Пушкина, Тургенева. Мастерами французской литературы ни тот, ни другой не были. А иногда слово отказывается оттаивать. Разбирая архив, я увидел — на одном из черновиков «Эклоги летней» сбоку крупно приписано: «Лёше: о Маяковском». О чем это ты? Возвращаясь к двуязычию, с Иосифом совершенно особый случай. Его разговорный английский был свободен и богат, но далеко не безгрешен грамматически и фонетически. Кстати и о тезке Иосифа, Конраде, чей стиль многие считают образцовым в английской прозе, вспоминали, что говорил он по-английски с таким сильным польским акцентом, что его порой было невозможно понять. Вот и Джон Ле Карре, сам прекрасный стилист, дивился, вспоминая об Иосифе: как же так — ведь в разговоре он косноязычен («inarticulate»), а ведь пишет в своих эссе прекрасно? Как у всех у нас, апатридов, английский наезжал у Иосифа на русский. Это не обязательно плохо. Русский литературный язык всегда прирастал кальками иноязычных слов и выражений. В качестве приветствия Иосиф говорил: «Что происходит?» («What’s going on?») И наоборот, удивлял англоязычных знакомых, калькируя русские выражения, например, прощался по-английски: «Kisses, kisses…» («Целую, целую…») Но иногда получается неуклюже. Например, «епархиальное» в разговоре с Глэдом — калька с английского «parochial». По-русски в этом смысле следовало сказать: «провинциальное». В интервью Эппельбуэн Иосиф рассказывает случай: я приехал из Москвы, мой приятель спрашивает: «Новые стихи привез?» Я начал читать. Он говорит: «Нет, нет, не свои, а…» — и называет московского поэта. Это анекдот из репертуара Наймана. В исходном варианте приехал из Москвы он, Найман, «приятель» — я, и сказал я будто бы Найману: «Нет, нет, не свои, а Пастернака» (то есть дело было еще при жизни Пастернака, в конце 50-х). Сейчас мне не верится, что я мог так нахамить, хотя кто его знает. Я понимаю, почему Иосиф подставил себя на место Наймана в этом рассказе. Ему надо было показать собеседнице, как требовательны к нему были его старшие товарищи, и он воспользовался уже существующим анекдотом. Между Иосифом и мной такого разговора быть не могло. В это время мы еще не были знакомы. Но забавно, что в его юном восприятии я представляюсь суровым и презрительным «старшим». Я помню два раза, когда я произвел на Иосифа сильное впечатление. В обоих случаях не совсем понимаю почему. Но и то и другое он потом всю жизнь вспоминал. В самом конце 1970 года я лежал с инфарктиком в Мечниковской больнице. Однажды под вечер появилась моя докторша, милейшая женщина, имя которой я неблагодарно забыл, и сказала, что сделает мне новокаиновую блокаду. Когда годы спустя я рассказал про эту процедуру американскому кардиологу, он удивился. В Америке про такое лечение не слышали. Ломая одну за другой ампулки с новокаином, докторша делала мне уколы в левую сторону груди, всего уколов двадцать, следы от которых аккуратно окружили сердце. На следующий день меня навестил Иосиф. Принес самодельную рождественскую открытку-коллаж. Она у меня цела. Там особенно трогательны верблюды волхвов, вырезанные из пачки «Кэмела». Я показал Иосифу круг на груди. Он даже покраснел от волнения. Перед уходом попросил показать еще раз. Не знаю, почему это произвело на него такое впечатление, но и через восемь лет, показывая мне шрамы после операции на сердце, он вспоминал тот мой припухший красный круг. А в первый раз дело было, наверное, числа 20 июля 1963 года. Нина с нашим новорожденным первенцем была еще в родильном доме. Мы с Виноградовым шли под вечер по Невскому в «Кавказский» ресторан (в подвале у Казанского собора) отметить мое отцовство. На подходе к ресторану увидели бредущего навстречу Иосифа. Помню, что мы оба с Виноградовым обрадовались. К этому времени уже отношение к Иосифу переменилось, снисходительная ирония сменилась живым интересом к необычному человеку. Мы объяснили Иосифу, что празднуем, и позвали с собой. Он с большой охотой согласился. Отпировав под звуки зурны и тамбурина, мы, разумеется, не захотели расставаться. Купили еще водки и пошли к Иосифу, который жил тогда поблизости, на канале Грибоедова, в квартире Томашевских. Хозяева уехали в Крым. Я был взволнован — с тех пор, как меня увезли из этого дома в 46-м году, я не так уж часто возвращался туда, а после переезда отца в Москву в 50-м вообще был только один раз. Теперь в моем пребывании в этом доме было что-то незаконное, вроде визита украдкой в перешедшее в чужие руки родовое гнездо. Но я со своими товарищами этими сентиментами не делился. Мы заглянули в кабинет покойного профессора, где стеллажи стояли поперек комнаты, как в библиотеке, и сели со своей водкой на кухне продолжать ресторанный разговор. Именно разговора нам троим не хотелось прерывать, потому мы и пошли к Иосифу, но о чем мы так взволнованно говорили, я не помню. Белые ночи уже прошли, но тьма еще наступала ненадолго, уже светало, и мы сидели за столом, я напротив Иосифа, а Ви- ноградов между нами, и говорили все громче. Я сказал что-то возмутившее Иосифа, и он, почти крича, стал стучать по столу кулаком. «Вот ты стучишь на меня кулаком, — сказал я ему, — и это выдает, что подсознательно ты хочешь меня убить». Как он осекся! Изрекая, не совсем всерьез, свое квазифрейдистское замечание, я никак не ожидал такого эффекта. После паузы он сбивчиво заговорил, и это были благодарные, даже нежные, слова. И меня, и Виноградова это удивило и тронуло. В шестом часу утра мы ушли от Иосифа, на пустынном Невском остановили такси. Прежде чем ехать к себе, я завез Леню на Рылеева. Вылезая из машины, он поцеловал меня и сказал: «Спасибо за прекрасную ночь». Шофер посмотрел на нас странно. После этой ночи мы с Иосифом из знакомых стали друзьями. Но так же, как и с сердечным кругом, я не очень понимаю, почему его так поразила моя реплика. Сон на вторник, 30.IV.96 Большая квартира. Люди бродят по комнатам. Вечер, неуютно. В той комнате Иосиф начинает читать. Я перехожу туда. Он сидит перед двумя-тремя знакомыми и читает. Я сажусь рядом. Беру его за руку с нежностью — прохладная рука. Я хочу ему сказать что-то про машинку, которую ему вставят в сердце, но понимаю, что этого говорить не стоит. Вместо этого спрашиваю: можно я зироксну (sic!) то, что ты сейчас читал? Он говорит: ну конечно, конечно. Еще говорит что-то с грустью и нежностью. Роется в портфеле, достает стихи. Тут сзади подходит М. и говорит своим обычным веселым голосом: «Ну, Лешенька, нам пора ехать». Я говорю: сейчас, сейчас. Ужасно не хочется отпускать руку Иосифа. Перед глазами оказывается разломанный шоколадный шар, из которого выпала бумажка со стишком. Читаю первые строки: «Вот взорванный та-та-та домик / раскрылся сразу точно томик…» Пробуждение словно бы от необходимости запомнить — не стишок, а чувства нежности, грусти, прохлады. Окончательное пробуждение — я понимаю, что сон был из стихов Иосифа — «С грустью и нежностью», «Сегодня ночью снился мне Петров, он как живой стоял у изголовья…». Продолжение следует
Источник: Openspace.ru
|
|
|
|
Лев Лосев. Про Иосифа. Часть 2 |
|
Лев Лосев. Про Иосифа. Часть 2
|
|
|
© Julia Schmalz 
Иосиф Бродский Осенью 80-го года мне позвонил критик Джеймс Атлас и что-то такое поспрашивал об Иосифе для статьи в «Нью-Йорк таймс мэгэзин». Обычные дела: как познакомились? каким он был в молодости? его родители? можно ли считать его евреем? Мои незамысловатые ответы он потом добросовестно процитировал. Не знаю, чем уж я произвел такое неамериканское впечатление на Джеймса Атласа, но потом, разговаривая с Иосифом, он спросил, а не лучше бы было Лосеву остаться в Советском Союзе. «Так даже шутить не следует», — сказал Иосиф. (Это я прочитал в статье Атласа.) Отношение Иосифа к перемещению в Америку и вообще за границу, как и все у него, своеобразно. У интервьюеров это был, естественно, стандартный вопрос: как вам в Америке? И его ответ стал стандартным: Америка — это только продолжение пространства. Я бы никогда не мог так сказать. Для меня действительно существует граница. По одну сторону ее родное пространство, а по другую совсем другое. Одной из самых привлекательных сторон эмиграции для меня была именно новизна, незнакомость, странность, «иностранность» окружающего пространства. Мне всегда хотелось не упустить ни капли этой новизны, и даже теперь, прожив в Америке тридцать лет, я изредка испытываю радостное удивление: неужели это действительно я, своими глазами вижу эту чужую землю, вдыхаю незнакомые запахи, разговариваю с местными людьми на их языке? Уже в самом начале американской жизни я боялся, как бы не привыкнуть слишком скоро, не утратить этого приятно возбуждающего интереса к незнакомому миру. Однажды поздней осенью 76-го или зимой 77-го, то есть прожив в Штатах уже с полгода, я с необыкновенной остротой и восторгом испытал это чувство приключения. Кажется, это был первый раз, когда я должен был лететь куда-то по делам. Проффера пригласили выступить на конференции Американского союза гражданских свобод в Айова-Сити, а он сосватал на это дело меня. Перед рассветом я сидел на остановке, ждал автобуса в аэропорт. Было холодно и еще темно. Длинные американские машины еще не слишком густым потоком неслись по шоссе. А в небе были еще видны звезды и много быстро движущихся огоньков — самолеты. Ярко и неподвижно светились большие неоновые вывески магазинов. Этот мир яркого ночного света и почти бесшумного быстрого движения показался мне захватывающе чужим. Я захватил с собой несколько писем, на которые надо было ответить. И вот при свете уличного фонаря я стал писать Довлатову. Он тогда прицеливался к отъезду и просил рассказывать ему о жизни в Америке. И я постарался описать, подробнее, чем здесь, что я вижу и чувствую в этот предутренний час на окраине Энн-Арбора. Недели через четыре он прислал смешное письмо, сварливо выговаривал мне за ненужные сентименты. Писал, что его интересует не это, а «сколько стоят в Америке спортивные сумки из кожзаменителя». Если бы я умел описать странность нового для меня американского мира так наглядно и пристально, как это сделал Иосиф в стихотворениях «В озерном краю», «Осенний вечер в скромном городке…», в «Колыбельной Трескового мыса», небось не получил бы выговора от Довлатова. Но мое литературное дарование скромнее, а психика устойчивее. Иосиф в стрессовых ситуациях говорил, что у него «психика садится». Краснел, жадно выслушивал даже самые банальные утешения и советы, хватал рукой лоб и, более странным жестом, сжимал рукой нижнюю челюсть и норовил подвигать из стороны в сторону. Но психом он не стал. Для этого у него был слишком мощный ум. Он сам себя научил справляться со стрессами. Это была интеллектуальная, рациональная, аналитическая операция. Он смотрел на себя со стороны, как Горбунов на Горчакова или Туллий на Публия. Оценивал ситуацию. И принимал решение — что надо делать, чтобы не сорваться в истерику или депрессию. На суде в Ленинграде применил «дзен-буддистский» прием — снять проблему, дав ей имя и обессмыслив частым повторением этого имени («Бродскийбродскийбродскийбродский…»). При переезде в Америку он приказал себе думать: это только продолжение пространства. Вот еще какая тут между нами разница. Меня в определенный момент жизни непреодолимо потянуло туда, а Иосифу если когда и хотелось бежать, то оттуда. Нет, конечно, и мне невыносимо обрыдло жить там, где я жил, той жизнью, которой я жил. Все и началось с того, что я стал физически ощущать омертвелость нашего красивого города. Но вслед за этим навалилось то, что один старый литературовед называл «пушкинской тоской по загранице». Wohin, wohin, wo die Zitronen blühen!Не то чтобы обязательно Zitronen, но wohin. А Иосифа ведь в 72-м году выставили. В ту пору он был бы рад съездить за границу, но только съездить, не уезжать насовсем. Были у него, конечно, и моменты, когда ему хотелось свалить. Я имею в виду не инфантильный план угона самолета из Самарканда. Волков у него спросил, бывало ли у него острое желание убежать из России. Он сказал: «Да, когда в 1968 году советские войска вторглись в Чехословакию. Мне тогда, помню, хотелось бежать куда глаза глядят. Прежде всего от стыда. Оттого, что я принадлежу к державе, которая такие дела творит. Потому что худо-бедно, но часть ответственности всегда падает на гражданина этой державы». Я удивляюсь, может быть, в глубине души и завидую таким чувствам, но я их никогда не испытывал. Слово «держава» мне само по себе неприятно: кого держать? за что? Это слово ассоциируется у меня с Держимордой, с «держать и не пущать», с «держи его!» и полицейской трелью. Я подозреваю в заемных чувствах тех, кто подражает алкогольному басу актера Луспекаева: «За державу обидно». Актер был хороший, да вот держава сомнительна. Мне по душе не пудовый патриотизм, а легкая речь Карамзина: «Россия, торжествуй, сказал я, без меня!» Любовь Я ночевал в Нью-Йорке у Иосифа. Он был в отъезде. На рассвете меня разбудил телефон. Из трубки раздался жаркий шепот: «Ты что делаешь?» («What are you doing?») Я глуповато ответил: «Sleeping». («Сплю».) То, что стало дальше происходить в трубке, меня сильно смутило, и я положил ее на место мягко, с бессмысленной деликатностью. Я рассказал Иосифу об этом, когда он вернулся, он похмыкал и перевел разговор на другую тему. Вообще, я записываю это только потому, что, по-моему, — я знаю, что рассмешу многих общих знакомых, — Иосиф не был донжуаном. В правительстве Джимми Картера был такой несдержанный на язык секретарь по сельскому хозяйству, который однажды обидел всех католиков страны. По поводу тех ограничений на сексуальную свободу, которые проповедовал римский папа, он сказал: «Кто не играет, тот не устанавливает правил». Я тут сам немного в положении папы римского. Будучи всю жизнь примерным семьянином, что я понимаю в промискуитете? И все же я убежден, что при всех своих многочисленных романах и мимолетных связях Иосиф не был бабником в смысле при всяком удобном случае подъебнуться. Как-то из чисто социального любопытства я спросил, пользовался ли он хоть когда-нибудь услугами проституток, и еще до того, как он покачал головой, я понял, что задал глупый вопрос. Зачем? Он страшно нравился женщинам. Бывало, что спасался бегством из собственной квартиры от решительной дамы с чемоданом: «Я к вам пришла навеки поселиться…». Он приехал в Америку уже победившей сексуальной революции. Вокруг всегда было предостаточно молодых женщин, готовых разделить досуги русского поэта. Иные тут же описывали эти досуги в стихах и прозе. В 1976 году Профферы хохотали над рукописью французской славистки. Она прислала в «Ардис» свой интимный дневник. Акт любви, писала она, сопряжен для русского гения с мистическим экстазом. В высший момент он восклицает: «Бог!» — «Ох!» — сухо поправил Иосиф. На самом деле Иосиф не был бабником — он был влюбчив. Ляля Майерс, в течение многих лет друг и конфидантка Иосифа, говорила мне: «Он ведь на всех хотел жениться!» И правда, на годы, на день ли — он влюблялся. «Посмотри, какая она прелесть — тонкая кость! — передразнивала покойного друга Ляля и с женской беспощадностью добавляла: — Тонкая кость — ноги как у рояля!» До какого-то момента, пока я хотя бы в этом отношении не поумнел, я время от времени заводил с Иосифом разговор о достоинствах его новой (или старой) подруги, о том, как дивно бы преобразилась его жизнь, если бы он женился, зажил бы по-семейному. (Мне все они очень нравились.) Однажды, будучи особо серьезно настроен, он сказал, что это невозможно. Почему? Потому что проходит какое-то время и неизбежно из отношений улетучивается — поскольку лучшего слова найти было невозможно, он сказал: лиризм. А без этого все лишается смысла. (В одной черновой тетради у него есть набросок очень милого начала стихотворения, верлибром, о мимолетных подругах первых лет в Мичигане, воспоминание о них превращается в осенний пейзаж — голубизна крепдешина и шелка стала голубизной неба, рыжие волосы золотыми осенними листьями.) В конце лета 92-го года мы вернулись из Европы. Я нажал кнопку автоответчика и сразу же услышал звонкий, каким я его давно не слышал, ликующий голос Иосифа: «…звоню из глубины шведских руд…». Вскоре он позвонил опять и, ликуя, рассказал, что произошло: «Это такой праздник для зрения, для всех чувств… Ну, ужо увидите…».
Я абсолютно не согласен с теми, кто считает, что пик творчества Бродского приходится на 60-е годы, или начало 70-х, или 80-х. Он писал по-разному прекрасные вещи и тогда, и тогда, и тогда, но, если судить этого гения по законам, им самим для себя созданным, он писал все лучше и лучше и в последние три-четыре года жизни достиг умонепостижимого совершенства, и лиризм не покидал его до 28 января 1996 года.
Окончание следует
Источник: Openspace.ru
|
|
|
|
Лев Лосев. Про Иосифа. Часть 3 |
|
Лев Лосев. Про Иосифа. Часть 3
|
11:57 |
|
© Mikhail Lemkhin / Mikhail Lemkhin. Joseph Brodsky. Leningrad. Fragments. New York: Farrar, Straus & Giroux, 1998
Один завет Ахматовой, которому Бродский не последовал: «И никакого плюшевого детства». Детство, лоно семьи он описал взволнованно, любовно, с пристрастностью и
пристальностью, которую можно было бы назвать прустовской, если бы его описания не были еще и напряжены строгой дисциплиной лирического поэта. В отличие от любимого им Пруста, которому не хватает и нескольких сотен страниц, чтобы выстроить свой мир, свой миф о детстве, Бродский создает не менее содержательный и вместе с тем окончательный текст на нескольких десятках страниц — «В полутора комнатах», «Трофейное», «Путеводитель по переименованному городу». В общем-то можно объяснить, как это ему удается — потому что тонко соткана ткань мотивов, перекличка образов, потому что предложения, периоды, главки так ритмически организованы, что делают ненужным многословие. Все это можно, повторяю, объяснить, «проанализировать», но здесь академическим упражнениям не место — читатель, у которого есть вкус к таким вещам, проделает это и без моей помощи, а иной Богом посланный читатель все это чувствует и не нуждается в доказательствах. У Иосифа есть еще и лирический эпиграф к воспоминаниям — стихотворение «Дождь в августе». И стихи на смерть родителей — «Памяти отца: Австралия» и «Мысль о тебе удаляется, как разжалованная прислуга…», где эта вот первая строка — реминисценция из Пруста.
Конечно, было бы ошибкой читать воспоминания Иосифа, как «Детство» Толстого, как объективное, реалистическое воссоздание того, что было. Здесь правдивость иного рода — правдивое изложение личного мифа: не «так было», а «так помнится и чувствуется». Я приходил к Иосифу на Пестеля, поднимался по обшарпанной, но, по ленинградским понятиям, более или менее приличной лестнице на второй этаж. Дверь открывалась. Во тьму уходил коридор коммунальной квартиры, более многосемейной, стало быть, хуже, чем была наша на Можайской. Зато адрес у Бродских куда лучше, чем наш, в одном квартале от зловонного Обводного канала. Я входил в большую комнату, где были и буфет, и стол, и двуспальная родительская кровать, как было у нас. И так же, как у нас, через родителей нужно было проходить в маленькую комнату сына, только у меня была вся комната, а у Иосифа, как он описал, половинка. Иосиф успел побывать у меня еще на Можайской, но я у него начал бывать только после 63-го года, когда уже переехал в свою кооперативную квартиру. Наша с Ниной бетонно-блочная квартиренка на окраине поднимала нас в иную социальную категорию, и я с сочувствием взирал на жилище друга, которому приходилось жить в коммунальной тесноте под постоянным родительским надзором. (Жилье Иосифа могло восприниматься и по-другому. Генрих Сапгир вспоминает, что бывал у Бродских «в огромной зале с балконом», где пристанище Иосифа было «за колонной и шкафом». Я прочитал это и удивился: по масштабам советского жилья комната родителей была не маленькая, метров тридцать, но не огромный зал с колоннами! А потом подумал: ведь не просто же так Генриха называли поэтом «барачной школы». Я вспомнил, как очень давно, еще до того, как я познакомился с Сапгиром, кто-то — то ли Чудаков, то ли Рейн — рассказывал мне о московском поэте, который сколотил себе хибарку на краю городской свалки. Видно, и вправду в таких жилищах ютился Сапгир смолоду, что обычная изукрашенная лепниной комната в старой квартире показалaсь ему огромным залом.) Выбраться из «полутора комнат», найти временное пристанище было постоянной заботой Иосифа. Денег на то, чтобы снимать жилье, у него никогда не было. Знакомые то и дело пускали его пожить, когда сами уезжали. Он жил в Комарово на даче у Бергов. У Томашевских на канале Грибоедова, где произошел наш достопамятный ночной спор. У каких-то незнакомых мне знакомых в высотке возле Поклонной горы. Однажды даже в двух шагах от собственного дома, на улице Чайковского. Если не ошибаюсь, он сказал мне, что это ленинградское жилье дочери московской поэтессы Маргариты Алигер. Мы встретились у подъезда, ходили по Чайковского, по Фурштатской, по переулкам, и он читал только что написанные куски из «Исаака и Авраама». Дело было осенью 63-го. Стремление обрести хотя бы временную приватность подкреплялось еще и тем, что отношения с отцом были всегда напряженные. В общем-то тунеядцем еще до ленинградского суда считал Иосифа Александр Иванович. Вот когда власти не на шутку взялись за Иосифа, он встал грудью на защиту сына, а до того этот растяпа огорчал и раздражал отца. Иосиф со смехом рассказывал: мать наготовила им и уехала, они с отцом садятся обедать, Иосиф запускает поварешку в кастрюлю борща, начинает наливать себе, и тут отец вопит: «Идиот! Ты что делаешь?» Оказывается, задумчивый Иосиф наливает борщ, забыв поставить себе тарелку. Да и серьезные перепалки, видимо, вспыхивали часто. Так было с детства. В одном интервью, разговорившись о жизни с родителями больше, чем обычно, Иосиф сказал: «Я помню, как отец снимает свой флотский ремень и надвигается на меня — я, должно быть, натворил что-то ужасное, не помню что — где-то сзади вопит мать. <…> В школьном возрасте я был очень плохой и в этом смысле постоянно вызывал неудовольствие отца, чего он никогда не скрывал. Они ругали меня так, что это сделало меня нечувствительным ко всему последующему. Ничего из того, что впоследствии обрушило на меня государство, не могло с этим сравниться» *. Мне, думаю, и другим приятелям Иосифа, Александр Иванович казался довольно милым стариканом, любителем порассказывать о своих военных и прочих приключениях, не без прихвастывания, но занимательно. Юного Иосифа, похоже, раздражало, что отец — обыватель, лишенный духовных запросов. Он не любил отцовской болтовни и однажды, когда мы вышли на улицу, после того как Александр Иванович досказал мне какое-то свое маньчжурское приключение, в котором он сам оказался исключительным молодцом, Иосиф сказал мрачно: «Вегетирует». Я тогда впервые услышал этот глагол в таком применении. Среди неопубликованных вещей Иосифа есть небольшая абсурдистская пьеса «Дерево», где компания анонимных персонажей, вроде как служащих в советском учреждении, ведет свои банальные разговоры (в том числе и на философские темы), пока не срастается в дерево — материализованную метафору вегетации, прозябания, вместо духовной, интеллектуальной, творческой жизни. Cтихотворение об отце, «Фотограф среди кораблей», писалось уже в ссылке. Взрослея, Иосиф сумел увидеть отца с любовью, хотя и там не все благополучно: Фуражка, краб, горбатый нос, глаза, привыкшие к чужим изображеньям, и рот, чья речь уже давным-давно чуждается любых глубин душевных, — ты движешься в порту, формальный мир превознося невольно над пучиной любви, страстей, ревизии примет. Ты, сохранивший к старости своей почтенье к орденам, к заслугам, взираешь с уважением во тьму и, думая уже Бог весть о чем, проходишь среди дремлющих чудовищ и предъявляешь… Тут Иосифу, наверное, расхотелось предъявлять претензии отцу, и стихотворение осталось неоконченным. Окончательная разлука, эмиграция, окончательно отделила главное от неглавного. Главным была любовь, и вот об этой любви, соединявшей мать, отца и сына, Иосиф и писал впоследствии. Под его пером Александр Иванович и Мария Моисеевна стали тем, чем они, по существу, и были в его жизни — героями, божествами семейной любви, сакральными существами, способными превращаться в птиц и вообще жить после смерти. Забитое вещами, едва ли не захламленное жилье в коммуналке тоже вспоминается как сакральное пространство.
Громоздкий мещанский буфет преображается в некий нотрдам вещности, дешевая сувенирная гондола — выплывает много лет спустя из венецианского тумана. Как-то я зашел к Иосифу с сыном. Мите было тогда лет шесть-семь. Обычно в таких случаях он оставался в большой комнате с Марией Моисеевной и Александром Ивановичем, которые возились с ним, угощали сластями, пока я разговаривал с Иосифом в его закутке. На этот раз их не было дома, и Митя сидел с нами. Но не скучал: рассматривал бесчисленные пришпиленные к книжным полкам и стенам открытки, боксерские перчатки и фехтовальную маску, рапиру в углу, бронзовую пушечку и бронзового Наполеона на столе. Когда мы вышли на улицу, он с искренним восхищением сказал: «Какой Ося богатый!» Потом вздохнул грустно: «А жены у него нет».
Полностью воспоминания Льва Лосева «Про Иосифа» будут опубликованы в составе мемуарной книги Лосева «Меандр», выходящей в «Новом издательстве» ___________________ * Интервью, данное Д. М. Томасу (Quatro. 1981. December. № 24).
Источник: Openspace.ru
|
|
|
|
Неисцелимый Иосиф (Об Иосифе Бродском) |
|
Неисцелимый Иосиф
|
09:52 | ||
На самой широкой улице Венеции
Будем же отделять легенды от реальности. Интересно, что о схожести Венеции с его родным Петербургом Иосиф Бродский стал размышлять еще в молодости, задолго до того, как впервые посетил Венецию. Прочитав «Провинциальные забавы» французского писателя Анри де Ренье, переведенные на русский замечательным поэтом Михаилом Кузминым, где действие происходило в зимней Венеции, Бродский возмечтал об этом городе. Но в то же время понимал, что «человек, родившийся там, где я, легко узнавал в городе, возникавшем на этих страницах, Петербург, продленный в места с лучшей историей, не говоря уже о широте…». Он сразу же и навсегда соединил Петербург и зимнюю Венецию. «И я поклялся, что если смогу выбраться из родной империи, то первым делом поеду в Венецию, сниму комнату на первом этаже какого-нибудь палаццо, чтобы волны от проходящих лодок плескали в окно, напишу пару элегий, туша сигареты о сырой каменный пол, буду кашлять и пить и на исходе денег вместо билета на поезд куплю маленький браунинг и, не сходя с места, вышибу себе мозги, не сумев умереть в Венеции от естественных причин». Я с уважением отношусь к добросовестным литературоведам и краеведам, буквально по часам сверяющим его маршруты. Но не согласен в корне с их той или иной привязкой поэта к местности. Вот Иосиф Бродский завел своего друга Женю Рейна в дорогое кафе «Флориан», недалеко от площади Сан-Марко, попили хорошего кофе по 8 евро чашечка. И сразу же возникает легенда о любимом кафе Иосифа Бродского в Венеции. Конечно, он, как и положено, водил своих друзей в фешенебельное кафе, где, согласно легендам, пили кофе многие знаменитые писатели, но, насколько мне известно, не было это кафе его любимым. Да и постоянно питаться в нем было поэту не всегда по карману. Даже когда он стал, условно говоря, состоятельным человеком, стиль его жизни был лишен буржуазности и элитарности. Он был другим до последних дней своих. Мог быть замкнутым, неразговорчивым, нелюдимым, но он не был напыщенным снобом, останавливающимся в самых дорогих отелях и предпочитающим самые дорогие рестораны. Конечно, не во «Флориане» он обычно ел свою жареную рыбу, запивая ее своей любимой граппой. Во «Флориан» он водил изредка своих уважаемых гостей. Как обычно положено на Руси – для гостей самое дорогое. Еще об одном любимом заведении пишет Петр Вайль: «А последний адрес понравился лично мне больше других – харчевня «Маскарон», неподалеку от церкви Санта Мария Формоза. Там на простых деревянных столах бумажные скатерти, с потолка свисают лампочки на плетеных проводах, а в меню всего три-четыре блюда. Не хочешь – не ешь. Зато, если захочешь – не пожалеешь. Иосифу нравились эти непритязательность и отсутствие помпы, мне тоже». Это и есть его Венеция. Готовят вкусно и дешево, никаких туристов, местный люд. А дальше и начинаются восточные районы Венеции с проспектом Джузеппе Гарибальди. До Гарибальди редко какой турист доходит, нет там картинной классической Венеции, нет ни каналов бледно-алых, ни замков дожей, ни горбатых мостиков Риальто. Типичный петербургский проспект. Я читал рассерженные заметки какого-то знатока и Венеции, и Бродского, уверяющего, что ничего общего с Венецией у Петербурга нет и не за петербургскими пейзажами ездил туда Иосиф Бродский. Вот, уже в своих нобелевских чинах и званиях, он останавливается в роскошном отеле «Лондра» на Славянской набережной, там пишет свое прекрасное стихотворение «Сан-Пьетро» об одном из венецианских островков, который он обожал. Место «Лондры» очень удобное, рядом с его петербургскими проспектами. Но роскошь невообразимая, торжество швейцаров и лакеев полнейшее. И потому само написанное стихотворение «Сан-Пьетро» – о рабочем, рыбацком районе Венеции – противоречит всему этому напыщенному дорогостоящему отелю. Электричество Продолжает гореть в таверне, Плитняк мостовой отливает желтой Жареной рыбой… За сигаретами вышедший постоялец Возвращается через десять минут к себе По пробуравленному в тумане Его же туловищем туннелю… Зайди он в этот отель для олигархов просто один, без друзей и провожатых, его швейцар бы не пустил дальше передней. Не тот вид. Впрочем, Иосиф и не скрывает, остановился в этом отеле благодаря любезности «Выставки несогласных». Для несогласных с Россией всегда находятся большие деньги и на отели, и на приемы. На этом биеннале инакомыслия Иосиф Бродский познакомился и с Андреем Синявским, и с Александром Галичем, и со своим будущим другом Петром Вайлем. В свободное от «инакомыслия» время бродил по «петербургской» Венеции. Насколько я понимаю, в тот приезд «питерская» Венеция ему и открылась. Так что, когда гиды будут водить туристов по «Венеции Бродского», останавливая внимание туристов на таких палаццо, роскошных отелях или фешенебельных ресторанах, знайте: это не мир Иосифа Бродского. И не случайно в Америке больше всего на свете он обожал дешевенькие китайские ресторанчики. Там он чувствовал себя своим. Поэтом, бродягой, странником, пилигримом… Таким же он был и в Венеции. Поэтому понять Венецию Бродского можно, если бродить самому по неказистым районам, заселенным рабочим людом, заходить в непритязательные траттории среди кирпичных банальностей города. И на самом деле чувствуется даже некий питерский снобизм в привязанности к облупившейся штукатурке, к проглядывающим красным кирпичам. Он и в Венеции жил по своему питерскому образу и подобию. Когда он приезжал в Венецию сам по себе, без всяких конференций и выступлений, то и жил сам по себе, так, как считал нужным, бродил по зимним безлюдным улицам, ел в местных тратториях жареную рыбу, запивал вином или граппой. Лето – фестивали, туристы – это не его пора. «В любом случае летом бы я сюда не приехал и под дулом пистолета. Я плохо переношу жару; выбросы моторов и подмышек – еще хуже. Стада в шортах, особенно ржущие по-немецки, тоже действуют на нервы из-за неполноценности их анатомии по сравнению с колоннами, пилястрами и статуями, из-за того, что их подвижность и все, в чем она выражается, противопоставляют мраморной статике. Я, похоже, из тех, кто предпочитает текучести выбор, а камень – всегда выбор. Независимо от достоинств телосложения, в этом городе, на мой взгляд, тело стоит прикрывать одеждой – хотя бы потому, что оно движется. Возможно, одежда есть единственное доступное нам приближение к выбору, сделанному мрамором. Взгляд, видимо, крайний, но я северянин…» Ощущение такое, что он ездил в Венецию осознанно – доживать свою жизнь. В Америке он поневоле работал, преподавал, забывал про свою неисцелимость. В Венеции он не случайно написал свою «Набережную неисцелимых». Как считает его друг Роберт Морган: «Почему поэт назвал эссе «Набережной неисцелимых»? Рядом с набережной Дзаттере в свое время находилась «больница неисцелимых». Бродский сам был неизлечимо болен, и его постоянно преследовала мысль о неизбежности смерти…» Я с интересом прочел толковую книгу журналиста Юрия Лепского «В поисках Бродского». Мне в ней не хватало разве что глубины понимания тех или иных замыслов Бродского. Журналисту трудно отделить мелкое от главного в жизни поэта. Понять Венецию Бродского – это значит понять и весь путь жизни Бродского. Иосиф Бродский был однолюбом и в жизни, и в литературе. Он всю жизнь, до конца любил одну женщину – художницу Марину Басманову, всю жизнь любил один город – Петербург, и даже обстановку в своей американской квартире он сделал такую же, как в доме Мурузи на улице Пестеля, и вовсе не из-за каких-то фрейдистских психологических побуждений. Как он сам писал в стихах: «Я сижу у окна. За окном осина./ Я любил немногих. Однако – сильно…» Он был консерватор и в жизни, и в литературе. Ненавидевший всяческий авангард Приговых и Рубинштейнов. Для любого консерватора Венеция – то законченное совершенное произведение, которое, к счастью, никто не стремится модернизировать. Сегодня принято отрицать все, что любил сам Иосиф Бродский. К примеру, тот же Юрий Лепский охотно повторяет все либеральные байки о том, что любовь Бродского к Марине Басмановой закончилась рано и инициалы над стихами «М.Б.» скорее были его графическим символом, неким иероглифом. Люди, знающие и Иосифа, и Марину, посмеиваются над всем этим бредом, но нежелание некой клаки, окружившей Бродского после смерти, видеть в М.Б. его Беатриче, его Лауру, явно выпирает наружу. Впрочем, нынешние фанаты Бродского и к вдове Марии Соццани, из русского дворянского рода Мальцевых, тоже относятся сдержанно. Хотя несомненна схожесть двух женских типов. Мария Соццани во многом напоминает молодую Марину Басманову. Вот так и во всех городах он с удовольствием прочитывал питерское начало. Во всех своих квартирах искал привычную питерскую обстановку. Типичный житейский консерватор. Балтийское начало. Может, это неисцелимое однолюбство его и погубило? Мистика всегда сопровождала Иосифа Бродского. Спрашивается, зачем он с друзьями отправился осматривать «Остров мертвых»? Выискивал себе место для похорон? Но до смерти было еще достаточно времени. «Ночь была холодная, лунная, тихая. В гондоле нас было пятеро, включая ее владельца, местного инженера, который и греб вместе со своей подругой. Мы виляли и петляли, как угорь, по молчаливому городу, нависшему над нами, пещеристому и пустому, похожему в этот поздний час на широкий, более или менее прямоугольный коралловый риф или на анфиладу необитаемых гротов. Это было необычное ощущение: двигаться по тому, поверх чего привык смотреть, – по каналам; как будто прибавилось еще одно измерение. Наконец мы выскользнули в Лагуну и взяли курс к «Острову», мертвых, к Сан-Микеле. Луна, исключительно высокая, словно какое-то умопомрачительно высокое «си», перечеркнутая нотной линейкой облака, почти не освещала водную гладь, и гондола шла абсолютно беззвучно. Было что-то явно эротическое в беззвучном и бесследном ходе ее упругого тела по воде – похожем на скольжение руки по гладкой коже того, кого любишь. Эротическое – из-за отсутствия последствий, из-за бесконечности и почти полной неподвижности кожи, из-за абстрактности ласки. Из-за нас гондола, наверно, стала чуть тяжелее, и вода на миг раздавалась под нами лишь затем, чтобы сразу сомкнуться. И потом, движимая мужчиной и женщиной, гондола не была даже мужественной. В сущности, речь шла об эротизме не полов, а стихий, об идеальном союзе их одинаково лакированных поверхностей…» Даже на кладбище он думал скорее об эротизме, чем о похоронах своих. Но выбор как бы уже был сделан. Впрочем, то же самое могу сказать и о его мистической встрече с вдовой Эзры Паунда, его неоднократном упоминании об Ольге Радж, вдове Эзры Паунда, в своих эссе. Он как бы заранее налаживал связь со своими соседями по кладбищу Сан-Микеле. Много мифов ходит о его мнимом завещании, где и как похоронить. Никакого завещания никогда не было. Это была лишь воля вдовы поэта Марии Соццани. Во-первых, Венеция расположена между Россией, его Отечеством (как всегда называл свою родину Бродский), и Америкой, всем удобно добираться, во-вторых, это была родина Марии. Так ей было удобно по жизни. К тому же отдавать тело в Петербург, это значило – отдавать навсегда Иосифа сопернице Марине Басмановой? Я не думаю, что Мария так уж жаждала с ней познакомиться. За Мариной остались знаменитые любовные стихи поэта к «М.Б.», за Марией – могила поэта в Венеции. Как мне рассказывала Мария на нашей встрече в Милане, в Америке она не прижилась и сразу же после смерти Иосифа Бродского решила вернуться в Италию. Поэтому и мужа решила похоронить в Венеции. Не скрывает, что это ее решение. Мария обещала ему, что никогда не будет давать интервью и писать мемуаров. Марию искренне радует, что поэзию Бродского не забывают и на могилу приходит много русских. Она и себя считает русской, хотя очень любит своего отца-итальянца. Работает в крупном итальянском издательстве «Адельфи» редактором, иногда переводит. Очень ценит поэзию Юрия Кузнецова. Мария посоветовала мне написать статью о параллелях между поэзией Бродского и Кузнецова. «Уверена, что это будет хорошая статья», – сказала она. Изумительная, изящная и очаровательная женщина из древнего дворянского рода Мальцевых. Прелестная русская женщина, и какая древняя русская порода в ней видна… И в то же время явная схожесть с Мариной Басмановой. Продолжение одной любви. Не так давно Станислав Куняев в своей статье о стихах Иосифа Бродского и Николая Рубцова обмолвился: мол, в отличие от Рубцова Иосиф Бродский был похоронен «на шикарном кладбище». Как-то неудобно мерить поэтов не стихами, а кладбищами, но к тому же Станислав Куняев, не бывавший никогда на могиле Бродского, явно ошибся. Я был на могиле и Николая Рубцова с замечательным надгробьем Вячеслава Клыкова, и на могиле Бродского. Даже сами могилы в чем-то схожи. И предельно скромные. И всегда в цветах. К тому же Станислав, не знавший подробностей, явно попал впросак. Сам Куняев не был на похоронах Рубцова, откуда ему знать о пышности похорон? Вот взял бы и пробил со всем своим могуществом захоронение Николая Рубцова рядом с могилой другого великого русского поэта – Батюшкова. У Иосифа же явно сама судьба решала все вопросы. В том числе и соседство с другим великим поэтом.
Когда вдова поэта решила его похоронить в Венеции на «острове мертвых», на кладбище Сан-Микеле, встал вопрос, где конкретно. Католики и сейчас куда большие консерваторы, нежели русские. На католическое кладбище некатолику никогда не попасть, будь ты трижды лауреатом Нобелевской премии. Все упокоены согласно вере своей. Католики занимают господствующее положение. На православном греческом кладбище – Игорь Стравинский, Сергей Дягилев; евреи – на еврейском. Насколько я знаю, он еще при жизни, как вспоминает Илья Кутик, купил себе место на ужасном нью-йоркском кладбище. Предчувствовал скорую смерть. Написал всем друзьям письма, где просил до 2020 года ничего не рассказывать о его личной жизни. Кроме его жены Марии и его возлюбленной Марины, больше никто не выполнил его просьбу. Когда его решили перезахоронить в Сан-Микеле, гроб из Америки доставили на самолете. На «Остров мертвых» его тело из Венеции довезли на гондолах. Точно так же, как относительно недавно он сам добирался до этого острова. Мне рассказывали, что вначале хотели похоронить Иосифа Бродского на православном кладбище, между Дягилевым и Стравинским. Но Русская православная церковь в Венеции не дала согласия, так как не было предоставлено никаких доказательств, что поэт был православным. (Я считаю, что его крестили в детстве в Череповце, ищу доказательства.) Лишь на евангелическом участке пускают хоронить всех инаковерующих, на так называемое бывшее «позорное кладбище», где хоронили раньше актеров, атеистов, коммунистов и прочих сомнительных личностей. Итальянцы и в наши дни не терпят никакой «политкорректности». Даже всемирно известный глава Коммунистической партии Италии похоронен на «позорном кладбище». Правда, сейчас его уже деликатно не называют «позорным». Там нашли место и наш Иосиф Бродский, и фашист Эзра Паунд, великий американский поэт. Удивительно, но смерть свела их вместе, могилы Паунда и Бродского почти рядом. Думаю, время от времени их души собираются там, под землей, и ведут бесконечные разговоры о поэзии. И еще одна деталь. Пишут, что президент Ельцин отправил на похороны Бродского чуть ли не шесть кубометров желтых роз. Михаил Барышников и его друзья отнесли все эти ельцинские розы до единой на могилу Эзры Паунда. Об этом факте у нас до сих пор молчат. Не было ни единого цветка на похоронах поэта от ельцинской власти. Не знаю, был ли рад этим желтым ельцинским розам Эзра Паунд. В одном из редких интервью польской газете «Выборча» Мария Соццани говорит: «Родителей уже не было в живых, страна была другой, вот он и не хотел появляться как некая дива, когда у людей было много больших забот. Его жизнь шла в одном направлении, а возвращения всегда трудны. Если бы пришлось переезжать, мы поехали бы в Италию. Мы даже об этом говорили – он получил бы работу в Перудже, в университете для иностранцев, а там было бы видно. Но это были только мечты… Идею о похоронах в Венеции высказал один из его друзей. Это город, который, не считая Санкт-Петербурга, Иосиф любил больше всего. Кроме того, рассуждая эгоистически, Италия – моя страна, поэтому было лучше, чтобы мой муж там и был похоронен. Похоронить его в Венеции было проще, чем в других городах, например, в моем родном городе Компиньяно около Лукки. Венеция ближе к России и является более доступным городом. Но все это вовсе не означает, что он был безразличен или враждебен по отношению к России. Он вообще очень редко был безразличен в отношении чего бы то ни было (смеется). Он очень внимательно следил за событиями в России – прежде всего в области литературы. Получал множество писем, люди присылали ему свои стихи. Был в восторге от того, как много там поэтов, – впрочем, у многих в стихах чувствовалось его влияние, что, с одной стороны, приносило ему большое удовлетворение, но и удивляло. Очень переживал в связи с войной в Чечне, как и с войной в Югославии…» Неисцелимая любовь к немногим и немногому и удерживала его, на мой взгляд, какой-то период от смерти. И все-таки. Недописал. Недолюбил. Недоисцелился. Зато вновь приблизил ко всем любителям русской поэзии божественную Венецию. Исчтоник: Независимая Газета
|
|||
|
|
Бенгт Янгфельдт. Язык есть Бог (Об Иосифе Бродском) |
|
Бенгт Янгфельдт. Язык есть Бог
|
10:17 |
|
|
|
|
Возвращаюсь к прошлым публикациям... Чудь... |
|
|
