В чём истина?

Когда после многих лет, проведенных в Шаолиньской обители, Бодхидхарма решил покинуть Поднебесную, он перед уходом собрал вокруг лучших учеников, дабы выяснить: что же они поняли, учась у него?
Первый ученик сказал:
- Истина находится вне "да" и "нет"; утверждение или отрицание - лишь путь для истины.
Учитель кивнул и ответил:
- У тебя моя кожа.
Второй ученик сказал:
- Истина подобна взгляду подвижника Ананды на Землю Будды - он увидел ее однажды и навеки.
Учитель кивнул и ответил:
- У тебя моя плоть.
Третий ученик сказал:
- Истина лежит вне вещей и реальности, ибо они лишь затемняют ее. Лишь дух есть подлинная истина и реальность.
Учитель кивнул и ответил:
- У тебя мои кости.
И наконец последний ученик поклонился Бодхидхарме, улыбнулся и промолчал.
Учитель улыбнулся в ответ и сказал:
- У тебя моя суть. 

Александр Блок

Принявший мир, как звонкий дар   Из книги судеб. Александр Александрович Блок (1880 – 1921) – великий русский поэт. Родился в Санкт-Петербурге в высококультурной семье (отец – профессор, мать – писательница). Блок получил образование в Петербургском университете, где учился на историко-филологическом факультете. Одно время Александр Блок занимался актёрским мастерством, стремясь покорить сцену. В 1903 году женится на Л. Д. Менделеевой. В следующем году были впервые напечатаны стихи, вышедшие в сборнике под названием «Стихи о прекрасной даме». Во время революции Блок не эмигрировал, стал работать в издательстве города Петрограда. Революционные события в Петербурге нашли отражение в стихотворениях, поэмах («Двенадцать»), статьях. Творчество Блока разнообразно и многовекторно, оно отражает срез эпохи, в которой жил поэт.   * * *   Печальная доля – так сложно, Так трудно и празднично жить, И стать достояньем доцента, И критиков новых плодить... Александр Блок   О, мой демон с лазоревым бантом, жил ты вольно, но трудно почил. Долго был ты моим консультантом и серьёзно меня обучил.   Но профессор Замойский-Демидов рассказал нам подробно о том, что подкрасил ты комплекс эдипов материнским больным молоком.   Как ты гнал лихача пожилого белой ночью, над Невкой летя. Как безумного, полуживого Люба с Борей любили тебя.   Как рыдал ты в мятеж ошалелый, возведённый, что храм на крови, как носил ты сюртук порыжелый и снега разгребал на пари.   И пока тебя не закопали, всё играл ты заглавную роль, – точно чёрную розу в бокале, принимал за судьбу алкоголь.   О, любовник из жгучих и лживых, ты со мною, покуда живу, в кабаках, в переулках, в извивах, в электрическом сне наяву.   Евгений Рейн   * * *   Пред ликом Родины суровой Я закачаюсь на кресте… Александр Блок   Август. Звук лежит, как лист, искомкан. Землю мнёт подкованный сапог. Петроград. В пыли и хламе комнат Умирает Александр Блок.   А ведь было. Сладко скрипка ныла... В ожиданье страшных перемен Не тебе ли к ночи подарила Розу кареглазая Кармен?   Коломбина спутала все роли, Запил безнадёжно Арлекин У Прекрасной Дамы на гастролях... Жаль, что умер... Хоть чужой, но сын.   Пой, Пьеро, чтоб сердцу было жальче! Лют наган и холод – по ногам. Господи! Когда же «Балаганчик» Превратился в этот балаган?   Ветер рвёт плакаты. И в столице – Пыль в глаза, как к пестику пыльца. И встаёт степная кобылица На дыбы у Зимнего дворца.   Вот и всё. И тишина над миром. Леденеют мёртвые уста, И ведут двенадцать конвоиров На расстрел пленённого Христа.   Залп беззвучен. Косо небо треснет, Марк сверкнёт наколкой на руке. Иоанн георгиевский крестик К вечеру заложит в кабаке.   Борис  Юдин Прорывы к Высшему Знанию 1880-й стал годом рождения будущего поэта Александра Александровича Блока. Это произошло 16 (28 н.ст.) ноября в доме деда поэта, ректора Петербургского университета, Андрея Николаевича Бекетова. Мать, дочь ректора, Александра Андреевна, детская писательница и переводчица, а отец – Александр Львович Блок, профессор Варшавского университета, юрист и философ. Стоит отметить, что не менее известной в литературных кругах была и бабушка, Елизавета Григорьевна, талантливая переводчица. Естественно, что среда, в которой рос Александр, не могла не повлиять на его формирование. Но это мне стало понятно уже много позже, когда я не только с головой окунулся в творчество Блока, но и начал знакомиться со средой, окружавшей поэта с ранних лет жизни. Я не буду писать о тех временах, в которых росло моё поколение. Как говорят, об этом не рассказывал только ленивый. Но, несмотря на удушающую атмосферу царившего тогда «соцреализма», с юных лет меня влекло творчество. И в чём только я себя не пробовал! В поэзии и драматургии, живописи и актёрстве, чеканке и резьбе по дереву, фотографии и дизайне… Конечно же, самые первые попытки в творчестве были связаны с поэзией, которая дурманила голову с детства. Читая Пушкина, Лермонтова, Маяковского, поражался лёгкости, с которой вились узоры слов и образов, пытался сам воспроизвести что-то подобное, но не получалось даже приблизиться ни по форме, ни по содержанию. Но когда поэзия Александра Блока, как тайфун, ворвалась в мою жизнь, то на многие годы я погрузился в мир ритмов и образов, доселе не ведомых. А поэтому, забросив все свои жалкие пародии на поэзию в дальний ящик стола, долго не возвращался к ним, а увлечённо воссоздавал зрительные образы блоковских стихов, читая и перечитывая, а порой и медитируя на их основе. Следует сказать: то, что возникало на моих графических листах, было бы некорректно называть иллюстрациями в общепринятом смысле. Скорее, это – образы, выхваченные подсознанием во время проникновения в мир Поэзии, так как Александр Блок – это Мир, бесконечный и неизведанный, а путь по нему наполнен неожиданностями не меньшими, чем во время путешествия по неведомым землям. В поэзии Блока – бесконечное число уровней, и каждый человек воспринимает в ней своё. Она почти абсолютна, и это ощущение возникает сразу же, как только начинаешь читать его стихи. Когда же впервые прочтешь их вслух, то начинаешь ощущать вибрации Космоса. Его Поэзия живет сама по себе в пространстве, как какое-то неизвестное энергетическое поле, существующее невидимо, но влияющее своей мощной напряжённостью на духовное состояние не столько человечества, сколько Мира. Невольно зарождается подозрение, что она существовала и до Блока, а он её только материализовал в стихах. И вообще, по большему счёту, стихи – это всего лишь эхо Поэзии, косвенное свидетельство присутствия, потому что она не вмещается в одних словах – это и звук, и ритм, и что-то ещё невыразимое, переворачивающее сознание и чувства. Попробуйте, перескажите содержание стихов Блока своими словами. Не получается?! Попытайтесь их проанализировать – бледно, мёртво... Рабиндранат Тагор предупреждал, что анализировать Поэзию – это то же, что изучать полёт птицы, препарируя её. Точнее не скажешь! Образы Поэзии Блока можно ощутить, почувствовать, увидеть, услышать... Но не понять, они не поддаются логике, а при соприкосновении с ней тают, исчезают. На Востоке всегда говорили: познание интуитивно. Как мы понимаем, Мудрецы имели в виду Путь к Высшему Знанию. Александр Блок шел к Высшему Знанию, и стихи – это вехи его Пути. Итак, работая над воссозданием образов блоковской поэзии, часто задавал себе вопрос: а в какой степени стихи отражали реальный мир поэта? И возникала загадка за загадкой. Прежде всего, жизнь Блока небогата какими-либо внешними событиями. И это жизнь человека, прошедшая в Петербурге, городе трёх революций! Однако ни в одной из них он, по сути, не принимал участия, а бродил по городу, посещал театры и рестораны, схлёстывался с друзьями в спорах на вечные интеллигентские темы, волочился за актрисами и слагал стихи. Романтические события явно избегали поэта: дважды он должен был драться на дуэли, но каждый раз всё заканчивалось миром, цензорам он был безразличен, а полиция не только не охотилась за ним, но и вряд ли догадывалась о его существовании, поскольку интеллигент Блок вёл себя в обществе безупречно, а стихи его не содержали крамолы и угрозы существующему строю. И всё же у меня зародилась мысль, что эпохально не только творчество Блока, но жизнь его сама по себе и есть эпоха, эпоха Серебряного Века русской поэзии, с началом которой он родился и с ней ушёл – поэт, сумевший заглянуть в свою душу и выразить всё это в стихах, отразивших его служение этике Божественного устройства мира.   Юрий Топунов   Июнь-сентябрь 2011   Иллюстрации: портрет Александра Блока работы Константина Сомова (1907); фотография поэта (1916); иллюстрация Юрия Топунова к поэме «Двенадцать»; портрет автора эссе Юрия Топунова.   «45»: В подборке стихов Александра Александровича Блока, публикуемой нашим альманахом сегодня, использованы иллюстрации Юрия Топунова.

Один, или вдвоём в Париже

Маяковский был мужчиной неотразимого сексуального обаяния. По крайней мере, в глазах Татьяны Яковлевой, с которой он познакомился в Париже. Там она поначалу работала в фотоагентстве, позируя для модных журналов
Лиля Брик с 1915 года была единственной музой поэта – пока Маяковский не посвятил два стихотворения Татьяне Яковлевой

Французская любовь Маяковского: кто помешал ему сделать шаг, способный изменить весь ход его жизни?

Тревожной зимой 1928-1929 года в салонах московского демибомонда, который сейчас называется «светской тусовкой» и существует ровно с той же целью, что и тогда, – дабы кумиры публики не отбились от рук, – говорили в основном о двух предметах. Об иномарке, которую Владимир Маяковский привёз из Парижа, и о том, что оттуда же он скоро привезёт невесту-«белоэмигрантку». По тем скудным временам иностранная малолитражка, которой обзавелся Маяковский, была то же самое, что белокаменный дворец на Лазурном берегу сегодня – знак несомненного благополучия и благоволения властей.
Обеим обновкам, машине и даме сердца, поэт посвятил стихи.
Довольно я шлепал,
дохл
да тих,
на разных
кобылах-выдрах.
Теперь
забензинено
шесть лошадих
в моих
четырёх цилиндрах.
Технически точная спецификация: именно четыре цилиндра, именно шесть лошадиных сил было у модели 1925 года Renault NN – «серого реношки». Машину велела ему купить Лиля Юрьевна Брик, которой посвящена практически вся любовная лирика Маяковского. «Очень хочется автомобильчик, – писала она ему перед поездкой. – Привези, пожалуйста! Мы много думали о том – какой. И решили – лучше всех Фордик».
Возвращаясь в Москву, Маяковский загодя написал «Ответ на будущие сплетни»:
Не избежать мне
сплетни дрянной.
Ну что ж,
простите, пожалуйста,
что я
из Парижа
привёз «рено»,
а не духи
и не галстук.
Вот про духи и галстуки покривил душой Владимир Владимирович. «Я постепенно одеваюсь... – писал он из Парижа своей московской музе, – и даже натёр мозоли от примерок... Духи послал; если дойдёт в целости, буду таковые высылать постепенно». А вот ему от неё: «Рейтузы розовые 3 пары, рейтузы чёрные 3 пары, чулки дорогие, иначе быстро порвутся... Духи Rue de la Paix, пудра Hоubigant и вообще много разных... Бусы, если ещё в моде, зелёные. Платье пёстрое, красивое, из крепжоржета, и ещё одно, можно с большим вырезом для встречи Нового года...» «Спасибо за духи и карандашики. Если будешь слать ещё, то Parfum Inconnu Houbigant’a. Целую всю твою щенячью морду. Лиля».
Он и умер в парижской рубахе. И в гробу лежал в рыжих парижских кованых железом башмаках, воспетых Мариной Цветаевой:
В сапогах – двустопная жилплощадь,
Чтоб не вмешивался жилотдел –
В сапогах, в которых, понаморщась,
Гору нёс – и брал – и клял – и пел...
(По наивности Марина Ивановна, писавшая этот реквием в Савойе и составившая представление о картине похорон по газетным отчётам, решила, что обувь на покойнике отечественного производства: «На донбассовских, небось, гвоздях...»)
Ещё точнее, чем описание машины, было описание парижской пассии. Никогда не укрывавшийся за псевдонимами, Маяковский и её назвал настоящим именем – Татьяна Яковлева. На бумаге адресованное ей стихотворное письмо опубликовано было лишь в 1956 году, да и то в Америке, в недоступном советским читателям журнале. Однако Маяковский читал его в компаниях, и весть о заграничном романе поэта будоражила тусовку не меньше заграничного автомобиля, в устах завистливой молвы превратившегося в «роллс-ройс».
Лиля Брик сделала всё, чтобы вытравить память о Татьяне Яковлевой, в чём встречала полное понимание советского агитпропа: у певца Октябрьской революции не должно было быть возлюбленной в буржуазном Париже. Между тем в её судьбе столь ярко и причудливо отразилась немыслимая эпоха, в которую ей довелось родиться, что, право же, она заслуживала бы отдельного рассказа, даже если бы в её жизни и не было краткого романа с поэтом.

Потомок Чингисхана
Она всерьёз считала себя потомком Чингисхана и числила среди своих предков Кублай-хана, Тимура и Бабура. Спорить с этим невозможно. Чингисхан так Чингисхан. Генеалогия – наука, с лёгкостью доказывающая, что все люди – братья. Гораздо с большей достоверностью можно назвать деда Татьяны по материнской линии, танцовщика, а одно время и директора балетной труппы Мариинского императорского театра Николая Сергеевича Аистова. Особо пышных лавров как солист он не снискал, но пользовался спросом как артист миманса, то есть тот, кто сам не танцует, но создает антураж; его коньком была роль герцога в «Жизели»: у Николая Сергеевича была осанистая повадка и умение производить плавные повелительные жесты. Его дочь Любовь Николаевна была барышней элегантной и кокетливой. В 1904 году она вышла замуж за Алексея Евгеньевича Яковлева – архитектора, чьей специальностью были театральные здания. В 1913-м, когда Татьяне было семь лет от роду, проект её отца выиграл конкурс на сооружение театра в Пензе. Туда со скарбом, прислугой и гувернанткой-немкой и перебралось семейство.
Алексей Евгеньевич был личностью неординарной, энтузиастом научно-технического прогресса, автомобилистом и авиатором. В 1914 году он купил аэроплан, назвал его Mademoiselle и стал рассекать на невиданном аппарате небесные просторы в пензенских окрестностях, чем навлёк на себя неудовольствие местных крестьян, жаловавшихся начальству, что отчаянный лётчик пугает коров на пастбищах, отчего у них скисает молоко. Однако брак вскоре распался. Любовь Николаевна с двумя дочерьми на руках вышла замуж за процветающего фармацевта Василия Кирилловича Бартмера, который после революции разорился до нитки, а в 1921 году умер от туберкулёза. Любовь Николаевна перебивалась из куля в рогожу – она открыла школу танцев. Квартиру уплотнили, оставив бывшей владелице одну комнату. Фамильной мебелью, как повсюду тогда в России, топили, чтобы не околеть зимой, печку, а что уцелело, продавалось вместе с постельным бельём и столовым серебром на толкучем рынке. В 14 лет у Тани обнаружился неожиданный талант: она сотнями строк запоминала стихи и стала зарабатывать свою толику пропитания, стоя на перекрёстке оживлённых улиц и декламируя на потеху прохожим Пушкина, Блока, Лермонтова и Маяковского.
В 1922 году мать в третий раз вышла замуж, а у Тани открылся туберкулёз – не исключено, что она заразилась от покойного отчима. Доктора советовали, если есть хоть малейшая возможность, ехать в Европу. Хотя в Париже к тому времени осели близкие родственники по отцовской линии – бабушка, дядя и тётка, – выезд из Советского Союза был делом в высшей степени сложным. Но у родственников были связи; бумаги для Татьяны оформлял могучий и влиятельный промышленник Андре Ситроен. В 1925 году 19-летняя Таня приехала в Париж – из вагона на перрон сошла «прелестная немытая дикарка», как выразился один из встречавших.
Что значило для юной пензенской провинциалки, измученной ежедневной борьбой за кусок хлеба, оказаться в одном из величайших городов мира в комфорте и неге? Об этом лучше всего говорит её письмо матери. Таня пишет, что поселили её у бабушки в квартире на Монмартре, что в квартире есть ванная комната, а в ней из крана течёт горячая вода, а на кухне стоит чудесная газовая плита, а ещё там есть телефон и окна от пола до потолка, в которые видно Эйфелеву башню, а бабушка приносит внучке какао в постель и не разрешает подыматься раньше 11 часов. Это был просто рай, сказочный подарок судьбы.
Парижская родня Тани существовала отнюдь не на обочине общества. Её дядя Александр (Саша) Яковлев был блистательным художником, путешественником и неутомимым донжуаном, обеспечившим себе финансовую независимость и прочный социальный статус. Он помог перебраться во Францию своим матери и сестре из Константинополя, куда обе эвакуировались вместе с остатками Белой армии (муж сестры, офицер, был убит матросами в Кронштадте). Сестра Александра, Сандра Яковлефф, тётка Татьяны, стала певицей, солисткой парижской Оперы и как раз в 1925 году, за несколько месяцев до приезда племянницы, дебютировала в заглавной партии в «Аиде».
Неустанными заботами родственников туберкулёз отступил. Было бы большим преувеличением сказать, что юная русская красавица покорила Париж с первого шага. Там и не таких видали. Пусть даже алмаз идеально чистой воды – он тем более нуждается в огранке и полировке. Дядя Саша взял опеку над «немытой дикаркой» – именно он так назвал Таню. Как профессор Хигинс Элизу Дулитл, он учил её правильно говорить и держаться за столом, водил в музеи, дал понятие об истории европейской живописи и архитектуры, заставлял читать Стендаля и Бальзака, прививал вкус, а когда его посев дал первые всходы, пристроил в рекламное фотоагентство – Татьяна позировала в мехах, ювелирных украшениях и нижнем белье для журналов мод. В 21 год она закончила парижскую Ecole de Couture, примерно равнозначную московскому Строгановскому училищу, и нашла себе занятие по специальности, способное худо-бедно прокормить её, – она стала шляпницей, дизайнером дамских шляп, фасоны которых часто рождались в её воображении после созерцания полотен Кранаха и Вермеера. Постепенно она вошла в парижский артистический круг, стала водить компанию с Сергеем Прокофьевым, Жаном Кокто и Марком Шагалом. Вместе с тем в письмах матери она жалуется на невыносимую скуку парижского «света» и своё одиночество.
Именно в этот момент она и познакомилась с Маяковским.

Вол и Таник
У Михаила Зощенко есть рассказ «Западня», в котором выведен пролетарский поэт, отправившийся в Европу «для ознакомления с буржуазной культурой и для пополнения недостающего гардероба»: «Ну, конечно, говорит, – громадный кризис, безработица, противоречия на каждом шагу. Продуктов и промтоваров очень много, но купить не на что». Трудно не увидеть в рассказе пародию на заграничные впечатления Маяковского, который в стихах вскрывал противоречия «города контрастов».
В сущности, «Стихи о советском паспорте» следовало бы назвать «Стихи о советском загранпаспорте». Не только потому, что это следует из самой описанной ситуации, но и потому, что внутренних общегражданских паспортов в год написания стихотворения – 1929 – в Советском Союзе ещё не было. Постановление ЦИК и СНК СССР о введении единой паспортной системы было издано лишь в декабре 1932 года. Маяковский, несомненно, дорожил своим выездным статусом, это была привилегия очень немногих; вспомним, как рвался за границу Михаил Булгаков, но так и не получил разрешения. Как в своё время Пушкин. Сегодняшним молодым людям этого не понять. Они не помнят, что было время, когда из страны за границу выпускали лишь лояльных граждан, что для отца перестройки Михаила Горбачева «закон о выезде» был едва ли не последним бастионом в борьбе за полномочия верховной власти.
Впервые Маяковский поехал за границу в 1922 году, сразу же после благожелательного отзыва Ленина о стихотворении «Прозаседавшиеся». В Париж он влюбился с первого взгляда. Трудно судить о степени искренности стихов и фельетонов, обличающих буржуазную действительность и сатирически изображающих русскую эмиграцию. Художник Юрий Анненков, встречавшийся в Париже с Маяковским и саркастически прокомментировавший его парижский цикл, считал эти сочинения данью за возможность ездить за рубеж. И утверждал, что знаменитые строки «я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли – Москва» таят в себе двойной смысл: мол, поэт подразумевал, что Москва приказывает ему вернуться, чего он никогда не сделал бы по доброй воле.
Осенью 1928 года (Маяковский приехал в Париж 15 октября из Берлина) его переводчиком и гидом, как и прежде, была младшая сестра Лили Брик Эльза Триоле (в парижском цикле нашлось место и для неё: «...со мной переводчица-дура щебечет бантиком-ротиком»). Если за публичным поведением Маяковского приглядывали сотрудники посольства, то Эльза по поручению сестры бдительно следила за его частной жизнью. Как раз в этот визит и у тех, и у других были основания для беспокойства: в Ницце отдыхала американка Элли Джонс со своей двухгодовалой дочерью, которую она зачала и родила от Маяковского во время его пребывания в США. Она привезла дочь специально, чтобы показать её Маяковскому. Маяковский отправился в Ниццу один. Эльзой и Лилей овладела сильнейшая тревога. Ещё не зная, что свидание прошло неудачно, они решили подстраховаться, отвлечь его от Элли Джонс романом с другой дамой. На роль этой приманки Эльза и выбрала Татьяну Яковлеву.
«Татьяна, – пишет Триоле в своих воспоминаниях, – была в полном цвету, ей было всего двадцать с лишним лет, высокая, длинноногая, с яркими жёлтыми волосами, довольно накрашенная... В ней была молодая удаль, бьющая через край жизнеутверждённость, разговаривала она, захлебываясь, плавала, играла в теннис, вела счёт поклонникам...» И ещё: «...годы, проведённые в эмиграции, слиняли на неё снобизмом, тягой к хорошему обществу, комфортабельному браку. Она пользовалась успехом, французы падки на рассказы эмигрантов о пережитом, для них каждая красивая русская женщина-эмигрантка в некотором роде Мария-Антуанетта...»
По словам Эльзы, она познакомила Татьяну с Маяковским «для смеха», а кроме того потому, что у неё бурно развивался собственный роман, с писателем Луи Арагоном, и ей было недосуг сопровождать московского гостя. Операция была разработана блестяще: узнав, что в день возвращения В.В. из Ниццы, 25 октября, Татьяна должна посетить известного парижского терапевта, Эльза записала Маяковского на приём к тому же доктору на тот же день и час. В приёмной врача и произошла первая встреча. Маяковский, по словам Яковлевой, был сражён любовью наповал. Он отвёз её домой на такси, закутав её колени своим пальто, и на лестничной клетке перед дверью бабушкиной квартиры будто бы на коленях объяснился в любви.
Татьяна была потрясена. В письме к матери она называет его «абсолютным джентльменом», а дочери впоследствии говорила, что Маяковский был мужчиной неотразимого сексуального обаяния. Впрочем, никакого интима между ними не было: Таня была воспитана в этом отношении строго и намеревалась остаться девицей до брака. Они встречались каждый день вплоть до 2 декабря – дня, когда истекал срок действия его визы. Она поразила его своим знанием русской поэзии, в том числе его собственных стихов. Днём она помогала ему делать закупки по списку Лили Юрьевны, а вечера они проводили в ресторанах, вскоре превратившись в «звёздную пару» парижского общества.
«Роман их проходил у меня на глазах и испортил мне немало крови», – пишет Эльза. По её версии, Татьяна заблуждалась относительно подлинного смысла происходящего: «Откуда ей было знать, что такое у него не в первый раз и не в последний? Откуда ей было знать, что он всегда ставил на карту всё, вплоть до жизни? Откуда ей было знать, что она в жизни Маяковского только эпизодическое лицо?»
Молва о новой подруге Маяковского достигла Москвы. Лиля Юрьевна озаботилась проблемой всерьёз. Её сексуальные отношения с Маяковским прекратились несколько лет назад («Вот и любви пришёл каюк», – написал он в 1924 году; она датирует разрыв 1925 годом). Однако Маяковский был главным добытчиком в «семье» из трёх человек. В письме к Эльзе она требует представить ей самые точные и полные сведения об «этой женщине, по которой Володя сходит с ума... и которая, как говорят, падает в обморок при слове merde».
Особенно Лилю должно было потрясти известие о том, что Маяковский в Париже написал два стихотворения, посвящённых Яковлевой. Такого ещё не было. Лишь в поэме «Облако в штанах» фигурирует другая женщина – Мария (Мария Денисова), но после знакомства Маяковского с Лилей Брик в июле 1915 года – только она. Мало того: вернувшись в Москву, Маяковский считает возможным читать стихи, адресованные другой женщине, в компаниях. Стихи эти должны были убедить Лилю: парижская пассия – не «эпизодическое лицо».
В советской школе нас учили, что два этих стихотворения – шедевры русской любовной лирики. Может, и так. На любителя. Отлично сказано, например, вот это:
Иди сюда,
иди на перекрёсток
моих больших
и неуклюжих рук.
Но меня, советского десятиклассника, удручал в них «классовый подход»: ну почему, спрашивается, в поцелуе влюблённых «красный цвет моих республик тоже должен пламенеть»? И ведь повернулся у него язык попрекнуть любимую эмиграцией, будто не знал, что и она в своей Пензе натерпелась и голода, и холода:
Не тебе,
в снега
и в тиф
шедшей
этими ногами,
здесь
на ласки
выдать их
в ужины
с нефтяниками.
Нефтяники эти – конечно же, не работяги из Нижневартовска, а нефтяные магнаты, прожигающие жизнь в парижских вертепах. (Фактически он обвиняет возлюбленную в проституции. Сразу вспоминается другой его опус, «Парижанка», – о служительнице туалета в ресторане La Grande Chaumiere, где он не раз бывал с Татьяной; а именно – угрюмое резюме: «Очень трудно в Париже женщине, если женщина не продаётся, а служит».) Лилю же Юрьевну должны были в первую очередь насторожить вот эти строки:
Я все равно
тебя
когда-нибудь возьму –
одну
или вдвоём с Парижем.
«В глубине души, – пишет Эльза Триоле, – Татьяна знала, что Москва – это Лиля». Лиля ей была не по зубам. Поэтому переезд в Москву исключался. Значит, переехать должен был он. Записные комментаторы проявили чудеса изобретательности, доказывая, что поэт вовсе не это имел в виду. Но смысл вышеприведённых строк совершенно однозначен. Эта угроза была более чем реальна. Но именно её реальность и помешала ей осуществиться.

Инцидент исперчен
Он уехал в мрачном настроении – предстояло объяснение с Лилей. Она осталась придавленная могучей силой его непостижимой личности. «Он такой колоссальный и физически и морально, что после него буквально пустыня... Здесь нет людей его масштаба...» – делится она с матерью, сама не понимая, как её угораздило полюбить певца кастета и маузера. Он в своих письмах и телеграммах называет её «Таник», а себя – «Вол». Работы у него и впрямь невпроворот: в театре Мейерхольда репетируется «Клоп», на который он возлагает огромные надежды. «Я совсем промок тоской... Работать и ждать тебя – это единственная моя радость».
Таня пишет взволнованной матери: успокойся, ни в какую Россию я не собираюсь, и вовсе он не возвращается в Париж, чтобы «забрать меня», а просто повидаться. «Не забывай, – добавляет она, – что твоей девочке уже 22 года и что очень немногие женщины были так любимы на протяжении всей своей жизни, как я в своей короткой. (Это то, что я унаследовала от тебя. У меня здесь репутация femme fatale.)». В другом письме матери она пишет, что совершенно не собирается замуж прямо сейчас, что она слишком дорожит своей свободой и независимостью. И наконец: «У меня сейчас масса драм. Если бы я даже захотела быть с Маяковским, то что стало бы с Илей, и кроме него есть ещё двое. Заколдованный круг».
Разрубить заколдованный круг Мая-
ковский приехал в феврале 1929, едва дождавшись премьеры «Клопа», на два месяца раньше, чем обещал. И опять ничего не решилось. Всё было в точности так же, как в прошлый раз. Не было только одного – последнего, решительного шага. Не решалась она. В апреле у него закончилась виза. Договорились, что он вернётся в октябре, а она до этих пор обдумает, принимает ли она его предложение руки и сердца. Прощальный ужин с друзьями в La Grande Chaumiere и проводы всей компанией на Северный вокзал имел все признаки помолвки.
Он не вернулся. Всего вероятнее, мы уже никогда не узнаем, причастна ли Лиля Юрьевна к отказу Маяковскому в выездной визе. Возможности такие у неё были. Но и сами «органы» не слепые. Строчку про «вдвоём с Парижем» они поняли в единственно возможном смысле. 1929 год стал историческим рубежом – то был год «великого перелома», год единоличного воцарения Сталина, ликвидации НЭПа, начала сплошной коллективизации, уничтожения кулака как класса; он стал также переломным в личной судьбе поэта – Маяковский чувствовал, что впал в немилость, но не понимал почему. Не помогли и «Стихи о советском паспорте», написанные для «Огонька», но опубликованные лишь после смерти автора – парадокс их в том, что сочинил их Маяковский не по случаю получения загранпаспорта, а в тщетной надежде его получить. Он долго не верит в случившееся, ищет боковые ходы – бесполезно.
Решив, что клин клином вышибают, Брики используют то же оружие, каким когда-то стала Яковлева, – спустя две недели после возвращения Маяковского из Парижа знакомят его с красавицей актрисой Вероникой Полонской. Маяковский продолжает писать «любимому Танику», но постепенно страсть к Полонской берёт верх. В августе в переписке начинаются сбои – оба жалуются, что не получают ответов на свои послания. Последнее письмо от отчаявшегося добыть визу Маяковского отправлено 5 октября. А в январе от Эльзы пришло известие, что Татьяна вышла замуж. «Точку пули в своём конце» Маяковский поставил 14 апреля 1930 года.
Осталось непонятно, кому посвящены предсмертные строки:
Уже второй должно быть ты легла
В ночи Млечпуть серебряной Окою
Я не спешу и молниями телеграмм
Мне незачем тебя будить
и беспокоить...
Каждая из трёх возлюбленных – Брик, Яковлева, Полонская – считала адресатом себя... 
 

Три музы Михаила Булгакова

Третья жена Булгакова – Елена сразу поняла: «Мастер и Маргарита» – главная книга её мужа. В образе Маргариты она узнала себя
Маргарита – Н.Шацкая в спектакле Театра на Таганке
Во время первого своего брака – с Татьяной Лаппой (вверху, в разные периоды жизни) – Булгаков начал писать пьесы, чтобы хоть как-то прокормиться
К моменту знакомства с Любовью Белозерской он был уже признанным писателем, «лучшим в Москве», как считала сама Люба
Булгакова ставили. Но далеко не всё. Пылились в столе «Бег», «Кабала святош», «Александр Пушкин»…
Рояль в киевском семейном «гнезде» Булгаковых

Первая – от Бога, вторая – от людей, третья – от дьявола

Январским утром 1918 года по улицам Вязьмы в отчаянии металась молодая женщина. Она бегала по аптекам и спрашивала морфий. Ей было не позавидовать. В стране, где бушует социальная революция, даже аспирин в дефиците, а тут морфий. Аптекарям было жаль женщину, которая с мольбой протягивала измятый рецепт. Они хорошо её знали. Она была женой доктора из местной больницы. Тот был морфинистом. Вязьма – маленький город, такое не скроешь.
Где-то на окраине сжалившийся аптекарь продал драгоценный препарат. Несчастная побежала домой, но вдруг остановилась. Она обречённо глядела на пузырёк с мутной жидкостью и понимала, что это конец – морфий убьёт её мужа. И в эту минуту пришла спасительная идея. Женщина вернулась в аптеку и купила дистиллированную воду. В последующие недели она подменяла раствор морфия водой, и чудо свершилось. Муж избавился от губительного недуга. Она вырвала его из рук смерти.

Миша стреляется!
Когда-то киевская цыганка нагадала Булгакову: будешь женат трижды. Да ещё зловеще бросила вслед: «Помни: первая жена – от Бога, вторая – от людей, а третья – от дьявола». Он тогда посмеялся над этим пророчеством. Уличные гадалки казались ему, студенту-медику, умелыми пройдохами, и к старой цыганке, которая за несколько медяков предлагала узнать судьбу, он подошёл шутки ради – просто послушать, как она врёт. Домой по брусчатке Андреевского спуска Булгаков шагал с лёгким сердцем. Конечно, всё это ерунда. Они никогда не расстанутся с Тасей.
Татьяна Лаппа появилась в Киеве летом 1908-го. Здесь для неё всё было ново и необычно, не то что в тихом провинциальном Саратове, – весёлая толпа на улицах, театры, опера. И молодёжь здесь была другая – моторная, резкая в суждениях. И он, этот дерзкий киевский гимназист, как-то сразу умело преподнёс себя как фантазёр и затейник.
У них оказалось много общего. Оба были старшими детьми в своих семьях, оба беззаветно любили оперу и беззаботно транжирили деньги.
Его семья, живущая в уютном особнячке на Андреевском спуске, легко приняла её, и, уезжая домой, она увозила воспоминания о шутливых пьесах, которые там ставили всем семейством, об играх, журфиксах, хоровом пении и неистовом веселье, гремящем за окнами этого счастливого многодетного дома.
Под Рождество из Киева пришла жуткая весть: «телеграфируйте обманом приезд таси миша стреляется». Телеграмму прислал друг Михаила, которому тот объявил, что застрелится, если в ближайшее же время не увидит Татьяну. Оказалось, он безнадёжно влюбился. Забросил университет, думает только о ней, ждёт, рвётся в Саратов.
Телеграмма перепугала всех – и в Саратове, и в Киеве. Родители сговорились. Её от греха подальше услали в Смоленск, к родне, а ему было железно заявлено: берись за ум, иначе не видать тебе Таси.
В последующие годы им позволяли видеться крайне редко и под суровым присмотром, но она всё же вырвалась в Киев, на историко-философические курсы. Они сразу составили заговор и вскоре уже хихикали под венцом. Это было в безмятежном апреле 1913-го.

На острие иглы
Известие о начале войны застало молодожёнов в Саратове, у родителей Таси. Михаил сразу устроился в госпиталь, куда хлынули раненые.
Потом вернулись в Киев. Булгакову надлежало спешно доучиваться – его курс выпускали досрочно.
Весной 16-го Булгаков уже на Юго-Западном фронте. Армия Брусилова устремилась в свой знаменитый прорыв, и госпитали то и дело меняли места дислокации. А Тася устремилась за мужем. В Черновицах Михаил устроил её при себе медсестрой. На первой операции ей сделалось дурно: он ампутировал ногу. Потом привыкла.
Вскоре недостаток врачей остро ощутили в тылу, и они с Булгаковым очутились в унылом захолустье, где царили невежество, грубость, сифилис и беспросветная скука. Там он случайно заразился – через трубку отсасывал из горла ребёнка дифтеритные плёнки. Михаил ввёл себе сыворотку, и у него начался нестерпимый зуд. Он потерял сон и тогда впервые умолил её впрыснуть ему морфий.
В Вязьму, куда удалось перевестись, он приехал уже морфинистом. О тех днях у неё не сохранится ни единого светлого воспоминания. «Я только и знала морфий, – говорила она. – Я бегала с утра по всем аптекам… Вот это я хорошо помню. А больше ни чёрта не помню».
В феврале 18-го, когда вернулись в Киев, Михаил всё ещё гонял её по аптекам. Она плакала, убеждала уменьшать дозы, но от этих просьб он лишь впадал в ярость. Однажды запустил в неё горящим примусом. Потом схватил браунинг и начал целиться. На её крик сбежались Мишины братья, отняли у него пистолет.
В те дни вместо морфия она впрыскивала ему воду и видела, как постепенно недуг отступал.
Вскоре Булгаков открыл частную практику, и Тася вздохнула с облегчением. Вечерами Миша что-то писал. Она интересовалась, но он не показывал. Так, мол, проба пера. Не век же сидеть в докторах.

Между забвением и бессмертием
В тот год стало ясно: от истории укрыться нельзя. Сначала его мобилизовали петлюровцы. Он бежал и был снова мобилизован. Уже в армию Деникина.
Судьба забросила Булгакова на Кавказ, и Тася снова устремилась за мужем. Если бы не она, он бы не уцелел. Она выходила его, когда он лежал во Владикавказе в тифозном бреду. Потом, выздоровев, он всё пенял ей: «Ты слабая женщина, не могла меня вывезти». Но как было вывезти больного тифом? Доктора прямо сказали: умрёт на первой же станции.
Надо было что-то есть, и Михаил начал писать для местного театра. С медициной он покончил решительно. Они ютились в жалкой конуре с матрацем на голых досках, и в череде скверных пьес, которые он сочинял на фанерном ящике, рождались и страницы, наполнявшие его надеждой.
Тогда он всё мечтал вырваться за границу. Летом 21-го они выехали сначала в Тифлис, а после – в Батум, откуда он чуть было не уплыл в Константинополь. Она помнила, как он метался по берегу и не мог решить – оставаться или бежать. Была возможность спрятаться в трюме парохода.
В тот день он выбирал не между свободой и неволей. Он выбирал между забвением и бессмертием. Что было делать: остаться в истории или спрятаться от неё, обретя спасение и комфорт ценой унижения и предательства? Ведь бежать предполагалось в трюме, среди крыс и – одному, без Таси.
Булгаков остался. Вскоре по его настоянию Тася отправилась в Москву, на разведку. Через Феодосию и Одессу, совершенно измученная, она добралась до Киева, а потом до столицы, куда вскоре приехал и он. Впрочем, сказать «приехал» нельзя – часть пути прошагал пешком и в саму Москву вошёл по шпалам.
Они тогда жили впроголодь. Однажды не ели три дня. Днями Булгаков скакал по учреждениям, как герой его «Дьяволиады». Ночами писал. В то время они жили на Большой Садовой, 10, в квартире №50, которую он прославит в романе «Мастер и Маргарита». Он брался за любую работу. Как-то вместо зарплаты принёс ящик со спичками. Тася их потом продавала на рынке, намаялась.
Он упорно пытался организовать жизнь: заработать, обставить их жалкую комнатёнку, хотя бы частично вернув утраченное, столь важное для него ощущение дома, где можно хотя бы на время обрести покой.
А потом он пробился. Жестокий мир с недоумением взглянул на упорного киевлянина, прочёл его рукописи и признал за ним дарование. В газетах и журналах густо пошли его фельетоны, рассказы. И вот уже берлинский журнал «Накануне» требует от своей московской редакции: «Шлите побольше Булгакова!»
И ещё одно заполнило его жизнь – вечерами и по ночам он писал свой белый роман – роман-воспоминание, роман-восхищение, «роман, от которого небу станет жарко». Он рассказывал о том, что ушло, что было и осталось для него свято. Белый мир, его мир, переместился на небеса. И он отныне вглядывался в них и недоумевал, почему в них не вглядываются другие? Ведь там прирастает, а на земле остаётся всё меньше. Пройдёт несколько лет, и он остро осознает, что мир, раскинувшийся вокруг, это арена для дьявольских игр, что в нём пусто и гадко, и даже любовь, рождённая на земле, сохранится только на небе. Что там – вечный дом и вечный приют. Тогда мир расколется надвое – на белые благословенные небеса и черную катастрофическую реальность, и отражением этого озарения станет его главный роман.
Тася радовалась его успехам. Но к радости подмешивалось дурное предчувствие. Миша где-то пропадал, возвращался поздно – окрылённый, взволнованный и источающий тревожные ароматы. Его затягивала богемная жизнь: журналистские посиделки, литературные чтения, театры. Она же покорно сидела дома – штопала, стирала, готовила. А вскоре случилось то, чего она ждала и боялась. Он объявил, что уходит.
Несмотря на тихий развод, на душе у него было пакостно. Он чувствовал вину перед ней и, когда расставались, предрёк: «Меня Бог за тебя накажет».
У него было лишь одно оправдание. Любовь к Тасе ушла, а без любви семья для него была невозможна. В той жизни, к которой Булгаков стремился, о которой мечтал, должна была обязательно существовать любовь к женщине. Это было обязательным условием счастья.
Тася помогла ему собрать вещи, сложить их в подводу и осталась одна. Вот так, буднично и обыкновенно, закончились её одиннадцать лет с Булгаковым.

Новая Любовь
Любовь Белозерская казалась ярким пятном на сером московском фоне. Он влюбился сразу, едва увидел её на писательской вечеринке. Тогда группа эмигрантов во главе с Алексеем Толстым весёлым скопом вернулась из Берлина в Москву. В этой шумной толпе была и она – молодая, блестяще образованная, бойкая на язык. Она была красива и свободна.
Белозерская знала Булгакова заочно – от души хохотала, читая его опусы в «Накануне», где он так ярко описывал новый мир. Ещё там, в Берлине, говорила друзьям: Булгаков – лучший писатель в Москве. Когда ей на него указали, она вдруг подумала, что он похож на Шаляпина, только выглядит смешнее. Её позабавили его чёрная толстовка и жёлтые лакированные ботинки. По одежде было видно, что он небогат.
Их тайный роман продлился два месяца. Обычно они встречались на Патриарших. Там же приняли решение пожениться.
В тот год Булгаков мельком вспомнил киевскую цыганку, но её пророчество всё ещё казалось ему пустым. Чушь это собачья! Человек правит судьбой, а не судьба человеком. Вот в чём вся штука. Нет никаких пророчеств. Есть разум и сердце, которые ведут человека. И ещё бывают чувства, которым противостоять невозможно. В 1924 году к Булгакову пришла любовь, и ему снова казалось, что она пришла навсегда.
Старый покосившийся флигелёк в Обуховом переулке на время приютил их. В бедной комнатке на первом этаже Булгаков написал повести «Роковые яйца» и «Собачье сердце», закончил роман «Белая гвардия» и его вариант для театра – пьесу «Дни Турбиных».
Белозерская помогала самоотверженно: моталась по редакциям, разносила рукописи. Коренная москвичка, аристократка, она заставляла мужа преодолевать провинциальную робость и излишнюю деликатность. Как переводчик, она подбирала материал о Мольере, который он использовал, создавая пьесу «Кабала святош». Её яркие эмигрантские воспоминания помогли ему написать «Бег».
Булгаков чувствовал, как нарастала его влюблённость в жену. Он признавался своему дневнику: «Подавляет меня чувственно моя жена. Это и хорошо, и отчаянно, и сладко, и в то же время безнадёжно сложно: я как раз сегодня хворый, а она для меня… Сегодня видел, как она переодевалась перед уходом… жадно смотрел… один, без неё, уже не мыслюсь. Видно, привык».
В 25-м году журнал «Россия» начал публикацию «Белой гвардии». Булгаков посвятил его Белозерской. По отношению к бывшей жене это было несправедливо. Когда-то он обещал посвятить роман ей. И это было оправданно. Она прошла с ним через войну, скитания, голод. Она удержала его на краю гибели. Но вышло иначе. И когда он шёл к Тасе, чтобы помочь деньгами и подарить журнал, чувствовал – добром не кончится. Тася едва взглянула на посвящение – швырнула журнал обратно. Что ж, уходя, вздыхал он, – поделом.
7 мая 26-го года у Булгакова обыск. Оказалось, Лубянка держит его под колпаком. Белозерская умоляла не протестовать, но когда чекисты начали спицами прокалывать кресла, которые она купила на рынке, портить то, что создавало посильный уют, Булгаков не выдержал.
– Ну, Любаша, если твои кресла выстрелят, я не отвечаю.
И они оба нервно захохотали.

Затравленный
Люди из ГПУ изъяли рукопись «Собачьего сердца» и дневники. Только через два года по настоянию Горького эти рукописи возвратили писателю.
Интерес Лубянки к Булгакову был понятен. Тот упрямо твердил свою правду. «Роковые яйца», «Собачье сердце», «Белая гвардия» резко выделялись из всего, что писалось в то время. В своих повестях Булгаков воспел людей науки, которых процесс за окном интересовал лишь постольку, поскольку мешал работать. И этих героев он откровенно противопоставил героям пролетарской литературы. В их уста он вложил свои мысли – своё, уже однозначно сформированное отношение к революции как процессу великой человеческой перековки. Он взывал к тому, чтобы эта перековка была остановлена, потому что, по его убеждению, не может быть никакой перековки. Да, революция была вызвана великой несправедливостью, она залила страну кровью. И урок её в том, чтобы несправедливость эта была устранена, а картины возмездия никогда не стёрлись в памяти. «Платите и платите честно, и всегда помните социальную революцию» – вот великий и единственный урок революции. Всё остальное – пустые мечтания. У России один путь – в привычное пространство с монархом (не важно – красным ли, белым), с гимном, с великодержавностью, с блеском погон, с кодексом офицерской чести, с культом интеллигентности, с городовым или милиционером на углу. Этим сиянием утраченного изливается «Белая гвардия».
Книгу и написанную по ней пьесу прочли очень внимательно. Образ офицеров с их идеей служения государству понравился Сталину, уже понимавшему, что красный конь еле везёт, и везёт не туда; что нужен другой конь – ретивый, исконный, крепкий, державный, а значит, по своей сути – белый. Несмотря на явную несоветскость писателя, он разрешил «Дни Турбиных» и проникся симпатией к автору. Эта пьеса помогла Булгакову выжить.
Когда во МХАТе пошли «Дни Турбиных», а в Вахтанговском – «Зойкина квартира», они с Белозерской наконец-то зажили по-людски – перебрались в трехкомнатную квартиру на Большой Пироговской, где родился набросок романа «Мастер и Маргарита». Ту рукопись он торопливо сжёг. Казалось: если снова нагрянут с обыском, не миновать беды. Он не знал, что уже защищён симпатией Сталина.
Счастливая пора продлилась недолго. Пролетарская критика с остервенением вцепилась в Булгакова. В её глазах он был не просто богомаз и белогвардеец. Он был ещё и желчный насмешник. В сотнях статей-доносов сквозила ненависть. Иногда у Белозерской возникало желание разыскать автора очередного пасквиля и влепить ему пощечину.
Публикации сделали своё дело – вскоре все булгаковские пьесы сняли с репертуара, его перестали издавать. В июле 29-го надорванный и измученный писатель, стоящий на пороге нищеты, обратился к руководителю государства: «Не будучи в силах более существовать, затравленный, зная, что ни печататься, ни ставить более в пределах СССР мне нельзя, доведённый до нервного расстройства, я обращаюсь к Вам и прошу Вашего ходатайства перед правительством СССР об изгнании меня за пределы СССР вместе с женой моей Л.Е. Белозерской, которая к прошению этому присоединяется».
Тогда ему не ответили, и летом 30-го он послал ещё одно письмо, обстоятельное и резкое. Адресат прочёл и позвонил автору. «Может быть, правда – пустить вас за границу? – спросил Сталин. – Что, мы вам очень надоели?»
Слушая разговор по отводному наушнику, Белозерская была уверена: Мака будет настаивать на отъезде. Но он произнёс другое: «Я очень много думал в последнее время – может ли русский писатель жить вне родины? И мне кажется, что не может…»
Он опять сделал выбор – тот же, что и десять лет назад на берегу Чёрного моря.
И она поняла, что свободы им не видать никогда.
Через много лет Любовь Белозерская вспомнит, как однажды обидела Маку. Она беспечно болтала по телефону, который висел у стола, и мешала ему работать. Когда он упрекнул её, она усмехнулась: «Ты же не Достоевский».
Возможно, в тот день и прошла между ними трещина.
Та, другая, была женой генерала Шиловского. Они были в дружеских отношениях, а потом случилось то, что случилось. Подруга увела мужа. И обвинять её она не могла. Сама поступила так же. Сначала сдружилась с Тасей, учила её танцевать фокстрот, а потом разбила семью. Что ж, знать, это перст Божий.

Мистическая нить
Елена Шиловская познакомилась с Булгаковым на вечеринке. Когда сидели за столом, заметила, что на рукаве развязалась тесёмка, и озорно попросила: «Миша, вы не могли бы завязать?» Так и привязала его к себе, как колдунья.
Когда генерал узнал об измене, разразился скандал. Он примчался к Булгакову, кричал, махал револьвером. Сцена была бурная, почти водевильная.
Потом генерал остыл, вернулся домой, обещал жене всё забыть, если её порочный роман прекратится. Елена тогда около года не выходила на улицу. Сидела дома, как мышка. И однажды решилась выйти. И в тот же час они столкнулись лицом к лицу. Судьба, да и только. «Я не могу без тебя жить», – сказал Булгаков.
В тот же день он написал Шиловскому, просил отпустить Елену к нему. Генерал понял, что не сможет встать между ними, и дал согласие на развод.
Однажды, листая книгу, Булгаков прочёл: «Первая жена – от Бога, вторая – от людей, третья – от дьявола». Он тут же вспомнил киевскую цыганку, которая произнесла те же слова. Оказалось, это древняя поговорка. Так что же… выходит, старуха не солгала? Сбылось предсказание?
Он задумался. Тася и вправду была «от Бога». Они были повенчаны. Она была его ангел-хранитель. Люба же явно была «от людей». Он и увидел её впервые на писательском вечере в толпе вернувшихся эмигрантов. Значит, Елена – «от дьявола»? Да быть не может! Что в ней демонического? Мила, игрива. И всё же… по какой-то странной причине, как только он женился на ней, стала стремительно воссоздаваться его сожженная книга. Из пепла возрождался роман, где действовал дьявол.
С её стороны было полное безрассудство уходить к Булгакову. «Я порвала всю эту налаженную, внешне такую беспечную, счастливую жизнь, – вспоминала она впоследствии, – и ушла к Михаилу Афанасьевичу на бедность, риск, на неизвестность».
Словно какая-то сила притянула её к нему. Она бросила всё: мужа-генерала, огромную квартиру в красивом доме с колоннами – и ушла к Булгакову в тяжелейшее для него время. После звонка Сталина его приняли на работу во МХАТ, но радость быстро сменилась разочарованием. МХАТ поработил – завалил заказами и задёргал замечаниями. Он увидел совсем не тот мир, о котором мечтал. Это разочарование вскоре начнёт выливаться в роман «Записки покойника» – в роман о притяжении театрального мира, где должна быть покойна душа, но где оказалось невозможно укрыться от страшной и пошлой реальности. Потому-то автор записок, по замыслу, и прячется в смерть.
В тридцатые стол Булгакова стал кладбищем пьес. Там пылились выдающиеся вещи: «Бег», «Багровый остров», «Иван Васильевич», «Кабала святош», «Александр Пушкин».
Вскоре на нервной почве у Булгакова начались острейшие головные боли. У него стали возникать приступы страха. Он боялся оставаться один. Елена всюду сопровождала его – провожала до театра, после работы приводила домой.
В 1934 году им отказали в выдаче загранпаспортов, и они осознали себя узниками. «Вместо паспортов нам дали белые бумажки – отказ, – записала она в дневнике. – На улице Мише стало плохо, и я с трудом довела его до аптеки… Миша говорил, что он искусственно ослеплён, что никогда не увидит мира».
В отчаянии Булгаков обратился к правительству: пусть выпустят жену, а он останется в СССР как заложник. Ей необходимо ехать за границу. В Берлине, Париже и Лондоне ставят его пьесы и выпускают книги. Там искажают его замыслы и расхищают гонорар. Это письмо осталось без ответа.
«Дома не играют, за границей грабят», – мрачно шутил Булгаков.
Она поддерживала его, повторяла: впереди новая полоса успеха. Она подчинила ему всю свою жизнь: вела дом, перепечатывала рукописи, писала под его диктовку. И то, что рождалось в его воображении, ясно убеждало её: читать Булгакова будут только будущие поколения, современники его лучших книг не узнают. В условиях безденежья и безнадежности он создавал роман, опубликовать который было невозможно, – роман о Христе и дьяволе, о Мастере и его тайной возлюбленной.
Елена узнала себя в образе Маргариты. Она влюбилась в этот роман. Она сразу поняла: это его главная книга.
В те годы Булгаков ждал встречи со Сталиным, ждал звонка в ответ на очередное письмо, но тот молчал, лишь иногда выказывая неожиданный интерес к его творчеству. Этот скупой интерес дорого стоил. Удивился: почему не идут «Турбины», – и спектакль тут же восстановили. Спросил: что пишет Булгаков, – и Союз писателей обеспечил его квартирой.
Внимание Сталина было лестно, но писатель хотел другого. Он ждал обещанного ему летом 1930-го разговора. Этот разговор был крайне важен. Он должен был многое открыть, многое объяснить. Ему хотелось прорваться к тайне, которую хранил Сталин. К сокровенному знанию. Им давно владела идея неизменности мира в силу неизменности человеческого естества. Она обретала масштабное мистическое звучание в его творчестве. Он хотел, чтобы Сталин рассудил, прав он или нет? По его реакции он бы угадал, какая идея движет вождём.
В 1936-м Булгакова переманили в Большой. Он стал либреттистом. Смена обстановки радовала его, но Елена видела: это новая кабала. Была бы Мишина воля, бросил бы он все эти театры к чертям и занялся главным.
Ему приходилось перенапрягаться – тянуть лямку рабской зависимости и в часы освобождения продолжать дело жизни.
И все больше Булгакова занимала фигура Сталина. К нему вела логика развития писательской мысли. Его манил образ семинариста, ушедшего в революцию и ставшего во главе величайшей империи. Результатом этих размышлений явился «Батум» – пьеса о падшем ангеле, творящем новый мир, пьеса о выборе Наташи-России.
Запрещение пьесы сокрушило Булга-
кова. Он ясно осознал: Сталин, благосклонно отозвавшийся о ней, но запретивший её под формальным предлогом, не хочет говорить с ним. Не желает раскрывать карты. Нить надежды на мистический диалог оборвалась. Сокровенное знание оказалось от Булгакова скрытым.
Это был смертельный удар. Тут же, как результат нервного истощения, резко обострилась наследственная болезнь – гипертонический нефросклероз. Недуг приковал Булгакова к постели.

Последнее обещание
Елена твердила себе: «Я его не отдам. Я вырву его для жизни». Но болезнь оказалась сильнее, поскольку сильнее были силы, забирающие из жизни того, кто лишился надежды. Силы, к которым Булгаков воззвал своим последним романом. Воззвал о долгожданном покое.
Он умер мужественно, несмотря на нестерпимые боли. Перед смертью всё бредил, и потом она записала его слова: «Подойди ко мне, я поцелую тебя и перекрещу на всякий случай… Ты была моей женой, самой лучшей, незаменимой, очаровательной… Я люблю тебя! И если мне суждено будет ещё жить, я буду любить тебя всю жизнь...»
А ещё он говорил, что хочет напоследок увидеть Тасю, чтобы попросить у неё прощения.
В марте 40-го Елена Сергеевна осталась одна. Впереди были страшные годы, и ей предстояло, пройдя невероятно долгой дорогой лишений, сберечь архив мастера, а впоследствии – и добиться публикации его книг. Добиться, чтобы мир узнал это великое имя.
Ей оказалось отпущено меньше, чем Татьяне и Любови. Первая прожила 93 года, вторая – 92. Елена же ушла в 77, добившись публикации первой, ещё подцензурной версии романа «Мастер и Маргарита». Казалось, он забрал её сразу, как только она выполнила своё обещание.  

sovsekretno.ru/magazines/article/2908 

Роберт Рождественский

Сам у себя ученик… Из книги судеб. Имя при рождении – Роберт Станиславович Петкевич. Даты жизни: 20 июня 1932, село Косиха, Западно-Сибирский край (ныне – Алтайский край) – 19 августа 1994, Москва. Известный советский, русский поэт, переводчик, лауреат премии Ленинского комсомола и Государственной премии СССР. Отец, Станислав Никодимович Петкевич, по национальности поляк, работал в ОГПУ – НКВД. Развёлся с матерью Роберта, когда тому было пять лет. Погиб в бою в Латвии 22 февраля 1945 года (лейтенант, командир взвода 257-го отдельного сапёрного батальона 123-й стрелковой дивизии; похоронен «250 м. южнее деревни Машень Темеровского района Латвийской ССР»). Мать, Вера Павловна Фёдорова (1913–2001), до войны была директором сельской начальной школы, одновременно училась в медицинском институте. С началом войны была призвана на фронт. С уходом матери на войну Роберт остаётся с бабушкой. Бабушка вскоре умирает, и Вера Павловна решает забрать сына к себе, оформив его как сына полка. Однако по дороге, в Москве, изменяет своё решение, и Роберт попадает в Даниловский детский приёмник. В 1943 году учился в военно-музыкальной школе. В 1945 году Вера Павловна выходит замуж за однополчанина, офицера Ивана Ивановича Рождественского (1899–1976). Роберт получает фамилию и отчество отчима. Родители забирают его в Кёнигсберг, где оба служат. После Победы Рождественские переезжают в Ленинград, а в 1948 году – в Петрозаводск. В 1950 году в журнале «На рубеже» (Петрозаводск) появляются первые публикации стихов Роберта Рождественского. В этом же году Рождественский пробует поступить в Литературный институт имени М. Горького, но неудачно. Год учится на историко-филологическом отделении Петрозаводского государственного университета. В 1951 году со второй попытки поэту удаётся поступить в Литинститут (окончил в 1956), и он переезжает в Москву. В 1955 году в Карелии издаётся книга молодого поэта «Флаги весны». Год спустя здесь же выходит поэма «Моя любовь». В 1955 году Роберт во время практики на Алтае познакомился со студентом консерватории Александром Флярковским, который написал музыку к первой песне на слова Роберта «Твоё окно». В 1972-м Рождественский получил премию Ленинского комсомола. В 1979 году удостоен Государственной премии. Член КПСС с 1977 года. 19 августа 1994 года Роберт Иванович Рождественский умирает в Москве от инфаркта. Похоронен в Переделкине. В том же году в Москве вышел сборник «Последние стихи Роберта Рождественского». Роберт Рождественский вошёл в литературу вместе с группой талантливых сверстников, среди которых выделялись Евгений Евтушенко, Белла Ахмадулина, Андрей Вознесенский… Молодая поэзия 1950-х начинала с броских манифестов, стремясь как можно скорее утвердиться в сознании читателей. Ей, конечно, помогла эстрада, казалось, сам стих молодых лет не мог существовать без звучания. Но, прежде всего, подкупали гражданский и нравственный пафос этой внутренне разнообразной лирики, поэтический взгляд, который утверждает личность творящего человека в центре вселенной. Характерное свойство поэзии Рождественского – постоянно пульсирующая современность, живая актуальность вопросов, которые он ставит перед самим собой и перед нами. Эти вопросы, как правило, касаются столь многих людей, что мгновенно находят отклик в самых различных кругах. Если выстроить стихи и поэмы Рождественского в хронологическом порядке, то легко можно убедиться, что лирическая исповедь поэта отражает некоторые существенные черты, свойственные нашей общественной жизни, её движение, возмужание, духовные обретения и потери. Постепенно внешнее преодоление трудностей, весь географический антураж молодёжной литературы того времени сменяются другим настроением – поисками внутренней цельности, твёрдой нравственной и гражданской опоры. В стихи Рождественского врывается публицистика, а вместе с ней и не утихающая память о военном детстве: вот где история и личность впервые драматически соединились, определив во многом дальнейшую судьбу и характер лирического героя. В стихах поэта о детстве – биография целого поколения, его судьба, решительно определившаяся к середине 1950-х годов, времени серьёзных общественных сдвигов в советской жизни. Большое место в творчестве Роберта Рождественского занимает любовная лирика. Его герой и здесь целен, как и в других проявлениях своего характера. Это вовсе не означает, что, вступая в зону чувства, он не испытывает драматических противоречий, конфликтов. Напротив, все стихи Рождественского о любви наполнены тревожным сердечным движением. Путь к любимой для поэта – всегда непростой путь; это, по существу, поиск смысла жизни, единственного и неповторимого счастья, путь к себе… Обращаясь к актуальным поэтическим темам (борьба за мир, преодоление социальной несправедливости и национальной вражды, уроки Второй Мировой войны), проблемам освоения космоса, красоты человеческих отношений, морально-этических обязательств, трудностей и радостей повседневной жизни, зарубежным впечатлениям, Рождественский со своим энергичным, пафосным, «боевым» письмом выступил продолжателем традиций Владимира Маяковского. С годами отходя от свойственной ему декларативности и разнообразя ритмическую структуру стиха, Рождественский в органичном сплаве публицистической экспрессивности и лиризма создал много текстов для песен, приобретших необычайную популярность, – «Мир», «Стань таким, как я хочу», «Песня неуловимых мстителей», «Неоткрытые острова», «Огромное небо», «Сладка ягода», «Желаю вам», «Мгновения»… Трудно назвать композитора, с которым бы не сотрудничал в разные годы Роберт Иванович. Его соавторами были: Дмитрий Кабалевский, Мурад Кажлаев, Тихон Хренников, Арно Бабаджанян, Раймонд Паулс, Александр Флярковский, Марк Фрадкин, Микаэл Таривердиев, Александра Пахмутова, Евгений Птичкин, Ян Френкель, Максим Дунаевский, Давид Тухманов, Оскар Фельцман, Владимир Шаинский, Евгений Мартынов, Борис Мокроусов, Георгий Мовсесян, Игорь Лученок, Матвей Блантер, Эдуард Ханок, Борис Александров, Евгений Дога, Юрий Саульский, Алексей Экимян, Олег Иванов, Вадим Гамалия, Александр Морозов, Станислав Пожлаков, Евгений Крылатов, Александр Зацепин, Муслим Магомаев, Никита Богословский, Роберт Амирханян, Александр Журбин, Евгений Жарковский, Марк Минков, Александр Броневицкий и многие другие.   Первоисточник: Википедия Неправда, что время уходит Автобиография   Автобиографии писать трудно. Особенно для книги. Потому что здесь биография всегда выглядит, как подведение каких-то итогов. И всегда представляешь себе этакого умудрённого опытом, седовласого старца, который хочет на своём примере учить других. Говорю заранее: то, что я пишу – ни в коем случае не подведение итогов. И я не умудрён жизненным опытом. Даже как-то наоборот. Каждый новый день удивителен и неповторим. И самое главное, самое важное, что к этой удивительности нельзя привыкнуть. И потом биография любого человека всегда связана с биографией страны. Связана необычно прочно. И порой бывает очень трудно выделить что-то сугубо личное, своё, неповторимое. Автобиографию писать трудно ещё и потому, что вся она (или почти вся) в стихах. Плохо ли, хорошо ли, но поэт всегда говорит в стихах о себе, о своих мыслях, о своих чувствах. Даже когда он пишет о космосе. Итак, автобиографию писать трудно, Так что, возможно, у меня ничего и не выйдет. Но... рискну. Я родился в 1932 году в селе Косиха, Алтайского края. Это в Сибири, довольно близко от Барнаула. Мать у меня – врач, отец – военный. Мы переехали в Омск — большой город на берегу Иртыша. С этим городом связаны мои самые первые детские впечатления. Их довольно много. Но самое большое – война. Я уже кончил первый класс школы и в июне сорок первого жил в пионерском лагере под Омском. Отец и мать ушли на фронт. Даже профессиональные военные были убеждены, что «это» скоро кончится. А что касается нас, мальчишек, так мы были просто в этом уверены. Во всяком случае, я написал тогда стихи, в которых, – помню, – последними словами ругал фашистов и давал самую торжественную клятву поскорее вырасти. Стихи были неожиданно напечатаны в областной газете (их туда отвёз наш воспитатель). Свой первый гонорар (что-то около тринадцати рублей) я торжественно принёс первого сентября в школу и отдал в фонд Обороны. (Наверное, это тоже повлияло на благоприятный исход войны). Клятву насчёт вырасти было выполнить довольно сложно. Вырасталось медленно. Медленнее, чем хотелось. Война затягивалась. Да и росла она вместе с нами. Для нас, пацанов, она была в ежедневных сводках по радио, в ожидании писем с фронта, в лепёшках из жмыха, в цветочных клумбах на площади, раскопанных под картошку. А потом – уже в конце – она была ещё и в детских домах, где тысячи таких, как я, ждали возвращения родителей. Мои – вернулись. Точнее – взяли меня к себе. Были бесчисленные переезды с отцом по местам его службы. Менялись города, менялись люди вокруг, менялись школы, в которых я учился. Стихи писал всё это время. Никуда не посылал. Боялся. Но, тем не менее, читал их на школьных вечерах к умилению преподавателей литературы. Узнал, что в Москве существует Литературный институт, мечтал о нём, выучил наизусть правила приёма. После школы собрал документы, пачку стихов и отослал всё это в Москву. Отказали. Причина: «творческая несостоятельность». (Между прочим, правильно сделали. Недавно я смог посмотреть эти стихи в архивах Литинститута. Ужас! Тихий ужас!) Решил махнуть рукой на поэзию. Поступил учиться в университет города Петрозаводска. Почти с головой ушёл в спорт. «Достукался» по первых разрядов по волейболу и баскетболу. Ездил на всяческие соревнования, полностью ощутил азарт и накал спортивной борьбы. Это мне нравилось. И казалось, что всё идёт прекрасно, но... Махнуть рукой на стихи не удалось. Со второй попытки в Литературный институт я поступил. И пять лет проучился в нём. Говорят, что студенческая пора – самая счастливая пора в жизни человека. Во всяком случае, время, проведённое в институте, никогда не забудется. Не забудется дружба тех лет. Лекции, семинары. И поездки. Снова – очень много поездок. Так, например, мне посчастливилось побывать на Северном полюсе, на одной из наших дрейфующих станций. С какими парнями я познакомился там! Без всякого преувеличения – первоклассные ребята! В основном – молодые, умные, очень весёлые. Работа зимовщиков трудна и опасна, а эти – после работы вваливались в палатки, и оттуда ещё долго шёл такой громыхающий смех, что случайные белые медведи, которые подходили к лагерю, – безусловно шарахались в сторону. Станция состояла из девяти домиков. Стояли они на льдине, образуя улицу – четыре с одной стороны, пять – с другой. Я помню общее собрание полярников, – очень бурное и длинное: на нём самой северной улице в мире давалось имя. Можете представить, что это было за собрание! Хохотали до слез, до хрипоты, до спазм. Хохотали не переставая. Юмор проснулся даже в самых сдержанных и суровых «полярных волках». Какой-то остряк-лётчик привез из Москвы номера, которые вешаются на домах в столице. Потом авиационный штурман с помощью каких-то хитрых приборов точно определял, какая сторона улицы является чётной, а какая – нечётной. Номера были торжественно прибиты к домикам и на каждом из них мы написали название улицы: «Дрейфующий проспект». Так я и назвал одну из своих книжек. Их у меня вышло десять, начиная с 1955 года. Я писал стихи и поэмы. Одна из поэм «Реквием» – особенно дорога мне. Дело в том, что на моем письменном столе давно уже лежит старая фотография. На ней изображены шесть очень молодых, красивых улыбающихся парней. Это – шесть братьев моей матери. В 1941 году самому младшему из них было 18 лет, самому старшему – 29. Все они в том же самом сорок первом ушли на фронт. Шестеро. А с фронта вернулся один. Я не помню, как эти ребята выглядели в жизни. Сейчас я уже старше любого из них. Кем бы они стали? Инженерами? Моряками? Поэтами? Не знаю. Они успели только стать солдатами. И погибнуть. Примерно такое же положение в каждой советской семье. Дело не в количестве. Потому что нет таких весов, на которых можно было бы взвесить горе матерей. Взвесить и определить, – чьё тяжелее. Я писал свой «Реквием» и для этих шестерых, которые до сих пор глядят на меня с фотографии. Писал и чувствовал свой долг перед ними. И ещё что-то: может быть, вину. Хотя, конечно, виноваты мы только в том, что поздно родились и не успели участвовать в войне. А значит, должны жить. Должны. За себя и за них. Вот, собственно, и вся биография. По-прежнему пишу стихи. По-прежнему много езжу. И по нашей стране, и за рубежом. Могут спросить: а для чего поездки? Зачем они поэту? Не лучше ли, как говорится, «ежедневно отправляться в путешествие внутри себя»? Что ж, такие «внутренние поездки» должны происходить и происходят постоянно. Но всё ж таки, по-моему, их лучше совмещать с поездками во времени и пространстве. Относительно годов, которые «к суровой прозе клонят». Пока не клонят. Что будет дальше – бог его знает. Хотя и бог не знает. Поскольку его нет. Я женат. Жена, Алла Киреева, вместе со мной окончила литературный институт. По профессии она – критик. (Так что вы можете представить, как мне достаётся! Вдвойне!) Что ещё? А ещё очень хочу написать настоящие стихи. Главные. Те, о которых думаю всё время. Я постараюсь их написать. Если не смогу, – будет очень обидно.   Роберт Рождественский 1980-е Трое из Петрозаводска, трое в Москве и одна улица в Переделкине 1. Первым году в пятидесятом в Литературный институт из Петрозаводска прибыл Вовка Морозов. Белокурый, вихрастый, миловидный, как молодой Есенин, он поселился рядом со мной на бывшей даче Маршака в Переделкине, где в ту пору было общежитие. Мы подружились. Вовка легко и упоенно писал стихи, которые сразу нравились. Его стали печатать, помню, он готовил подборку для «Комсомольской правды», я даже присочинил для его стихотворения две строчки, которые ему не давались. Вообще он был переимчив. Однажды он вдохновился моим стихотворением, кончающимся строками:   А утром я придумал Три хороших слова: «Я тебя люблю!»   И написал свое, которое кончалось «почти» также:   …Придумал Шесть хороших слов: «Ляля, Лялечка, я тебя очень люблю!»   и спросил простодушно: – Ты не против? Я только для неё …   Шутки шутками, но Вовка Морозов был честным, открытым, талантливым, дружелюбным. Он радовался жизни и себе самому. В другой книге я уже рассказывал о истории с журналом «Март», когда меня исключали из комсомола. Все были «за», кроме троих воздержавшихся – одним из них был Володя Морозов. Честность делала его смелым, а простодушие – слабым. Он по-детски хвалился своими успехами, - получая гонорар, щедро угощал друзей и сам охотно напивался… На следующий год из Петрозаводска появились еще двое: Марат Тарасов и Роберт Рождественский. Первый был поэт ровный, стабильный, таким он и остался до сих пор, возглавляет писательскую организацию Карелии. Зато Роберт стремительно стал восходящей звездой нового «маяковчатого» поколения советских поэтов – в одном ряду с Евтушенко и Вознесенским. Я сказал, что Морозов был переимчив. Но слишком доверчиво усвоил «правила игры», когда уже требовалось другое, новое. Евтушенко, например, после вполне «правильного» сборника «Разведчики грядущего» сразу почувствовал востребованность перемен и пошёл на прорыв. А Вовка, уже привыкший успешно «соответствовать», продолжался в прежнем русле. Его первый сборник «Стихи», вышедший в 1957 году, оказался слишком правильным, приглаженным. И не прозвучал. Редкие лирические прорывы могли что-то значить:   …Не прожил никто без ошибок, Никто без ошибок не рос… Учились мы жить на ушибах, Порою опасных всерьёз. –   Но социального звучания не предусматривалось, – автор сводил «ошибки» к чему-то частному, личному («Со мной приключилась беда») и благодарил любимую за поддержку в трудный час… Другой его чуткий земляк Роберт Рождественский уже припечатал калёным железом (все понимали о чём речь!): «Человек погибает в конце концов,/ Если он скрывает свою болезнь!» К тому времени я, уже окончив Литинститут, уехал в Кишинёв. Доходило до меня, что Вовка чуть не спился, но его взяли в армию и это его вроде бы спасло… Короче говоря, Роберт его затмил, и хотя Володя продолжал печататься, однако с недоумением обнаружил, что в его судьбе что-то не состоялось. Он вернулся в Петрозаводск, женился. Году в 57-ом в один из моих приездов в Москву я встретил его возле Литинститута, он стоял прислонившись к стене, одутловатый, пьяный, с трудом и как-то тупо узнал меня… Не думал я, что вижу Вовку в последний раз, – его жизнь трагически оборвалась. Совершенно неожиданно, без видимой причины, даже напротив – причины были обратного характера! Рассказывали, что в тот день он заключил договор с «Советским писателем» на новую книжку, получил из дому телеграмму, что у него родился сын, выпил на радостях, поехал в Лыткарино и там ночью удавился… Наверное, в приступе белой горячки. Ему было всего лет двадцать пять (Евтушенко в «Строфах века» неверно указывает годы его жизни: 1932-1952), Он называл себя «безудержным оптимистом», писал: «Весельчак – я останусь впредь им, Нервы крепкие у меня…» Нервы оказались вовсе не крепкими. Он был предтечей. Как предтечей был и Саша Гевелинг, написавший еще в 49-ом году «Не слушайте, не слушайте меня, /Я говорю неправильные вещи…» (не публиковал, конечно). А Роберт оказался вовремя. Он был самым «системным» из поэтических лидеров шестидесятников. Женился он для нас неожиданно. Лёня Жуховицкий более года дружил с Аллой Киреевой, они были анекдотически неразлучны. Едва раздавался звонок на перемену, из разных аудиторий выбегали Лёня и Алла, и, прижавшись, руку об руку, ходили взад-вперед по аллее садика, утопая в каких-то бесконечных разговорах. Роберт ни разу не был замечен поблизости, но именно он вдруг женился на Алле, поселился во флигеле Дома Ростовых и стал полноправным москвичом… Так он – единственный из тех трёх петрозаводцев – вошёл в другую, ставшую знаменитой, «тройку»…   2. У Маяковского при жизни были два наиболее заметных последователя – Асеев и Кирсанов. В последующие годы, несмотря на настойчивые призывы продолжать традиции Маяковского, ничего не получалось. Если не считать пустые риторические попытки Владимира Котова (от него остались в памяти только несколько «антимещанских» строк:   На столике ландыши пахнут во-всю, За столиком я и жена. Я говорю ей так нежно «Сю-сю». «Сю-сю» – отвечает она…),   то лишь в послевоенное время появилось два более примечательных претендента – Григорий Горностаев с поэмой «Тула» («Таращится из люка, /Как баран, /Старая злюка –/ Гудериан») и Николай Соколов с поэмой «Именем жизни», в которой на глобальную идейную высоту поднималась борьба с болезнями (дескать, все другие проблемы уже решены:   Медлить нельзя. Примиренцы – обуза. В мир без войн и микробной плесени! …Мы вот граждане Советского Союза уже разбили социальные болезни.   Автор действительно был инвалид. Он старательно копировал интонацию Маяковского:   Куда б не девалась, – В просторах вселенной Разыщу! Проникну сквозь стены в квартиру я. Звенящие нервы раскинул антенной, любимой, тебе радируя…   Владимир Огнев даже выступил в «Литературной газете» с восторженной статьей «Маяковский продолжается». Однако эти поэты дальше внешнего воспроизведения поэтики Маяковского не пошли, да и не могли пойти – не пробил еще час перемен. Потому теперь совершенно забыты. А вот после ХХ-го съезда Маяковский «вернулся» сразу в трёх вариантах: Евтушенко, Вознесенский, Рождественский. Роберт не случайно в этом ряду третий. Он оказался наиболее, что ли, советским (хоть и в послесталинском смысле). Член партии, секретарь союза писателей по иностранным делам, председатель ЦДЛ, лауреат Госпремии и т.д. Я как-то зашёл к нему в его квартиру на улице Горького, недалеко от Кремля. В тот день нанятый архивист проводил инвентаризацию его библиотеки, состоящей исключительно из книг восемнадцатого и более ранних веков. Роберт был богат, – его кормили не столько стихи, сколько песни. Я выделяю контрастные штрихи, потому что в них отражается время. Если бы писал специально о Роберте, то прежде всего сказал бы, что он был умный, добрый, порядочный и талантливый. Кстати, умных и талантливых поэтов на Руси всегда было предостаточно. А вот добрых и порядочных – ещё и поискать приходилось. Вот почему вспоминаю о Роберте чаще, чем о других. И хочу процитировать одно из его стихотворений целиком:   Хочешь – милуй, Хочешь – казни. Только будут слова просты: дай взаймы из твоей казны хоть немножечко доброты. Потому что моя почти на исходе. На самом дне. Погубить её, не спасти – как с тобою расстаться мне…   Складки, врезанные у рта, вековая тяжесть в руках… Пусть для умников доброта вновь останется в дураках!.. Простучит по льдинам апрель, все следы на снегу замыв… Всё равно мы будем добрей к людям, кроме себя самих! Всё равно мы будем нести доброту в снеговую жуть!..   Ты казнить меня погоди. Может, я ещё пригожусь.   Ему, кроме песен, очень удавались пародии, иронические стихи, но он им не придавал значения. Серьезным делом он считал поэму «Письмо в тридцатый век», которая уже в конце «перестройки» стала анахронизмом («По широким ступеням столетий поднимается ЛЕНИН к вам!»). Увы. Справедливости ради следует сказать, что в Ленине искали опору и Евтушенко, и Вознесенский – для них не было иного пути в борьбе против пороков системы, при которой они вступили в жизнь. Я тоже чтил Ленина, долго считал, что возможен «социализм с человеческим лицом», болел за Дубчека, потом восторженно принял Горбачёва. Так, пожалуй, закончилась «традиция» (не поэзия!) Маяковского. По иронии судьбы поэт, который был всего лет на восемь младше, этаким анти-Маяковским закольцевал двадцатый век русской поэзии: Иосиф Бродский. Самыми популярными были упомянутые трое, им досталась небывалая громкая слава, они сделали свое дело на определенном отрезке времени, однако время – «вещь необычайно длинная» – потом отдало предпочтение бормотанию непечатного «тунеядца», поэту одинокому и внутренне свободному… В Переделкине, где и сейчас живёт семья Роберта, он, единственный из поколения, удостоился улицы своего имени. На табличке почему-то значится «российский писатель», – новое определение! А у Пастернака нет улицы, его дача-музей по-прежнему находится на улице Павленко…   P.S. Когда я писал эти строки, умер второй, самый яркий из той тройки – Андрей Вознесенский. Евтушенко шаткой тяжёлой походкой прошёл к микрофону мимо гроба на эстраде Большого зала ЦДЛ. Стал хрипловато читать по бумажке что-то литературно-значительное, потом перешёл к своим свеженаписанным стихам – тут снова обрёл свой сильный эстрадный голос.   Три мушкетёра… Или великолепная тройка… (Их было не трое, конечно, а целая плеяда, имена известны, но моё эссе – штрихи, а не картина). Помню, как росло сопротивление их приходу. Вот один эпизод шестидесятых годов. Малый зал ЦДЛ. Идёт какое-то обсуждение, председательствует Андрей Лупан. После Евтушенко выступает Алексей Сурков и обрушивается на него с демагогической партийной критикой. Тогда за ним без спроса выскакивает на трибуну Вознесенский, даёт сдачи Суркову – дескать, люди смертны, и вы умрёте, товарищ Сурков, – а поэзия останется, она, а не ваши нападки на неё … Я видел, как опешил Лупан, неготовый к тому, что назревало в Москве… Поэты от мира сего. Осознавшие свою силу, свой звёздный час, Отважные и щедрые, везучие и пробивные. Победители. Впервые произошло такое в истории русской поэзии. Они не только победили при жизни, но и прожили дольше своей победы… …Через две недели после смерти Вознесенского в Кремле президент России вручил Евгению Евтушенко государственную премию. Он был первопроходцем в этой тройке и он же оказался замыкающим…   Кирилл Ковальджи   2010, июнь-август; 2011, сентябрь-октябрь Переделкино   Публикуется впервые   Иллюстрации: фотографии поэта разных лет; книги и пластинка Роберта Рождественского; РР и его друзья, его родные; улица имени Роберта Рождественского в Переделкине...

www.45parallel.net

Рептилоидные человеки

 

 

После того как небо отделилось от земли, после того как земля отделилась от неба, после того как человеку было дано имя, после того как [бог неба] Ан поднял небеса, после того как Энлиль опустил землю… на земле жили одни боги. Правил ими бог Энлиль [Эн ‒ господин, Лил ‒ ветер, воздух]. Но однажды на горе земли и небес Ан зачал [богов] аннунаков.

(из шумерской таблички)

Инопланетные рептилии захватили власть на Земле. Миром правят «серые». Верхушка мирового масонства – не люди, а реплоиды. Реплоиды – это сверхчеловеки, обладающие космическими технологиями. Посмотрите, у них зрачки змеиные. Гляньте, в масонском треугольнике змеиный глаз. Людей на планете создали рептилии с помощью генной инженерии. Аннунаки – раса космических нацистов. Мы – мутанты, предназначенные для рабского труда. Высшие адепты иллюминатов и сегодня являются поклонниками евгеники.

Нам вкрадчиво, но напористо вдалбливают в голову новый миф.

 

С чего всё началось?

 

Захария Ситчин (1920-2010) родился в Баку и вырос в Палестине. Работал журналистом и редактором в Израиле и в Нью-Йорке. Сам он додумался или ему заказали материал закулисные политтехнологи ‒ неважно, но он опубликовал книги про Нибиру (планету, ассоциируемую с Мардуком из вавилонской космологии) и про могущественную человекоподобную расу аннунаков из шумерской мифологии, которые, как утверждает Ситчин, посетили Землю. При помощи генной инженерии они создали наш вид людей, скрестив свои гены с генами homo erectus. Люди им были нужны в качестве рабочей силы для добычи золота. То ли bank of Nibiru разорился, то ли фантазии автора не хватило.

 

 

Отклики этого мифа есть и в Библии, в двух местах которой упоминаются некие исполины. Исполины, или нефилим (ивр. נפילים‎, от נָפַל‎ ‒ разрушать, ниспровергать, развращать) ‒ люди, которые рождались в результате браков между «сынами божиими» и «дочерьми человеческими». Были ли они великанами (в результате неправильного перевода текста) или детьми разврата, пусть над этим ломают головы языковеды.

Идею Захария Ситчина подхватили Друнвало Мельхиседек и Дэвид Айк.

Друнвало Мельхиседек (Drunvalo Melchizedek) ‒ метафизик и эзотерик, альтернативный историк, сторонник палеоконтакта и конспиролог. При рождении в 1941 году получил имя Бернард Перона (Bernard Perona). Утверждает, что лично знаком с Тотом.

Дэвид Айк – английский писатель, исследователь мирового заговора. Занят разоблачением господства над миром 13-ти древних королевских династий иллюминатов (13 Bloodlines of the Illuminati). Говорит, что корни иллюминатов уходят в древний Вавилон.

 

 

Все эти Захарии, Друнвалы, Давиды «красиво» разоблачают. Ведь что следует из их логики? Жила была себе планета Земля с населявшими её прямоходящими гомо эректусами. Прилетели высокоразвитые реплоидные аннунаки (в их переводе ‒ наследники королевского семени в генетическом смысле) и из аборигенов искусственно создали высшую расу человечества. Где? В Шумере. А, как известно, оттуда вышел Авраам, от которого впоследствии произошёл известный избранный богом народ. Отсюда следует, что евреи вроде бы люди, да не совсем; они – как бы слегка сверхчеловеки. Но не все, а только левиты, ведь не зря в имени Левиафан присутствует буквосочетание леви. Ну и, разумеется, масонская верхушка иллюминатов. Американские космонавты – иллюминаты (32, 33 уровня), правительство – тоже. Куда ни глянь, реплоиды-сверхчеловеки, особенно среди монархов и банкиров.

Это не разоблачение, это пиар. За это надо ордена давать и платить хороший гонорар.

Наши доморощенные «великие посвящённые», «тайные хранители» разных Вед и Правед, сочинители гиперборейских и атлантических сказок в долгу не остались.

Одна из сказок звучит примерно так: 460,5 тысяч лет назад на северный полюс приземлились инопланетяне из созвездия Малой Медведицы. Звались они даарийцами, поэтому и северный континент назвали Даарией. Потом 273,8 тысяч лет назад прибыли харийцы с Ориона, 211,6 тысяч лет назад ‒ светорусы с Большой Медведицы, а закончились всё прилетом рассенов из созвездия Расы 185,7 тысяч лет назад. От этих пришельцев произошли славяне-арии.

 

 

Автор этого вымысла ‒ не образованный, но ряженый шизотерик Александр Хиневич, который в 1992 году (после поездки в США) основал в «Асгарде Ирийском», то бишь Омске, общину староверов-инглингов. Издал «Славяно-Арийские Веды». Не отрицает, что его родные живут в Израиле. А.Хиневича остряки прозвали Ахиневичем. Имеет последователей, в том числе талантливого режиссёра Сергея Стрижака, снявшего серию фильмов «Игры богов».

Как видите, всем захотелось поиграть в инопланетян в стиле «Звёздных войн». Но если фантазия Захария Ситчина рассчитана на продвинутых обывателей, то бред Александра Хиневича – на людей с отмороженными мозгами. Очевидно, полагают, что для русского и такое сойдёт. Хиневича, в отличие от теоретиков реплоидной расы, привлекали к суду за расизм.

 

Кругом рептилии

 

Английский антрополог, культуролог, фольклорист и историк религии Джеймс Фрэзер (Sir James George Frazer, 1854-1941) исследуя мифологию, отмечал, что в фольклоре разных народов в разных частях света присутствует Змей.

 

 

Его последователи пишут, что у основателей древних цивилизаций (египтян, шумеров, китайцев, индусов, ацтеков, майя), у народов крайнего севера и австралийских аборигенов в изобразительном искусстве змей и дракон являются главными героями. Они полагают, что это совпадение можно объяснить лишь одним: наша планета действительно была колонизирована рептилоидной расой.

Например, в доколумбовой Америке главным божеством ацтекского пантеона был Кетцалькоатль (Quetzalcoatl), «пернатый змей». «Пернатость» Змея мы видим и в Египте: маску фараона венчают изображения змеи и птицы.

 

 

«Пернатость» означает неземное космическое происхождение Змея. Маска фараона подчёркивает небесное происхождение её обладателя. В фараоне течёт кровь богов.

Кстати, считалось, например, у зулусов, что если выпьешь кровь убитого зверя или человека и съешь часть его плоти (печень или сердце), к тебе перейдёт часть его силы. Этот каннибалический обряд сохранился в христианстве: причастие состоит в питии вина, олицетворяющее кровь Христа.

Причаститься, стать частью. Для обряда жертвоприношения предназначались только отборные животные. Ибо жрецы были требовательными гурманами. Ведь не всё мясо сгорало в огне, часть его отдавали жрецам, которые съедали его, причащаясь к пище богов. Во все века жрецы были кастой откормленного жулья. Если монархи осуществляли рэкет в виде дани, налогов и конфискаций (отбора), то жрецы – в виде добровольно-принудительных даров, пожертвований, привилегий и льгот.

Богам на «пире богов» достаётся только запах. И я там был, мёд, пиво пил, по усам текло, да в рот не попало.

Различных шумерских рисунков, египетских фресок, индийских изображений, магических жезлов религиозных иерархов и прочей атрибутики со змеиной символикой не перечесть.

 

 

Например, герб герцогства Миланского ‒ младенец выходит из змея, подобно сотворяемому миру, выходящему из первобытного Хаоса. То есть рептилия в царской короне рождает человека. Есть и ведёрки с «генной химией», как на шумерских рисунках.

Оказывается, живуч древний миф.

Что же всё это означает?

 

Аннунаки

 

Ошибка (или умышленное лукавство) исследователей и «разоблачителей» масонства состоит в том, что они не прислушались к совету Эразма Роттердамского, который говорил: «Подобно тому, как священное писание даёт не много плодов, если ты придерживаешься в нём только буквы и не идёшь дальше этого, так равным образом немало пользы в поэзии Гомера и Вергилия, если ты помнишь, что вся она аллегорична. Это не станет отрицать никто из тех, кто хотя бы пригубил от учёности древних». Когда пытаются понять древние тексты буквально, когда пренебрегают эзотерической философией, тогда и получаются фантазии про инопланетных рептилий и генную инженерию. Успеха можно достичь лишь тогда, когда поймёшь, что все так называемые древние тайны заключены, как правило, в именах и словах (понятиях). Ибо древние к именам относились трепетно.

Слово Аннунаки (Ану-Наки) переводят как наследники царского семени. В генетическом смысле это может означать потомок царя. То есть мы имеем дело с наследственностью, с генетикой. Если из этого слова выбросить гласные, получим слово анк.

На египетских рисунках каждый бог держал в руке анк – ключ вечной жизни. Это обязательный атрибут, так богов отличают от людей. То есть основная работа богов – творить жизнь. А это назначение генома.

Что же такое анк?

 

 

Мой читатель уже догадался, что аннунак (или анк ) – это не космонавт с другой планеты, а принцип самой жизни. Он представляет собой равновесную гармонию между Небом и Землёй, между информацией и энергией. Жизнь – это резонанс. Резонируешь, значит, живёшь.

А это, извините, философия, а не буквально истолкованное иносказание древних мудрецов. Также и библейский Змей-искуситель – «виновник» падения человека из небесного райского Эдема и рождения его на грешной материальной Земле – не хитроумная лукавая рептилия, а генетический принцип. Нужно отметить, что у всех народов мифический Змий считался мудрой сущностью. И это действительно так.

Поглядим на него.

 

Змий

 

Возьми микроскоп и посмотри на одну из миллиардов своих клеток.

 

 

Узнал? Смотри, сколько в тебе космических аннунаков. Миллиарды. По сравнению с ними ты гигантский исполин, нефилим. Поэтому ты такой же реплоид, как иллюминат 33-го уровня и еврей с китайцем. И разницы между вами никакой. Вы отличаетесь только умом. Кто-то умный, а кто-то не очень. Кому-то легко лапшу на уши повесить, а кому-то – нет. «Умное лицо ‒ это ещё не признак ума. Все глупости на Земле делаются именно с этим выражением лица».

Испокон веков сыновья божии запускают в плоть дочерей человеческих толпу аннунаков. Результатом этой генной инженерии стало 7 миллиардов человек. Сын божий может стать даже папой римским. Зато дочь человеческая может носить паранджу. Почему не бывает дочерей божиих, тебе не ответит ни один поп. Видимо, хромосомой не вышла. Или потому, что нет у неё рептилий сперматозоидов.

Есть ещё особый вид ‒ требующие к себе толерантности пришельцы с голубой планеты.

 

Подведём итог

 

Геном человека и всего живого представляет собой программу, записанную на материальном вещественном носителе (молекула ДНК), имеющем змееподобный вид.

Кроме вещественного носителя программы ещё имеется волновой носитель, представляющий собой вселенскую фрактальную голограмму. Имеет смысл говорить о панспермии, о космическом осеменении планеты, то есть о «пернатости» ДНК.

Геном – разумная Сущность вселенского масштаба. В славянском ведении она имеет имя Род.

Программа представляет собой бесконечную игру вариантных комбинаций 24-х живых первопринципов и называется полевым геномом.

В свёрнутом виде информация о полевом геноме представляет собой змеевидную мёбиусоподобную модель бесконечной последовательности архетипов.

 

 

Как можно понять механизм работы тела человека, так и можно осознать структуру материального носителя геномной программы – молекулы ДНК. Сам же геном – это бесконечный Разум, расшифровать его невозможно.

Все народы: шумеры, египтяне, евреи, китайцы, индусы, индейцы и т.д., религиозные конфессии, включая Ватикан, а так же масоны разного толка поклоняются славянскому богу Роду, не подозревая об этом. Ибо кроме Рода нет никого и ничего.

С чем вас и поздравляю.

© Юрий Ларичев, 2011 

 

http://rustimes.com/blog/post_1320238290.html