Моя бабуля пережила ВОВ! Сейчас она не ходячая, и требует постоянного ухода! Так получается, что основную часть времени с ней провожу я! Про войну она вспоминает каждый божий день! Это самое яркое и запоминающееся событие в ее жизни(она так говорит). Праздник 9 мая - это самый главный праздник ее жизни!
Когда то она давала интервью в газету, я решила его выложить!
ИСПОВЕДЬ
До войны мы жили в деревне Александровке Погорельского сельсовета. Семья была большая - папа, мама и пятеро детей больших и малых. Семья была дружная, отец был примером, не пил, не курил, работал в колхозе счетоводом и нас приучал с малолетства к труду: все мы во время летних каникул работали в колхозе на ровне со взрослыми. А денег все не хватало.
Старший брат Виктор окончил 7 классов, поехал в Оленино к дяде и там устроился на железную дорогу. Сколько там он проработал, не помню, но в мае 41-го заехал домой сказал, что в отпуск, всем привез по подарочку, а оказалось что призывают его в Красную Армию. А он об этом никому не сообщил, но расставался с нами очень тяжело. Наверное сердце чуяло, что никого больше из нас не увидит.
Вскоре началась война, и нас, мальчишек и девченок послали в Молодой Туд рыть противотанковые рвы. Ох как трудно было, ведь мы в большинстве оказались несовершеннолетние, а пробыли там до осени.
Потом нас отпустили по домам. Вернулись, а в середине октября нас настигли непрошенные гости. Сразу стали командовать над нами , как над рабами. Натаскали в дом соломы, застелили всю переднюю комнату, заставили печь топить. Так и менялись, одни уезжали, другие приезжали. Однажды в январе, перед тем, как нас выгнать из собственных домов, явился в дом комендант-немец, очень пьяный, в русском тулупе, лохматой шапке, расстегнулся, а там нижнее белье. Стянул он сапоги с ног и давай своих солдат ими бить, которые за столом сидели и в карты играли. Потом вдруг увидел меня, схватил за руку и стал ее выкручивать. Подбежала моя младшая сестренка, вцепилась ему ему в тулуп. Мама в ноги упала, плачет, показывает на меня, и говорит чтобы отстал: будто я дурочка . А он одно орет: " Она - большевик!!" Вырвалась я , спряталась за печку, гляжу снова идет. Тогда уж его немецкие солдаты сами еле еле уняли.
А дня через 2 , как сейчас помню, 20 января 1942 года, немцы выгнали в сорокоградусный мороз всю деревню, оцепили конвоем и погнали по холоду. И так гнали целую неделю. Остановимся у какой-нибудь деревни, переночуем на морозе, и дальше, вперед. Так добрались мы до Смоленской област, до деревнми Коты. Я сильно обморозила лицо, потому-что всю дорогу плакала, одна переносица целой осталась.
В доме , где мы остановились, жила одна бабушка, а нас было две семьи. Утром немцы пришли в избу выгонять нас, а я уже совсем никуда не могла двигаться, разболелась. А в соседнем доме оказался русский пленный, как примак, что ли, сам из Ленинграда, где до войны учился на третьем курсе медицинского института. он стал меня украдкой лечить. Немцы об этом узнали, и куда то его отправили. Только помню, что на нем была длинная шинель, а на спине большие буквы "ОСТ"
Так вот и осталась я в деревне Коты. Есть было нечего совсем, и пошла я померу. Кто по добрее, тот подаст, а кто жадный, тот еще и оговорит.
Ели все подряд. В сарае стояли лошади немецкие, и кормили их мороженным картофелем и овсом. Вот мы этот картофель и овес отковыривали, воровали, варили и ели.
Начали болеть от грязи, так как долго не мылись, одолевала чесотка. Так мы, извените , мочей натирались, потому-что ничего другого для лечения не было. Так и дожили до весны. А тут уж полегче стало - крапива пошла, клевер да и люди добрые помагали .
4 августа 1942 года нас освободили. Был сильный бой. Немцы бомбили наши позиции двое суток. Они стояли на одном берегу реки Гжать, а наши красноармейцы - на другом. Мы двое суток прятались в землянках, не пили, не ели. А когда все стихло, собрались домой в свою деревню. Помню, был проливной дождь , гроза. По дороге сплошной лавиной двигались танки, пешие, конные. Один лейтенант слез с лошади и сорвал с моей шеи табличку с номером 32, которую мне немцы надели еще в деревне Коты.
А дороги были страшно разбиты. Ночевать приходилось в лесу. А днем – дождь, не дождь – вперед, к родному дому. И так мы шли почти неделю. А пришли числа 20 августа и ахнули: никаких домов в деревне не было, одни немецкие блиндажи. Там мы и поселились.
Подходила осень, у нас ни кола, ни двора, ни еды, ни одежды. Кругом мины, да трупы. Тут и повестку принесли мне из сельсовета: явиться в деревню Орловку, это за семь километров.
Там были еще девочки, и всем нам сказали, что отправляют нас на Урал, там будут всех кормить супом и хлеб дадут. И мы , глупые, обрадовались, большой радостью.
Товарный поезд подали не доезжая до разбомбленной станции Погорелое Городище, погрузили нас туда, совсем еще детей. Спали на полу, было по-прежнему холодно и голодно. За всю дорогу супом покормили на какой-то станции всего один только раз, а так пищу добывали кто как мог. Эшелон останавливался на станциях подолгу, мы успевали и у железнодорожников в городах картошки подкопать, и подсолнухов сорвать, и, признаюсь, на привокзальных рынках что-то своровать, ведь голод – не тетка. Нас стали уже люди бояться, так и говорили: «Голодные едут из освобожденных районов». И , представьте, нам было не стыдно, горе стыд застило.
Довезли нас до города Челябинска, и там стали распределять по оборонным заводам. Тех, кто постарше, рассортировали в Юрюзань, а остальных повезли дальше – в Новосибирск. Вот и я попала в эту самую Юрюзань.
Поместили нас сначала в общежитии, но не в комнатах, а в коридоре, и держали до тех пор, пока всех не перемыли в бане и нашу одежду и белье не прожарили, потому что за дорогу мы очень обовшивели.
А когда наконец разместили по человечески, мы даже не верили, что обрели нормальный образ жизни: и кровати настоящие, и постели чистые, и кормежка не кое какая. Тех, кто кончил раньше семь классов, сразу послали в школу ФЗО учиться на токарей. Через четыре месяца получила я аттестат токаря – универсала 4-го разряда. А назначение дали на завод имени Кирова. Это был тульский эвакуированный завод, и мастера работали тульские, поскольку работали они для фронта, то имели бронь.
Так началась моя самостоятельная рабочая жизнь. Еще в школе ФЗО выдали нам телогрейки, какие то ботинки на деревянном ходу, да еще юбки. Вот и вся наша одежда. Но расселили по квартирам вместе с семейными. У женщин были дети. Спать опять пришлось на полу. Дали нам рабочие хлебные карточки и талоны в столовую.
Тяжело было привыкать к токарному делу: станки большие, гаечные ключи тяжелые, а мы девченки хилые, ну что с нас взять. К тому же, перерыв на обед объявлялся сиреной. А мы сирену воспринимали совсем по – другому, как сигнал тревоги, думали что налет немецкой авиации. Уж потом стали привыкать.
Работать приходилось по 12-16 часов в сутки без выходных и отпусков. Придешь со смены, торнешься в кровать, проснешься и снова на смену. От недосыпания голова кружилась. Другой раз чтобы не падать приходилось к станку себя привязывать. К тому же, надо иметь ввиду, что токарь- это все таки мужская профессия. Многие не выдерживали. А я не хвастаюсь, но не струсила, и не сбежала. И работала без брака, и норму выполняла на 200 300 процентов. И так до самого конца войны.
Постепенно все налаживалось. Даже время стало свободное оставаться. Но тогда мы шли в госпиталь к раненым. Они очень радовались, когда мы приходили, и называли нас почему –то « инкубаторными».
Вот и общежитие женское появилось. Оно звалось образцовым, а в народе получило прозвище «дворец благородных девиц». Хотя удобств никаких не было. В комнате - 18 человек, а всего было 4 таких комнаты. Одна плита на четыре конфорки на кухне. Одни приходят с работы, другие в смену собираются. Шум постоянный стоял. Даже после войны, до 1947 года, не было ни выходных, ни проходных, ни отпусков.
Только в 1947 году получила я свой первый отпуск и поехала на родину, а когда вернулась, меня пригласили в отдел кадров, и представили к награде, за доблестный труд.
Так я и работала в далекой Юрюзани до 1953 года, 11 лет.
Для чего я все это рассказываю, да для того, чтобы вспомнить, как нам далась победа и почему мы сегодня все плачем и радуемся, почему мы не хотим войны, хотя после войны не о такой жизни мечтали, какой сейчас живем. Знаете, преданность Родине, трудолюбие и патриотизм – это жизнь наша, а не высокие слова. Посылаю вам в газету фотографию. На ней девочки из нашей комнаты – и русские, и татарки, и мордвинки, и чувашки. Это не студентки, это рабочий класс военной поры – токари, хромировщицы, шлифовальщицы.
Как я уже написала в 1953 году я уволилась, хотя очень любила свою неженскую профессию. Но заболела мама, надо было возвращаться домой. Работала я в банке, в других организациях, но работала везде честно и добросовестно.
Конечно, трудности военных лет, нелегкий труд, недоедания, недосыпания – все это отозвалось уже сейчас, спустя много времени. Я стала инвалидом первой группы. Но вот что меня смущает – в пенсионном обеспечении нас всех уровняли – награжденных, работников оборонных заводов и разных контор, все года рождения, даже судимых и манкировавших своим долгом. Все мы теперь «одинаковые». Очень это обидно.
Извините, если что не так написала. Иногда хочется выговориться. Пишу, плачу, руки немеют, но все это истинная правда. Пусть об этом прочитает наша молодежь. Может быть, немножко больше нас уважать будут.
Горбачева Нина Лаврентьевна. Погорелое городище. Зубцовский район.
