Мне всегда было сложно выражать свои чувства вербально – я была аспергерцем всю сознательную жизнь, я жила в глубоком уединении, я была асоциальна, почти не общалась ни с кем, редко видела кого-то, кроме брата, а с ним мы друг друга и без слов понимаем. Да и без жестов тоже. Я прочла много книг и долгое время жила в их мире, где все отношения – только буквы на бумаге. Я привыкла со всем справляться сама, не просила ни у кого помощи и почти никогда не была способна признать, что нуждаюсь в ней, что что-то может быть мне не по силам. Во мне живёт множество самых разных чувств, но из-за того, что я не умею выражать их как-либо иначе, кроме как в письменной форме, многие считают, что я холодна и бесчувственна, а написанное воспринимают просто как слова, которые легко говорить письменно. Я стараюсь научиться выражать свои эмоции и чувства вербально, у меня пока плохо получается, особенно с глубокими и сильными чувствами, но я всё же надеюсь, что упорство сделает своё дело.
Вообще, если честно, проблема во многом в том, что я боюсь всё это выражать. Меня часто неправильно понимают, и люди редко искренни в ответных проявлениях, я не осуждаю их, так как думаю, что это от заблуждений, а не со зла, ведь обманываться в своих чувствах проще, чем обмануть других. «Хороший актёр…» - я уже цитировала эти слова в воскресенье. Я стараюсь не показывать, насколько сильно такие заблуждения, будучи раскрытыми, усугубляют моё состояние, но против воли каждый раз отступаю на добрую милю назад в проявлении собственных чувств. Это огорчает меня, но я не могу прыгнуть в два раза выше собственной головы.
Я это к чему: всё к тому же «спасибо». Удивительно, как мало на самом деле способно выразить одно это красивое, приятно звучащее слово. Всего три слога. Я произношу его и понимаю, что его не хватает, чтобы даже условно отразить тот смысл, который я в него вкладываю. Эта неловкость в выражении своих мыслей смущает меня, и в итоге я улыбаюсь, стараясь замаскировать и эту неловкость, и своё смущение, и моя благодарность звучит так, как будто я лишь формально благодарю за нечто столь естественное, что это и вовсе не стоит внимания. А это даже близко не так.
Поэтому я решила попытаться выразить свои чувства самым доступным мне способом – словами на этой почти-бумаге. В конце концов, слова на листах стали моей профессией, не в этом ли ирония?.. Хотя, может, это кажется мне особенно ироничным сейчас лишь потому, что я перечитала один из трудов Шопенгауэра.
Я так редко признаю, что нуждаюсь в помощи (я не имею ввиду что-то совершенно бытовое вроде необходимости потереть морковку или передвинуть тяжёлый предмет), а ещё реже прошу о ней, что могу по пальцем счесть, когда это было. Да и просьбы эти адресовались, за парой небольших исключений, лишь моей семье, а будучи обращёнными к кому-то постороннему, были достаточно незначительными, чтобы за неё можно было отблагодарить небольшой встречной услугой.
Я горда. Я горда настолько, что готова пробовать осилить невозможное снова и снова, но только не признать поражение. С годами я начала видеть в этом недостаток, так как из-за этого трачу массу сил и здоровья на то, что изначально не по силам мне в одиночку.
Этот случай, конечно, немного иной. Это не что-то непосильное… скорее, невыполнимое для меня в этот момент иначе, кроме как в ущерб здоровью. Поэтому я выбрала немного другой путь – мучиться, но продолжать упорствовать в своих попытках отучить себя от «первой очереди». Я прекрасно понимала и понимаю, что, с научной точки зрения, это не неразумно – это уже просто глупо. Но гордость же. Единственное поражение, которое мне сложно заставить себя принять – это поражение, нанесённое мной самой.
Я не знаю, как объяснить, насколько сильно и это странное упорство, и это страдание разума, лишённого возможности функционировать в полном масштабе. Это в буквальном смысле страдание физическое. Его внешние проявления ты видел и сам – мне не хватает никакой сдержанности, чтобы не скалиться, справиться с апатией, не утопать в и без того не покидающих меня подавленных состояниях. Всему этому, безусловно, можно дать научное объяснение. Это не делает моё состояние легче для меня и окружающих.
Много ли ты знаешь людей, которые едва ли не плачут, просто глядя на книгу, не потому, что она грустная, но потому, что затапливает такое потрясающее облегчение, словно… не знаю, с чем сравнить. Наверное, что-то подобное я испытываю только в те минуты, когда после долгих лет работы, размышлений и огромных усилий ощущаю то самое «чудо прощения». Сострадание, очистившееся от примесей гнева, обид, злости, ощущения несправедливости и ярости. В книги Гессе «Сиддхартха» это чувство описывалось, как цветы, распустившиеся в саду души. Я не знаю, как это выразить, но каждая из этих книг, не сама по себе, но по своей сути, для меня – как безусловная красота. Это мир, в котором распускаются и не увядают цветы. Для меня знания – это нечто чувственное. Это соприкосновение с тысячами разумов, с которыми я не смогу соприкоснуться в реальности. Утоление голода разума, на которое я почти уже не надеюсь во взаимодействиях с людьми, сколь бы замечательными, интересными и славными ни были те, кто меня окружают. Они дают мне многое, но это несоизмеримо с тем, насколько сильным этот голод остаётся. Может, поэтому мне так близки и понятны и Шопенгауэр, и Уайльд, и Йейтс, и некоторые другие. Читая их труды, я ощущаю, как этот голод почти полностью притупляется, и ощущаю такой же голод в них.
Наши тексты всегда рассказывают о нас гораздо больше, чем нам хотелось бы. Поэтому и это ощущение их голода, сквозящее в каждом их тексте, не менее реально, чем ощущения, которые испытываешь, гладя кота, прикасаясь к малочаю, обжигаясь о чашку с горячим чаем.
Представь себе, что каждая из этих пятнадцати книг – как вдох. Как дыхание. Я подразумеваю именно то, что говорю – как дыхание. Как счастье. Наверное, единственное, как я могу на данный момент определить для себя счастье – это именно соприкосновение с этим миром. Я не умею чувствовать себя счастливой в каких-то других аспектах жизни, но эти чувства для меня – как счастье, и – как надежда научиться однажды быть счастливой не только в этом мире цветов.
Может, я потому и испытываю такую глубокую радость по поводу того, что ты читаешь книги из списка. В глубине души я надеюсь, что это сможет стать чем-то вроде мостика, связывающих два совершенно разных по своей природе мироощущения. Как переводчик с моего странного, не слишком понятного языка на твой язык, на язык твоего мира. Ты читал «Чтеца» Б. Шлинка? Прочти. Это книга о книгах. Я пока не знаю, как это объяснить, но это важно. Прочти эту книгу. Даже если сейчас – не очень поймёшь, зачем я прошу её прочесть, прочти. Я когда-нибудь смогу тебе внятно объяснить.
Как аспергерец, я очень многие вещи переживаю, как смерть. Это тяжело. Это страшно. Невозможность занять свой разум в полную силу, невозможность не выполнять «работу первой очереди» переживается столь же тяжело. Избавление от этого – это не избавление от скуки. Это что-то вроде победы воли к жизни. Это сама по себе воля. Это может звучать странно, но, честное слово, я в здравом уме и не преувеличиваю. Разумеется, этому есть и полностью научное объяснение.
Зеллас сказала в своё время, что знать меня – испытание, потому что я ощущаюсь, как цунами, как сила в чистом виде, которая обрушивается на плечи того, кто находится рядом, даже несмотря на то, что с контролем у меня всё в порядке. Я стараюсь как можно реже обнаруживать перед кем-то свою истинную природу, чтобы не взваливать на человека эту толщу океанской воды, и по этой причине тоже мне бывает сложно выражать то, что я чувствую – боюсь, что груз будет великоват. Мне всегда хочется выразить больше, но я не уверена, что человек готов большее – принять.
