Воображариум об одиноком руфере.

 

И вот, когда-нибудь, много лет спустя, на крышу одного из Арбатских небоскребов взбежит смешливая толпа ребят. Ну «взбежит» – это громко сказано: либо доедет на лифте, либо выползет, еле живая.

Взбежит и увидит: сидит на раскладном рыбачьем стульчике на краю крыши бодрый дедушка в камуфляжной куртке (где только откопал?) и курит трубку. А за ним панорама неузнаваемо-красивого города из стали и бетона.

– Ну что, – говорит, – школота? Смотрите? Смотрите. Перед вами руфер минувшей эпохи.

Дети, испуганные этим пафосом, этим его пронзительным, старческим взглядом, стушуются. Выступит, быть может, самый смелый: «что вы тут, дедушка?». По возможности вежливо. Как-никак, светлое будущее, почти коммунизм. Или просто – как с психопатом.

– Сижу, видишь. Думал, будет как раньше… Но не выходит. – Мужчина махнет трубкой на бетонные гиганты. – Ты ведь не знаешь, как было раньше?

И глянет пронзительно на этого, смелого. Тот покачает головой. Правда, откуда? Разве что открытки смотрел. Тогда старик расправит плечи, устроится поудобнее.

– А молодежь, вижу, и сейчас на крышу лезет. Что ж вам по тротуарам не ходится? С нами-то все ясно было – внизу было душно и алчно. А с крыши… с крыши глядел – и сердце замирало. Хотя, видит бог, таких низких домов, как тогда, уже и в деревне не найти.

И выйдет из замолкшей толпы девушка в платье с пшеничными волосами, как девушки его юности. Хотя нет, не правда. Ей бы драные джинсы, да рубашку. Можно даже – отцовскую. Она сядет у него в ногах и попросит ласково:

– Расскажи.

А он расскажет, ему не трудно. Дело старости – повествование. Доверенный, с привираниями, с забываниями, но все же рассказ.

– Вся жизнь моя прошла на крышах этих дворов. Тут я влюбился, тут я смеялся с друзьями, поедая мороженное из банки – пальцами, за неимением ложек. Дышал полной грудью, переживал настоящее горе и настоящую радость, болтал с ветром. Верил, что бог есть. Тут было все то, что можно назвать жизнью. Самое яркое, живое, трепещущее. Впрочем, вы сами поймете.

 

Я стоял, привалившись к стене подъезда и курил. Славик, мой приятель, возился с замком, бормоча цифры каких-то типичных кодов.

– Может, просто скажем, что бесплатные газеты привезли? Или пиццу? – спросил я, задумчиво глядя на дым, струящийся с сигареты.

– Чтобы ментов позвали?

– Зачем сразу ментов? Не все такие палоумные – газеты с полицией ассоциировать.

Шутка юмора. Но Славик был человек серьезный. Если бы он носил очки, то сейчас бы непременно их поправил.

– Не все такие идиоты открывать. Арбатские бабки уже давно воспринимают заявление о бесплатных газетах, как вызов на бой.

– На честный? Ха, не боюсь. Я выиграю, спорим?

Со смехом мы принялись возиться и лениво дубасить друг друга. Я почти прижал Славку к стене, когда над ухом запищало, отворилась подъездная дверь, и показались явно враждебно настроенная бабушка и робкий ребенок лет шести. Пара замерла, глядя на нас с удивлением, бабушка открыла рот, чтобы начать ругаться. Но молодой организм реагировал моментально – раскрыв дверь пошире, мы быстренько вкатились в нутро подъезда, оставляя позади сварливую старушку и изумленного мальчика с серыми глазами.

Смеясь, взбежали по лестнице, предчувствуя волю и ветер, который на крыше король, который беспощаден, но с которым мы давно в приятельских отношениях.

Карабкаясь по перилам, минули решетку. Распахнули дверь. Эта всегда открыта, мы со Славиком её давно нашли.

В тот раз крыша подарила мне совсем иное чудо, нежели обычно. На нагретом металле, обхватив колени руками, сидела девушка лет пятнадцати. И смотрела вдаль.

Я замер, загораживая Славику выход на крышу, забыл вдохнуть. И поэтому выдохнул что-то свое, внутреннее, родное. Она была очень красива в ослепительных бликах металла под весенним солнцем.

Одинокая, смелая… Кажется, тогда я понял, что я романтик.

Но время не останавливалось, как в фильмах, я не успел налюбоваться ею. Через мгновение Славка, ругаясь, стряхнул мою руку и шумно вылез на волю, держась за дверь. Металл выгнулся и загрохотал (мой приятель преуспел во вскрывании домофонов, но ходить по покатым крышам почти не умел). Незнакомка обернулась, посмотрела на нас.

И секунды я не смотрел в её глаза, а уже понял, что я её когда-нибудь поймаю. Да, и уже понял, что не сейчас. Моментально она вскочила и, слегка балансируя руками пошла к краю, туда, где виднелись выгнутые, изломанные руки пожарной лестницы. Под её легкими шагами крыша почти не шумела, была как ручной зверь.

Обернулась напоследок, скользнула на лестницу.

Вот её уже нет.

Правильно. С чужими по крышам не ходят, и на крышах не знакомятся. Потому что схватят грубо за эти тонкие руки, стянут в подъезд и поведут в милицию. А может, потому что все руферы по-своему маньяки. Кто-то идет на крышу ради свободы духа на возвышенности. Кто-то ради свободы тела от города. А кто-то – и свободы от собственной совести и земных законов. Не ходите, детки, гулять по московским крышам, если не умеете быстро и ловко ускользать.

Руферы на своей территории – как пугливые дикие звери.

Мне было больно представить, как она, стирая свои длинные пальцы, лезет вниз по шаткой, ржавой лестнице. А под ней эта бездна, колодец, омут – двор.  Я знаю, как это долог и старшен спуск по пожарной лестнице, и именно поэтому не пошел к краю, чтобы не пугать её больше. Мою милую, дикую зверушку.

Солнце, отражаясь от крыши, лупило по глазам до боли. Славик шумно переступил с ноги на ногу.

– Чудесна, правда? – спросил я заворожено.

– Ты ведь сейчас не побежишь её ловить?

Вдали завизжала полицейская сирена. Приятель чертыхнулся и, потеснив меня, полез обратно на чердак.

Я вытер слезившиеся от света глаза и вышел вслед за ним.

 

– Почему же вы ушли? – спросит кто-то недовольно, не увидев в истории смысла.

– Останься мы, было бы уже не то. Для Славки эта крыша не имела теперь магии, она обитаема. Я, конечно, надеялся поймать Светку уже тогда. Потом… вы не понимаете, дети – это был подарок. Почти языческая жертва. Крыша отдарилась от меня этими секундами, этим образом. Я больше ходил туда.

И выдохнет дым.

Девушка заморгает глазами в пушистых ресницах, отгоняя видение сияющего металла и залитых солнцем арбатских дворов.

– А девушку вы догнали?

– Светку? Нет, тогда не догнал, хотя мог бы. Я её в тех же дворах встретил, она жила неподалеку. Познакомились, посмеялись над тем случаем…

Старик улыбнулся, закрывая глаза и снова стал рассказывать.

 

 

 Пожарная лестница тянулась бесконечностью. Со Славиком я уже и забыл, как это – подниматься по ней. И хотя по дворам давно ползали сумерки, мы были так уязвимы, как две мишени, на этой шаткой лесенке.

Впереди карабкалась Светка, отдуваясь и изредка мурлыкая. Но, что примечательно, ни разу не обернувшись. Она знала, что я, как чертов пес, непременно лезу за ней, отставая ровно настолько, чтобы моё дыхание не щекотало её голые щиколотки. Лето… даже полумрак теплый и душный.

Однажды лестница кончилась. И мы оказались на краю покатой железной крыши. Светка, смеясь, протягивала мне тонкую руку, шатко балансируя между двумя листами железа. Выше смеялись звезды, которых ни разу не видно снизу, даже в этих магических дворах Арбата. Заколдованные звезды, которые москвич видел только в детстве, на даче у бабушки. Но которые так близко на этих невысоких домах.

Странно, меня никогда не тянуло на высотки. Они казались мне искусственными и неволшебными, по сравнению с этими покатыми, покрытыми железом, и блекло сияющими под луной. Которая тоже, кстати, неприлично близко.

Я принимаю её руку, иду за ней, околдованный. Наступаю на железо – грохочет. Мы встречаемся взглядами и смеёмся. Она зажимает рот рукой.

И вот, чудом не заплутав в антеннах, мы вылезаем на конек. А под нами, откуда ни возьмись – Арбат. Салютует своими круглыми фонарями, их душным дыханием, неумелой, честной музыкой.

Мне нравится музыка и нравится крыша. Раньше я тут не был. А ещё мне нравится девушка, которая стоит и смотрит доверчиво: «Вот он, мой мир. Примешь, не примешь?»

А цвет её глаз потерялся во внезапно свалившейся ночи.

Я аккуратно убрал за ухо прядку её русых волос и поцеловал. Впервые.

Звезды погасли. То ли их испугал свет фонарей, то ли они застеснялись… А может, я просто закрыл глаза.

 

И уже каждый из ребят видит эту крышу – совсем другой. Недоступной, манящей и странно близкой к небу. Ближе, чем эта – такая высокая. Искрящейся матовым железом. Тот, кто действительно любил крыши, всегда умел о них рассказывать. И у детей из будущего перехватит дыхание. «Ах, отчего же я никогда такой не увижу?».

Девушка у его ног улыбнется и взглядом попросит рассказать ещё.

 

Зима. Ленивый, медленный, убивающий снегопад. Я сижу на грани. Между двумя скатами крыши. И курю.

Три дня назад умерла мама. Черт возьми! Три. Дня. Назад.

Авария. Автокатастрофа. Сказал бы ещё, но слов нет – только мат. Эта крыша запомнится мне навсегда. Мой собственный молочный дым – в пунцовые, свинцовые небеса. Медленный, крупный снегопад. Падает на лицо и руки. Тает. В грудь отчаянно пытается влезть это чувство – утраты, тоски, понимания. Но не помещается. Лысые деревья. Мокро-белое железо соседних крыш.

Звонит Светка. Славик. Папа.

А мама не звонит.

А мама умерла.

Я встаю, чтобы идти и… мокрая крыша, железо, которое всегда грохотало… падаю. Скольжу вниз. Этого, дети, вам не пожелаю ни в одной из жизней. Ужас, от которого не дышится. И отчаянные попытки схватиться. Ломая ногти, под корень, в кровь. Сейчас бы чью-нибудь верную руку.

Этот миг, которые кажется бесконечностью. Зрачок, суженный до размеров атома, пытающийся ухватиться за последнее – за этот медленный снегопад.

Через вечность я сумел затормозить, уперевшись ногами в ребро между двумя листами железа.

Кажется, я все-таки немного умер. Распластавшись по крыше, обняв железо, я дышал через раз и твердил о том, что сегодня холодно.

А потом встал и ушел. Осторожно. Но как будто забыв о том, как только что не упал. В трансе, не оборачиваясь на этот снег, эти мокрые крыши.

 

Ну вот, девчушка у ног станет глядеть с жалостью. Она одна поняла, как это страшно. Другие думают – приключение. И тоже видят ту крышу. И тот Арбат. Тот мир, из которого пришел этот странный, старый человек. А он затянется пару раз, глядя на город из стекла и бетона. Он давно видит только его, даже во сне.

– Вы потом ещё поднимались?

Посмотрит на неё, улыбнется – почти ласково.

– Да. Потом… Уже весной…

 

Да. Наконец-то. Снова ветер в лицо. Убийственный, душащий. Я сижу, обхватив колени руками. Смотрю в нежное зеленое марево, жадно вдыхаю запах цветущих лип. Невдалеке Арбат – я слышу осколки мелодий.

По металлу снова снуют озорные блики солнца, от которого тут нет спасения. От солнца и счастья и ощущения полета. И, как ни обидно, от города под ногами, шумящего, как улей. В этом прелесть этих старых, покатых крыш. Они между небом и землей. А высокие, покрытые шершавым, черным, так далеко от земли, что не могут быть близкими небу. Но они тоже прекрасны – на них живет ветер. И я раскрываю ветру объятья, как дурак.

Скоро даже тут будет душно. И я буду задыхаться. Мы со Светочкой будем задыхаться. Со Славиком. И кажется, я скоро потащу сюда папу. Чтобы он тоже ожил. Боги, только покойника не разбудит этот неугомонный ветер! Я даже верю, что я умею с ним говорить. А он отвечает. И… пусть просто всегда будет так.

 

Старик проведет рукой по лицу, стирая с губ преступную улыбку – слишком детскую и счастливую для его возраста. Встанет, сложит стульчик и уйдет, сжимая в зубах потухшую трубку. Дети даже не проводят его взглядом, завороженные миражем старого города. Миражем из слов и табачного дыма, занывающим в сердце иголкой.

Он просто уйдет навсегда.

А в дыму его трубки будут таять незабываемые, покатые крыши Арбата.