Лучше бы мне пойти спать, но я не могу.
     У меня трясутся руки.
     Думаю, мне следует написать что-то вроде отчета.
     Я умею это делать. Раз в неделю, по пятницам после обеда, я составляю отчет о проделанной работе для Гийемена, моего шефа.
     На сей раз я составлю отчет для себя самого.
    
     Я говорю себе: «Если изложить все подробно, в деталях, если очень постараться, то, закончив и перечитав, можно будет хоть на пару секунд представить себе, что главный герой данной истории кто-то другой, не ты. И тогда, возможно, тебе удастся объективно оценить случившееся. Возможно».
     И вот я сижу перед своим ноутбуком, которым обычно пользуюсь только по работе. Слышно, как внизу шумит посудомоечная машина.
     Жена и дети давно легли. Дети наверняка спят, жена — точно нет. Она меня караулит. Пытается понять, в чем дело. Думаю, она напугана, потому что уже знает, что потеряла меня. Женщины чувствуют такие вещи. Но я не могу лечь, прижаться к ней и заснуть — и она это знает. Я должен написать все это прямо сейчас — ради тех самых двух секунд, которые, возможно, окажутся поворотными в моей судьбе… если получится.
    
     Начну с самого начала.
     Я устроился работать на фирму Поля Придо 1 сентября 1995 года. До этого я работал на его конкурента, но там было слишком много мелких раздражающих моментов — например, дорожные расходы оплачивались с задержкой в полгода! — так что в один прекрасный день я взял да и уволился к чертовой матери. Почти год я сидел без работы. Все думали, что я буду торчать дома, изнывая в ожидании звонка из бюро по трудоустройству.
     А мне это время запомнилось как один из лучших периодов моей жизни. Я смог наконец заняться домашними делами. Сделал все, чего так долго и безуспешно добивалась от меня Флоранс: повесил карнизы для штор, оборудовал душ в задней части дома, взял напрокат мини-трактор, перекопал весь сад и посадил новый замечательный газон.
     По вечерам я забирал Люка от няни, и мы шли за его старшей сестрой в школу. Я готовил детям обильные полдники с горячим шоколадом. Не с «Несквиком», а с настоящим какао, от которого у них на мордочках оставались роскошные усы. Перед умыванием они с восторгом разглядывали себя в зеркале, радостно слизывая сладкие следы.
     В июне, осознав, что малышу скоро придет пора расстаться с мадам Леду и отправляться в детский сад, я начал искать работу всерьез и в августе нашел место.
     В фирме Поля Придо я работаю торговым представителем и отвечаю за все Западное побережье. У него огромное предприятие по производству свиных деликатесов. В общем, он колбасник, промышленного размаха.
     Гениальное изобретение папаши Придо — это его свиной окорок, упакованный в краснобелую клетчатую салфетку. Ну да, конечно, и ветчину эту делают на заводе, и пресловутую «крестьянскую» холстину производят в Китае, но именно своим «окороком в салфетке» Поль и прославился, что подтверждают все маркетинговые исследования. Спросите любую хозяйку, бодро толкающую продуктовую тележку между стеллажами супермаркета, с чем ассоциируется у нее имя «Поль Придо», и она без запинки ответит вам — с «ветчиной в салфетке», а если вы попросите ее развить мысль, она добавит, что ветчина эта лучше всех других изза своего неповторимого вкуса «настоящей деревенской свинины».
     Браво! Снимаю шляпу перед артистом колбасного дела.
     Чистый годовой доход составляет тридцать пять миллионов.
       Большую часть времени я провожу за рулем служебной машины. 306-я модель «пежо», черная, с изображениями веселой хрюшки по бокам.
     Люди понятия не имеют, что такое жизнь на колесах по долгу службы.
     Обитатели мира дорог бывают двух видов: это, так сказать, праздноездящие и мы — труженики руля.
     Жизнь на колесах складывается из целого ряда вещей. Во-первых, это твои отношения с машиной.
     Будь то малолитражка или же огромный немецкий полуприцеп, не важно: садясь в машину, ты оказываешься у себя дома. Внутри тебя встречают твой запах, твой собственный беспорядок, твое сиденье, которое раз и навсегда приняло форму твоей задницы, и никакие насмешки тут неуместны. Особая статья — бортовая рация, вещь в себе, безграничное загадочное королевство со множеством функций и команд, в которых мало кто до конца разбирается. Я редко ею пользуюсь, включаю, если уж только запахнет жареным.
     Вторая составляющая нашей жизни — проблема питания. Харчевни «Белой лошади», придорожные ресторанчики, забегаловки «Ковчега». Блюда дня, кувшинчики дешевого вина, бумажные скатерки. Бесконечная вереница лиц — все эти люди, которых ты встречаешь там и никогда больше не увидишь вновь…
     И попки официанток, известные все наперечет, изученные досконально, оцененные и расклассифицированные лучше, чем в «Мишлене».
     А еще — усталость, привычные маршруты, одиночество и мысли, одолевающие тебя в дороге. Одни и те же, навязчивые и беспредметные.
     Растущее брюхо, ну и шлюхи, конечно, куда без них.
     По сути, это целая вселенная, и между ее обитателями и всем остальным человечеством высится непреодолимая стена.
     Так вот, в общих чертах моя работа заключается в том, чтобы объезжать владения хозяина.
     Я работаю в тесном контакте с товароведами продовольственных магазинов и супермаркетов. Вместе с ними я разрабатываю стратегию продвижения нашей продукции на рынке, определяю перспективы продаж, организую презентации.
     Лично мне все это представляется чем-то вроде прогулки по улицам под ручку с красивой девушкой, достоинства которой ты расхваливаешь окружающим на все лады, словно подбирая ей достойную партию.
     Но пристроить продукцию — это еще полдела, главное, чтобы ее грамотно продавали. Поэтому при случае я всегда проверяю продавщиц, смотрю, как представлен наш товар на витрине, где именно и в каком виде; раскрыта ли холщовая тряпица, как в телерекламе, не заветрились ли наши сосиски, разложен ли паштет по горшочкам на старинный манер, подвешены ли колбасы связками — так, словно их только что сделали и выставили на просушку. И то, и это, и еще многое другое… Никто не обращает внимания на такие мелочи, а между тем именно они и отличают продукцию Поля Придо от всех остальных на рынке.
     Знаю, я слишком увлекся описанием своей работы, а ведь должен рассказать совсем о другом.
     Сегодня я занимаюсь свининой, но мог бы продавать помаду или шнурки. В моей работе мне нравятся общение с людьми, обсуждение проблем и поездки по стране. Главное для меня — не торчать целый день в офисе, чувствуя за спиной постоянное присутствие начальства. От одной только мысли о кабинетной работе я впадаю в тоску.
     В понедельник, 29 сентября 1997 года я встал без четверти шесть утра. Бесшумно собрался, чтобы жена не ворчала. Только и успел что быстро принять душ — времени оставалось в обрез: зная, что все равно придется заезжать на заправку, я хотел успеть проверить давление в шинах.
     Кофе я выпил на заправке «Шелл». Терпеть этого не могу — от запаха дизельного топлива в сочетании с ароматом сладкого кофе меня всегда начинает подташнивать.
     Первая встреча была назначена на половину девятого в Понт-Одемаре. Я помог сотрудникам «Перекрестка» обустроить стенд для демонстрации нашей новой продукции в вакуумной упаковке — новинка, которую наши специалисты разработали в соавторстве с одним известным шеф-поваром. (Знали бы вы, сколько он запросил за то, что его портрет в колпаке будет фигурировать на упаковке!)
    
     Вторым пунктом назначения была промышленная зона Бург-Ашара, туда мне нужно было попасть к десяти.
     Я слегка опаздывал, да еще и туман над автобаном никак не хотел рассеиваться.
     Я выключил радио, потому что хотел спокойно пораскинуть мозгами.
     Меня беспокоил предстоящий разговор — я знал, что тут мы столкнемся с серьезным конкурентом, и ни за что на свете не хотел провалить дело. Так сильно задумался, что едва не проскочил поворот.
     В час дня мне позвонила жена — она была в совершеннейшей панике:
     — Жан-Пьер, это ты?
     — А кого ты ожидала услышать?
     — Боже мой… У тебя все в порядке?
     — Да к чему все эти вопросы?
     — Из-за аварии, конечно! Я уже два часа пытаюсь дозвониться тебе на мобильный, но они говорят, что все линии отключены! Два часа я схожу с ума, как полная идиотка! Я уже раз десять звонила тебе на работу. Черт бы тебя побрал! Мог бы и сам позвонить, ты совсем обалдел от своей работы…
     — Постой-постой, не кричи! О чем ты говоришь, объясни.
     — Об аварии, которая произошла утром на А-13. Ты разве не по ней собирался ехать?
     — Да о какой аварии?
     — Нет, я действительно рехнусь!!! Это ведь ты слушаешь целыми днями «Франс Инфо»!!! Только об этом столкновении все и говорят. Даже по телевизору! О чудовищной аварии, которая случилась сегодня утром недалеко от Руана.
     — Ладно, все, я заканчиваю, у меня полно дел… Я весь день ничего не могла делать, уже представляла себя вдовой. Прямо-таки видела, как бросаю горсть земли в твою могилу… Твоя мать мне звонила, моя звонила… То еще выдалось утро.
     — Милая, мне так жаль! Но на этот раз все обошлось… Еще немножко тебе придется потерпеть мою матушку.
     — Ну что ты за идиот…
     — И знаешь что, Фло…
     — Да?
     — Я тебя люблю.
     — Ты никогда мне этого не говоришь.
     — А сейчас я что делаю?
     — Ладно, ладно… до вечера. И позвони матери, иначе в лучший мир отправится она.
    
     В семь вечера я посмотрел региональный выпуск новостей. Ужас.
     Восемь погибших и около шестидесяти раненых.
     Машины, сплющенные, как бумажные стаканчики.
     Сколько?
     Пятьдесят? Сто?
     Опрокинувшиеся на бок и сгоревшие дотла трейлеры. Десятки машин «скорой помощи». Жандарм, вещающий о неосторожном поведении на дороге, о превышении скорости, о предсказанном еще накануне тумане и о телах, которые до сих пор не удалось опознать. Растерянные, молчаливые, плачущие люди.
    
     В восемь я прослушал заголовки новостей TF-1. Объявили уже о девяти погибших. Флоранс кричит с кухни:
     — Хватит! Довольно! Иди сюда.
     Мы выпили вина, сидя за кухонным столом — сердце у меня к этому не лежало, но я хотел сделать жене приятное.
     Только теперь меня настиг страх. Кусок в горло не лез, и я чувствовал себя, как нокаутированный боксер.
     Я никак не мог заснуть, и жена занялась со мной любовью — очень нежно.
     В полночь я снова отправился в гостиную, включил без звука телевизор и начал обшаривать комнату в поисках сигарет.
    
     В половине первого я слегка прибавил звук, чтобы прослушать последний выпуск новостей, и не мог отвести взгляд от нагромождения смятых в лепешку машин по обе стороны дороги.
     Ну что за чертовщина…
     Я говорил себе: «Все-таки люди — жуткие придурки».
    
     А потом на экране появился парень в майке с надписью «Ле Кастелле». Никогда не забуду его лица.
    
     И он заговорил, этот парень:
     — Ну да, согласен, был туман, и, ясное дело, многие ехали слишком быстро, но все это произошло из-за придурка, сдавшего назад, чтобы вернуться к съезду на Бург-Ашар. Я все видел из кабины. Рядом со мной притормозили две машины, а в них, как в масло, впилились остальные. Хотите верьте, хотите нет, но в зеркале заднего вида я ни черта не мог разглядеть. Ни-че-го. Ноль. А эта сволочь сейчас, небось, дрыхнет себе спокойненько в своей постели.
    
     Вот что он сказал. Мне.
     Мне, Жану-Пьеру Фаре, сидевшему нагишом в собственной гостиной.
    
     Это было вчера.
     Сегодня я скупил все газеты. И прочел на третьей странице «Фигаро» за вторник, 30 сентября:
    
    ПРЕДПОЛАГАЕТСЯ ОШИБКА ВОДИТЕЛЯ
   
    Полиция полагает, что причиной крупной аварий на шоссе А-13, в которой погибли девять человек., стала ошибка водителя, давшего задний ход у съезда на Бург-Ашар. Этот маневр спровоцировал первое столкновение на полосе в сторону Парижа, после чего опрокинулся и загорелся бензовоз. Пламя привлекло внимание…
    
     А вот что написала на третьей полосе «Паризьен»:
    
    СТРАШНАЯ ВЕРСИЯ ОШИБОЧНОГО МАНЕВРА
   
    Неосторожность, а вернее сказать — несознательность — одного из участников дорожного движения могла стать причиной трагедии на автостраде А-13, в результате которой девять человек были извлечены мертвыми изпод чудовищного нагромождения смятого железа. Свидетель сообщил жандармам, что видел собственными глазами, как в двадцати километрах от Руана некий водитель дал задний ход, желая повернуть на Бург-Ашар. Именно для того, чтобы избежать столкновения с его машиной…
    
     Но добила меня «Либерасьон»:
    
    Два человека погибли под колесами, пытаясь пересечь шоссе, чтобы оказать помощь раненым. За две минуты сотня легковых автомобилей, три грузовика…
    
     Всего-то метров двадцать от силы, может, чуть-чуть заехал на разметку.
     Всего-то несколько секунд. Я сразу обо всем забыл.
     Боже мой…
     Я не плачу.
    
     Флоранс пришла за мной в пять утра.
     Я все ей рассказал. Как же иначе.
    
     Несколько мучительно долгих минут она сидела неподвижно, закрыв лицо руками.
     Потом судорожно окинула взглядом комнату, словно задыхаясь, и сказала:
     — Слушай меня внимательно. Ты никому ничего не скажешь. Иначе тебя обвинят в непреднамеренном убийстве и отправят в тюрьму.
     — Да.
     — И что? Что тогда? Что это изменит? Еще несколько жизней будут искалечены — только и всего! — Она плакала.
     — В любом случае моя жизнь уже кончена.
     Она зашлась в крике.
     — Твоя — возможно, но не детей! И поэтому ты будешь молчать!
     У меня не было сил даже на крик.
     — Ладно, давай поговорим о детях. Посмотри вот на этого. Посмотри внимательно…
     И я протянул ей газету со снимком малыша, рыдающего на автостраде А-13.
     Маленький мальчик уходил прочь от разбитой вдребезги машины.
     Обычный газетный снимок.
     В рубрике «Происшествия».
    
     — …Он ровесник Камиллы.
     — Боже мой, да прекрати же наконец! — кричит жена, хватая меня за воротник пижамной куртки. — Хватит нести чушь! Заткнись! Я хочу задать тебе один вопрос. Один-единственный. Кому будет хорошо от того, что ты сядешь в тюрьму? Ну, ответь, кому?!
     — Может, это хоть чуточку их утешит.
    
     Она ушла в полном отчаянии.
     Я слышал, как она закрылась в ванной.
     Утром, глядя ей в глаза, я не знал, как быть, и только качал головой, но теперь, вечером, сидя в тишине дома и слушая, как гудит посудомоечная машина…
     Я пропал. Все кончено.
    
     Сейчас я спущусь вниз, выпью стакан воды, выкурю сигарету в саду. Потом вернусь к себе и перечитаю написанное…
     Вдруг поможет?
     Но я и сам в это не верю.
    

не так давно и я получила водительское удостоверение...

У него звонит мобильник.
Он говорит о разных разностях, но ничего о себе. И всякий раз теряет нить своего рассказа, когда я задерживаю руку у себя на шее. Он спрашивает: « А вы?» – и я тоже ничего не говорю ему о себе.
Когда мы ждем десерта, моя шаловливая ножка прижимается к его ноге.
Он накрывает мою ладонь своей, но тут же убирает руку, потому что приносят мороженое.
Он что то говорит, но слова едва шелестят, и я ничего не слышу.
Мы оба взволнованны.

И тут – о, ужас! У него звонит мобильник.

Как по команде, весь ресторан уставился на него, поспешно отключающего телефон. Он наверняка многим испортил вкус замечательного вина. Так и подавиться недолго. Вокруг кашляют, пальцы судорожно сжимают ручки ножей или складки накрахмаленных салфеток.
Чертовы штуки, всегда хоть одна да задребезжит, где угодно, когда угодно.
Хамство.

Он смущен. Ему вдруг, кажется, стало жарко в мамином кашемире.
Он виновато кивает соседям, давая понять, как ему неловко. Смотрит на меня, слегка ссутулив плечи.

– Простите, мне так жаль… – Он улыбается мне, но уже не так напористо.
– Ничего страшного. Мы же не в кино. В один прекрасный день я кого нибудь убью. Кого нибудь, кто ответит на звонок в кино во время сеанса. Когда прочтете об этом в криминальной хронике, знайте, что это была я.
– Учту.
– Вы читаете криминальную хронику?
– Нет, но теперь буду, раз есть шанс прочесть там о вас.

Мороженое было, как бы это сказать… изумительное.
Заметно взбодрившись, мой прекрасный принц, когда подали кофе, пересел поближе ко мне.
Так близко, что теперь он знает точно, на мне чулки. Он почувствовал маленькую застежку у бедра.
А я знаю, что в эту минуту он не помнит, где живет.
Он приподнимает мои волосы и целует сзади в шею, в ямку на затылке.
Он шепчет мне на ухо, что обожает бульвар Сен Жермен, обожает бургундское вино и черносмородиновое мороженое.
Я целую тот самый порез. Весь вечер я мечтала об этом и теперь отвожу душу.
Кофе, счет, чаевые, наши пальто – все это мелочи, мелочи, мелочи. Мы вязнем в мелочах.
Наши груди разрывает от волнения.

Он подает мне мой черный плащ и тут…
Отдаю должное мастерству – вот это артист, браво! Очень ловко, почти незаметно, точно рассчитано и классно проделано! – опуская его на мои обнаженные плечи, беззащитные и нежные как шелк, он нашел таки необходимые полсекунды и идеальный угол наклона головы к внутреннему карману пиджака, чтобы взглянуть на дисплей своего мобильника.

Я прихожу в себя. Мгновенно.
Предатель.
Неблагодарная скотина.
Что же ты наделал, идиот?
О чем ты думал, когда мои плечи были такие округлые, такие теплые, а твоя рука так близко?!
Какие дела оказались для тебя важнее, чем моя грудь, открытая твоему взгляду?
На что ты отвлекся, когда я должна была ощутить твое дыхание на своей спине?
Неужели твоя чертова штуковина не могла подождать? Возился бы с ней потом, после того, как у тебя все произойдет со мной!

Я застегиваю плащ до самого верха. На улице холодно, я устала и меня подташнивает. Я прошу его проводить меня до ближайшей стоянки такси.

Он в панике.
Вызывай службу спасения, приятель, телефон у тебя есть,
Но нет. Он не дрогнул.
Как будто так и надо. Вроде как мы провожаем добрую знакомую до такси, растираем ей плечи, чтобы согреть, и разглагольствуем о парижской ночи.
Он держит марку почти до конца – что есть, то есть.

Но прежде чем я сажусь в такси, черный «мерседес» с номерами департамента Валь де Марн, он говорит:
– Но… мы ведь еще увидимся, правда? Я даже не знаю, где вы живете… Оставьте мне хоть что нибудь, адрес, телефон…

Он вырывает листок из блокнота и торопливо пишет цифры.

– Вот. Первый номер – домашний, второй – моего мобильного, по нему вы можете звонить мне в любое время…
Это я уже поняла.

– Только не стесняйтесь, в любое время, хорошо?… Я буду ждать.

Я прошу шофера высадить меня в конце бульвара, мне надо пройтись.

Я иду и поддаю ногами несуществующие консервные банки.
Ненавижу мобильные телефоны, ненавижу Саган, ненавижу Бодлера и всех прочих шарлатанов.
Ненавижу свою гордыню.

Лучше быть умным и иногда тупить, чем быть тупым и всегда умничать.)))

Есть только две бесконечные вещи. Вселенная и глупость, хотя насчет вселенной я не вполне уверен...(А.Эйнштейн)

"Если захламенный стол говорит о захламленном мозге, то о чем же тогда говорит пустой стол? Ответ очевиден." А.Энштейн. =)))

Мы любви полотно разукрасили нежностью
И добавили краску фиалок лесных.
В небе тихо текли облака белоснежные,
Ветер тронул деревья и снова затих.

Цепь волнующих фраз обрывали с беспечностью,
Заменив поцелуем рождение слов.
Та короткая встреча казалась нам вечностью,
Что пришла к нам двоим из несбыточных снов.

ПРЕДСТАВИМ: бескрайнее поле,мягкая земля, зелёная трава.По полю во всех направлениях движутся люди.Они приминают траву,утаптывают землю.Наиболее нахоженные тропы углубляются,становятся колеёй.Многие тропы так проторены поколениями,что люди скрыты в них с головой и не видят оттуда всей поверхности земли.Некоторые глубокие канавы проложены несколькими авторитетными людьми-они не многочисленны,но вес их в обществе так велик,что после них остается очень глубокий след.Эти люди так и говорят о себе я оставил в...глубокий след.и вот большинство людей ходят по этим каньонам,оврагам и канавам ,практически не выбираясь на поверхность.И кратчайшим расстоянием считают не прямую линию между двумя точками, а выбирают тропы в системе протоптанных троп,даже не предполагая, что можно изменить точку зрения и найти другой путь.А как изменить точку зрения? ПРОСТО ПОДПРЫГНУТЬ ВВЕРХ!

В отчаянной готовности поставить под сомнение любые законы традиционной науки кроется секрет гениальности!

Здравый смысл- это собрание предрассудков, приобретенных до восемнадцатилетнего возраста.Альберт Эйнштейн