О семье своей он говорил неуверенно. Прадед – «очевидно, был белорусом», отец – «служил разнорабочим». Недавно сотрудники томского «Мемориала» обнаружили документы, подтверждающие, что отец и дед актера Иннокентия Смоктуновского были репрессированы в 30-х годах за контрреволюционную и повстанческую деятельность.

Один дед, Аким Махнёв, держал небольшой магазин. В 1930 году он был арестован, осуждён на десять лет исправительно-трудовых лагерей и расстрелян. По архивным документам выходит, что Махнёв руководил кулацкой группировкой, проводил антибольшевистскую агитацию среди населения и призывал крестьян к саботажу. Кроме того – сам срывал партсобрания и даже готовил покушение на активистов и совработников села. Другой дед – Петр Смоктунович, был сыном егеря из Беловежской пущи. По версии самого Иннокентия Смоктуновского, еще при Александре II прадед завалил в этой пуще нечаянно зубра, за что и был сослан в Сибирь вместе со всей своей семьей. Отец Смоктуновского, Михаил Смоктунович, был рожден уже в Сибири, в Томске. И стал он в итоге мельником. Обвинив в эксплуатации рабочей силы и продаже хлеба по завышенной цене, советская власть осудила его на год лишения свободы и три года выселки. Ну, и экспроприировала мельницу, конечно. Дядя Иннокентия Михайловича – Григорий Смоктунович – был расстрелян в 1937 году вслед за обвинением в создании кадетско-монархистской организации. С таким послужным списком родственников неудивительно, что Иннокентий решил чуть видоизменить свою фамилию – иначе ему не то, что Ленина, но и Гамлета никто играть не дал бы.

Лишившись зараз и главы семьи, и кормившей всех мельницы, семья переехала в Красноярск. В 1932-м стало так голодно, что двоих из трёх детей – Кешу и его младшего брата Владимира – мать отдала на содержание бездетной сестре мужа Надежде. «Меня мать не любила, к сожалению. Но это не мешало мне любить ее», – вспоминал Смоктуновский. Младший брат вскоре умер. Кеша же всячески помогал тетке Наде прокормить самого себя – мелко подрабатывал, воровал на рынке. В школе у него было два прозвища: «Скоморох» и «Рыжий». Первое ничуть не задевало, за второе бывало обидно. «Засиженное мухами лицо», – говорил Смоктуновский в старости, показывая фотографию юного себя.

Кеша пошел в школьный драмкружок. Готовили чеховское «Предложение», он репетировал Ломова. На одной из репетиций Смоктуновича разобрал истерический хохот. Позже он говорил, что это на него напала блажь от ощущения себя на месте, эйфория. Но тогда из драмкружка его выгнали за неподобающее поведение. В 17 лет он устроился статистом в Красноярский драматический театр, но по окончании школы в 1943 году его призвали на фронт. Почти сразу на Курскую дугу – молодых, не стреляных мальчишек из Сибири отправили на пополнение гвардейской дивизии. Он был связным штаба 212-го гвардейского полка, участвовал в форсировании Днепра и освобождении Киева.

Со временем Кеша к войне привык и даже начал геройствовать. Под огнём вброд по Днепру доставлял донесения в штаб. Был награждён за отвагу – правда, медаль получил лишь 49 лет спустя. В Польше при защите дороги из Торуня в их расчете из 130 человек осталось только четверо, включая Смоктуновского. Под Киевом в декабре 1943-го его взяли в плен и следующий месяц перегоняли из лагеря в лагерь для военнопленных: Житомир, Шепетовка, Бердичев, Славута, Заслав. К ним приходили немецкие агитаторы, звали в армию Власова, кормили шоколадом. После каждого визита, вспоминал Смоктуновский, «с ними уходило не меньше взвода». Ему это и в голову не приходило, но угнетала мысль, что конвоир может просто так выстрелить и что их гонят как собак. На нервной почве развилась дизентерия, на одном из перегонов он с трудом уже стоял. Попросился из строя – облегчить нужду. Конвоир разрешил. Кеша отошел на немного, потом – еще на чуть-чуть. И в итоге бежал. Точнее, скорее полз до полного изнеможения. Постучался в какую-то дверь в доме на краю деревни в районе Каменец-Подольского. Когда открыл глаза, всё никак не мог понять, кто это смотрит на него из зеркала, висящего напротив кровати. Кто это, с таким огромным носом?! Своё отражение он не видел больше года.

Выхаживали две девицы: вымыли, дали отоспаться, отпоили, откормили как-то. «Я был практически без сил, измождённый, а они полны жизни, молодые, задорные», – рассказывал потом. Вспоминал, как мыли его щуплого, костлявого, пересмешничали, бесстыдно разглядывая плоть – он смущался, краснел. В том же доме Кеша познакомился с заместителем командира партизанского отряда Каменец-Подольского соединения и присоединился к ним. В мае отряд объединился с 318-м гвардейским стрелковым полком 102-й дивизии. И они пошли освобождать Варшаву – Смоктуновский в звании сержанта. Демобилизовался он в октябре 1945 года. Говорил потом, что если бы не бежал тогда, через несколько дней всё равно упал бы замертво в строю. И что он не знает, кем бы стал, если б не война. Когда жизнь наладилась, он разыскал своих спасительниц, уже сильно повзрослевших, отблагодарил. Но это было ещё впереди.

С военнопленным прошлым после войны он получил запрет на проживание в 39 крупнейших городах Советского Союза. А судьбы бывших военнопленных и без того вокруг складывались не лучшим образом. Достаточно безопасным местом 18-летнему Кеше показался Норильск, и он завербовался туда вольнонаёмным рабочим. Есть нечего, лето длится несколько недель, но дальше не сошлют – казалось, он хорошо устроился. Дебют Иннокентия Смоктуновского состоялся на сцене Норильского Заполярного театра драмы и музыкальной комедии в спектакле «Чужой ребёнок» Василия Шкваркина – Кеша сыграл Костю. И следующие четыре года провёл в Норильске.

Тут работали бывшие заключённые актёры, ставшие актёрами театров ГУЛАГа – весь цвет русской сцены, так что юный гений оказался в блестящей компании. Денег платили так мало, что Кеша даже мечтать перестал о поездке домой и новой одежде. Когда уж совсем поджимало, он уходил работать бухгалтером на местном кирпичном заводе. Главным бухгалтером в те времена, кстати, там работал Андрей Старостин – ссыльный советский футболист. В Заполярном театре драмы Смоктуновский познакомился с Георгием Жжёновым, с которым позже сыграет в «Берегись автомобиля». Тот был уже после второго лагерного срока и до смерти Сталина видел себя исключительно на Севере. При этом затворничество Смоктуновского, особенно в сравнении с размером таланта, он считал большой глупостью. Часто ему об этом говорил и таки убедил выбираться южнее.

Весь 1952 год Смоктуновский провёл в Махачкале. Летом там отдыхал Андрей Гончаров – будущий главный режиссёр театра Маяковского в Москве. «Вы удивительно живой актёр! Нет актёрского образования? Так вот откуда эта самобытность! – расхваливал он Смоктуновского. – Вам нужно работать где-нибудь в центре – поезжайте в Москву, Москва – это жизнь! Приезжайте к нам!» Но нет, следующие два года Смоктуновский проведёт в Сталинградском театре. И там уж точно поймёт, что сыграно слишком много, а удовлетворения это не принесло никакого, и роста внутри не видно. Его начнёт подъедать вопрос: «Моё ли это дело – актерство?»

Уезжая в Москву, он скажет коллегам: «Если через пять лет обо мне не услышите, значит, я занимаюсь чем-то другим». Он добрался до Театра-студии киноактёра, где началась его настоящая актерская карьера после года скитаний по московским подъездам и редким знакомым. Весь тот год на нем был потрепанный лыжный костюм. На прослушивания в театры его водила актриса Римма Маркова – все хвалили, но места не предлагал никто: «Работать можно где угодно, что вы! А у нас сейчас переизбыток хороших актёров. Поезжайте куда-нибудь в Среднюю Азию – вот где нужны современные актёры!»

Некоторое время он бесплодно толкался в труппе Театра Ленинского комсомола в Москве. Ролей существенных не было, зато именно здесь он познакомился с Суламифью Михайловной Кушнер, по рождению Хацкелевич, будущей его женой. Она была очень серьёзной и трогательной и в багаже имела те ещё скитания. Родилась в Иерусалиме среди первых переселенцев, но в 1929 году вернулась с матерью в СССР. Она недолго росла в основанной возвращенцами сельскохозяйственной колонии в Крыму и где-то в начале 1930-х с матерью же переехала в Москву. В театре Ленинского комсомола Соломка – так называл ее Смоктуновский – работала художником по костюмам и для Смоктуновского стала ангелом-хранителем на всю жизнь.

Часть 2. Метод Смоктуновского

Он признавал себя гением, сыграв князя Мышкина. При этом ни разу не нравился себе ни в роли Гамлета, за которого его обожал весь мир, ни в роли столь любимого советскому сердцу Юрия Деточкина. Маской это было или приступами искренней прямоты – гадайте сами.

Увидев Смоктуновского в фильме «Солдаты», Георгий Товстоногов запомнил только глаза: «Как его фамилия – Свистуновский?» Кто-то из свиты режиссера разыскал актёра и сообщил, что его ждёт на пробы «сам Товстоногов»! И он отправился в Ленинград на прослушивание. Когда шёл коридорами Большого драматического театра имени мастера, по пятам неслись восторги окружающих, адресованные его глазам. «У вас всегда такие глаза?» – спросил Товстоногов на пороге кабинета. «Очень странно», – продолжил он. В общем, разговор был недолгим. Над ролью князя Мышкина со Смоктуновским работал второй режиссёр – Роза Сирота. Сам же Товстоногов был всё время в разъездах.

Мышкин и сделал его тем Смоктуновским, которого зритель знает и боготворит. Семь с половиной месяцев он топтался на месте, пока искал подход к роли. Партнёры отказывались репетировать «с этим чудовищным непрофессионалом». Не всегда учтиво пытаясь помочь, они подсказывали ему действия, мотивы героя, но всё было пошло, мимо, никакого отклика в Смоктуновском не вызывало. И это их раздражало вдвойне. В какой-то момент озарение все-таки снизошло – Мышкина вообще не надо играть! Надо прожить Мышкина: найти его внутри себя, извлечь и воплотиться. И роль пошла.

Мышкин стал вершиной его творчества – так он сам считал. Знание это он выделил, опять же, из внутренних ощущений, а не из театральной критики. «Лапша в глазах» – так Смоктуновский назвал пьянящую эйфорию полного удовлетворения от работы и успеха. Впервые она обнаружилась в его глазах отчётливо в те 32 минуты после премьеры «Идиота», пока рукоплескал зал. Последующие спектакли со Смоктуновским в Ленинградском БДТ неизменно шли с аншлагом.

По «Гамлету» Григория Козинцева можно проследить хронологические рамки оттепели в СССР. Театральная постановка в Ленинграде, где главную роль исполнил Бруно Фрейндлих, – это старт оттепели, а фильм 1964 года с Иннокентием Смоктуновским – ее финал. Козинцев впервые увидел Смоктуновского на площадке фильма «До будущей весны», в тот момент, когда актёр горячо спорил с режиссёром Алексеем Ручьевым по поводу своей сцены. В перерыве Козинцев окликнул Смоктуновского, и тот спросил: «Простите, а кто вы?»
– Ха-ха-ха! – отозвался режиссёр. – А вы с юмором! Это очень хорошо. Я хочу предложить вам роль Гамлета.

До того дня пьесу Смоктуновский не читал. Он смотрел спектакль в каком-то провинциальном театре и не впечатлился, видел постановку с Михаилом Казаковым в театре имени Маяковского и был в ужасе от этой подделки. А потом увидел, как в фильме 1948 года датского принца исполнил Лоуренс Оливье – и вот он его поразил. Казалось, после играть «Гамлета» не имело смысла, но ведь тем интересней задача.

К ролям он всегда готовился основательно, даже к самым пустяшным. В этот раз вооружился лучшими переводами Шекспира и уехал в Дом творчества композиторов под Ленинградом. Запершись в своей комнате, вслух, с рёвом и агонией, шёпотом и бормотанием он читал роль несколько дней подряд. В какой-то момент открыл дверь и в коридоре увидел толпу перепуганных композиторов с жёнами и детьми. Они всерьёз беспокоились о состоянии Смоктуновского, а тот просто примерялся к датскому мятежнику.

Однако начало работы на площадке его совсем не обрадовало – идеи Смоктуновского у режиссёра понимания не встречали. Будучи в Москве на Садовом кольце, он столкнулся с актером Львом Дуровым. И после обмена новостями, посреди сутолоки центра города, показал ему своего Гамлета. Тот опешил от восторга, а Смоктуновский сказал: «В кино вы всего этого не увидите». Ему не нравилась концепция Козинцева – взятое прямо с поверхности решение, банальное, множество раз уже воспроизведённое. Это были вовсе не капризы, а уровень требований к работе и подходу к материалу. Как-то после премьеры он обедал с Михаилом Казаковым в Доме актёра. Тот спросил его по поводу успеха фильма: «Ты счастлив?» Смоктуновский ответил: «Я измучен режиссурой».

Журнал «Советский экран» назвал его лучшим актёром года. Он вошёл в пятёрку главных мировых исполнителей Гамлета, как раз следом за Лоуренсом Оливье. В 1964 году фильм получил призы Всесоюзного и Венецианского кинофестивалей, через год самому актеру вручили Ленинскую премию. В компании с актрисой Анастасией Вертинской он прокатился с лентой по Европе, встретился с Оливье. Тогда на приёме ему водрузили на голову корону Гамлета, созданную как раз в честь его приезда. Она была великовата, нелепо повисла на ушах – публика и коронованный гений смеялись, но священный герой Шекспира ни в чьих глазах не пострадал.
– Вот вы назвали меня «гениальным актёром», но почему же тогда мне всё так трудно?! – сетовал Смоктуновский в интервью тележурналисту Урмасу Отту.

Образы не давались ему сразу – простые пути и решения он не принимал. «Гамлет» был 14-й картиной в его фильмографии, а по театральной сцене он вышагивал к тому моменту уже 18 лет. Выискивая «зёрна образа», он натурально отрывал от себя куски времени и сил – своих, режиссёрских, партнёров по сцене. Никого не щадил. Но в итоге в любой сыгранной роли Смоктуновский размещался так, словно это его собственная единственная и неповторимая жизнь. Это и был его метод.

Режиссёрского театра он не любил. Комфортно работалось с режиссером Олегом Ефремовым – тот ведь сам был из актёрской среды, свой. К тому же Ефремов Смоктуновскому доверял всецело, преклоняясь перед его талантом. Режиссёром, которого без вежливой учтивости сам Смоктуновский называл величайшим, был Михаил Ромм. В самом начале своей карьеры Иннокентий снимался в его фильме «Убийство на улице Данте» и очень волновался. Ромм глушил упрёки других актёров в сторону Смоктуновского: «А может быть, это мы не готовы воспринять его талант?» Ему же успокаивающе повторял: «Не переживайте, вы всё сможете. Не надо волноваться». Потом Смоктуновский говорил: «Когда встречаешь такого человека, как Ромм, понимаешь, что надо становиться человеком и тебе».

C нескрываемым восхищением и благодарностью Смоктуновский вспоминал и работу со Львом Додиным над спектаклем «Господа Головлевы» во МХАТе. Додин тогда тонко передал атмосферу мира живых мертвецов, неспешно пожирающих друг друга под свечной запах в стенах родового имения. Смоктуновский сыграл Иудушку – Порфирия Головлёва –злейшую противоположность князю Мышкину. Он словно убил богочеловека, чтобы родить человека-дьявола. Лицо Иудушки временами превращалось в кошмарную галлюцинацию зрителя.

Режиссёры хотели Смоктуновского и в спектакли, и в фильмы. «Моцарт и Сальери», «Берегись автомобиля», «Звезда пленительного счастья», «Маленькие трагедии» – лишь самые известные картины с ним. Как равных себе играл он и великих, и ужасных: Чайковского, Циолковского, Рузвельта и даже императора Юстиниана. Стоит посмотреть «На одной планете» – там он совершенно душевно представил Ленина. Однако полная ретроспектива показывает, как всё-таки не помещался Смоктуновский в советское искусство. Из сотен сыгранных ролей действительно стоящими он считал максимум восемь. И, кстати, Юрий Деточкин в этот список не входил. Признавая за собой отнюдь не рядовой талант, соглашаясь на гениальность, называя себя «космическим актёром», Смоктуновский столь же безжалостно и растаптывал себя сам. Маской это было или приступами самокритической прямоты – гадайте сами.

Он почти не имел друзей, жалел об этом, но признавал, что по окончании съёмок или после премьер, когда появлялось время на личную жизнь, хотелось только тишины. Для Олега Ефремова Смоктуновский был больше чем актёр и партнёр по сцене. Театральный критик Анатолий Смелянский рассказывал, что на репетициях между ними часто возникала шутливая пикировка, словно две великие державы обменивались дипломатическими депешами. Ефремов любовно терпел от гения и на совместных поклонах всегда оставался в глубине сцены, уступая ему все овации. Их последняя работа – спектакль «Возможная встреча». Ефремов сыграл Генделя, а Смоктуновский – Баха. В финале одного из показов осчастливленный хорошей игрой Смоктуновский стал угощать зрителей шампанским, которое по пьесе пили герои. Ефремов мужественно держался, но после в гримёрке сказал Смелянскому: «Это невозможно! Я больше не выйду с ним на сцену!» Но как только он увидел в дверях Смоктуновского с «лапшой в глазах», все его возмущение испарилось. Всерьёз отказать себе в счастье находиться с ним рядом он не мог.


Алена Городецкая
https://www.liveinternet.ru/users/3166127/post158576117/=