Великое вблизи неуловимо,

Лишь издали торжественно оно,

Мы все проходим пред великим мимо

И видим лишь случайное звено.

1919

Автор - Евгений Жирнов

290 лет назад, в 1719 году, в российском законодательстве впервые появилось упоминание о паспорте. С самого начала своего существования этот документ служил не столько для идентификации владельца, сколько для того, чтобы ограничить его отлучки с места постоянного жительства. Получать паспорт обязывались не только крестьяне, но и дворяне и лица духовного сословия. Чтобы обрести право на передвижение, приходилось пройти непростую процедуру, а во времена Екатерины II за выдачу документа требовалось уплатить солидный паспортный сбор. Многие из созданных паспортной системой ограничений действовали даже в начале XX века, из-за чего в Российской империи, как нигде в мире, процветала подделка паспортов.

автор: Л. Пантелеев

Глава из автобиографической книги Леонида Пантелеева «Я верую».

Всю жизнь исповедуя христианство, я был плохим христианином. Конечно, догадаться об этом нетрудно было бы и раньше, но, может быть, впервые я понял это со всей грустной очевидностью лишь в тот день, когда от кого-то услышал или где-то прочел слова Н. Огарева о том, что невысказанные убеждения — не есть убеждения. А ведь я почти весь век свой (исключая годы раннего детства) должен был таить свои взгляды. Впрочем, не знаю, то ли я слово употребил: должен. По Огареву НЕ должен. Знаю только, что так поступать вынужден был не я один, а тысячи и даже тысячи тысяч моих единомышленников и сограждан. Потому что многих из тех, кто НЕ таил, давно уже нет с нами. Не всех этих людей мы знаем, не все они и в будущем будут разысканы (не они, конечно, а могилы их), не все будут названы по имени, но и не названные да святятся до скончания века их великие — все до единого великие — имена!..

              МАЛЬЧИК

     В бочке обмерзлой вода колыхается,

     Жалко дрожит деревянный черпак;

     Мальчик-вожатый из сил выбивается,

     Бочку на горку не втащит никак.

     Зимняя улица шумно взволнована,

     Сани летят, пешеходы идут,

     Только обмерзлая бочка прикована:

     Выем случайный и скользок и крут.

     Ангел сверкает блестящим воскрылием,

     Ангел в лучистом венце над челом,

     Взял за веревку и легким усилием

     Бочку вкатил на тяжелый подъем.

     Крестится мальчик, глядит неуверенно,

     Вот покатил свои санки вперед.

     Город шумит неизменно, размеренно,

     Сани летят, и проходит народ.

     Ноябрь 1901

автор: Анна Данилова

Самое мое сильное и прочное воспоминание о школе – это не воспоминания о первой двойке, золотой медали, последнем звонке или о любимых одноклассниках. Лучше всего я помню, и эта память смешана с необъяснимой болью и тяжестью на сердце, - двух старичков, которые жили у нас при школе.

Муж и жена. Наверное, они были еще и не такие уж старенькие, но со стороны меньше 80 не дашь. Я даже не помню уже сейчас, как их звали, знаю только, что работали они у нас уборщиками, и жили в маленьком закуточке при пристройке. Квартиру свою они отдали детям, а те, как это часто бывает, не нашли в ней места для старичков. Они такие были всегда – скромные, тихие, им и ходить было уже трудновато.

Однажды бабушка эта шла к себе в комнатку из школьной столовой и несла две бутылки молока. Шла нетвердым старческим шагом. Подвели ее дрожащие руки, выпала бутылка молока, разбилась. Звеня, стекла разлетелись по асфальту вокруг белой молочной лужицы. А бабушка недоуменно и беззащитно как-то стояла над этой бутылкой и словно не могла понять, что же произошло. Стояла она долго…

Нет у меня слов, чтобы вместить в них ту недоуменную беззащитность перед этим большим и жестоким миром, в котором вот так вот разбиваются бутылки, которые так нужно было принести домой. Вернее, туда, что стало твоим домом…

Такие вот картинки из жизни и памяти никогда не выдерживают рационального осмысления и жесткого анализа. Там, где от боли разрывается сердце, ум может с легкостью доказать, что этот человек – и вправду самый счастливый в мире. Детей своих эти бабушка с дедушкой не пережили, те живы-здоровы, у них есть крыша над головой, живут они при любимой школе, еще и зарплату получают, не голодают, не бедствуют. Что еще человеку надо?

     Я знал тебя, Москва, еще невзрачно-скромной,

     Когда кругом пруда реки Неглинной, где

     Теперь разводят сквер, лежал пустырь огромный,

     И утки вольные жизнь тешили в воде;

     Когда поблизости гремели балаганы

     Бессвязной музыкой, и ряд больших картин

     Пред ними - рисовал таинственные страны,

     Покой гренландских льдов, Алжира знойный сплин;

     Когда на улице звон двухэтажных конок

     Был мелодичней, чем колес жестокий треск,

     И лампы в фонарях дивились, как спросонок,

     На газовый рожок, как на небесный блеск;

     Когда еще был жив тот "город", где героев

     Островский выбирал: мир скученных домов,

     Промозглых, сумрачных, сырых, - какой-то Ноев

     Ковчег, вмещающий все образы скотов.

     Но изменилось всё! Ты стала, в буйстве злобы,

     Всё сокрушать, спеша очиститься от скверн,

     На месте флигельков восстали небоскребы,

     И всюду запестрел бесстыдный стиль - модерн                     

Памяти Ю. П. Вревской

На грязи, на вонючей сырой соломе, под навесом ветхого сарая, на скорую руку превращенного в походный военный гошпиталь, в разоренной болгарской деревушке – с лишком две недели умирала она от тифа.

Она была в беспамятстве – и ни один врач даже не взглянул на нее; больные солдаты, за которыми она ухаживала, пока еще могла держаться на ногах, поочередно поднимались с своих зараженных логовищ, чтобы поднести к ее запекшимся губам несколько капель воды в черепке разбитого горшка.

Она была молода, красива; высший свет ее знал; об ней осведомлялись даже сановники. Дамы ей завидовали, мужчины за ней волочились… два‑три человека тайно и глубоко любили ее. Жизнь ей улыбалась; но бывают улыбки хуже слез.

Нежное кроткое сердце… и такая сила, такая жажда жертвы! Помогать нуждающимся в помощи… она не ведала другого счастия… не ведала – и не изведала. Всякое другое счастье прошло мимо. Но она с этим давно помирилась – и вся, пылая огнем неугасимой веры, отдалась на служение ближним.

Какие заветные клады схоронила она там, в глубине души, в самом ее тайнике, никто не знал никогда – а теперь, конечно, не узнает.

Да и к чему? Жертва принесена… дело сделано.

Но горестно думать, что никто не сказал спасибо даже ее трупу – хоть она сама и стыдилась и чуждалась всякого спасибо.

Пусть же не оскорбится ее милая тень этим поздним цветком, который я осмеливаюсь возложить на ее могилу!

Сентябрь, 1878

Нас мало – юных, окрыленных,
не задохнувшихся в пыли,
еще простых, еще влюбленных
в улыбку детскую земли.

Мы только шорох в старых парках,
мы только птицы, мы живем
в очарованьи пятен ярких,
в чередованьи звуковом.

Мы только мутный цвет миндальный,
мы только первопутный снег,
оттенок тонкий, отзвук дальний, –
но мы пришли в зловещий век.

Навис он, грубый и огромный,
но что нам гром его тревог?
Мы целомудренно бездомны,
и с нами звезды, ветер, Бог.

      КОНЬ БЛЕД

     И се конь блед и сидящий на нем, имя ему Смерть.

     Откровение, VI, S

     I

     Улица была - как буря. Толпы проходили,

     Словно их преследовал неотвратимый Рок.

     Мчались омнибусы, кебы и автомобили,

     Был неисчерпаем яростный людской поток.

     Вывески, вертясь, сверкали переменным оком,

     С неба, с страшной высоты тридцатых этажей;

     В гордый гимн сливались с рокотом колес и скоком

     Выкрики газетчиков и щелканье бичей.

     Лили свет безжалостный прикованные луны,

     Луны, сотворенные владыками естеств.

     В этом свете, в этом гуле - души были юны,

     Души опьяневших, пьяных городом существ.

     II

     И внезапно - в эту бурю, в этот адский шепот,

     В этот воплотившийся в земные формы бред,

     Ворвался, вонзился чуждый, несозвучный топот,

     Заглушая гулы, говор, грохоты карет.

     Показался с поворота всадник огнеликий,

     Конь летел стремительно и стал с огнем в глазах.

     В воздухе еще дрожали - отголоски, крики,

     Но мгновенье было - трепет, взоры были - страх!

     Был у всадника в руках развитый длинный свиток,

     Огненные буквы возвещали имя: Смерть...

     Полосами яркими, как пряжей пышных ниток,

     В высоте над улицей вдруг разгорелась твердь.

     III

     И в великом ужасе, скрывая лица, - люди

     То бессмысленно взывали: "Горе! с нами бог!",

     То, упав на мостовую, бились в общей груде...

     Звери морды прятали, в смятеньи, между ног.

     Только женщина, пришедшая сюда для сбыта

     Красоты своей, - в восторге бросилась к коню,

     Плача целовала лошадиные копыта,

     Руки простирала к огневеющему дню.

     Да еще безумный, убежавший из больницы,

     Выскочил, растерзанный, пронзительно крича:

     "Люди! Вы ль не узнаете божией десницы!

     Сгибнет четверть вас - от мора, глада и меча!"

     IV

     Но восторг и ужас длились - краткое мгновенье.

     Через миг в толпе смятенной не стоял никто:

     Набежало с улиц смежных новое движенье,

     Было все обычным светом ярко залито.

     И никто не мог ответить, в буре многошумной,

     Было ль то виденье свыше или сон пустой.

     Только женщина из зал веселья да безумный

     Всё стремили руки за исчезнувшей мечтой.

     Но и их решительно людские волны смыли,

     Как слова ненужные из позабытых строк.

     Мчались омнибусы, кебы и автомобили,

     Был неисчерпаем яростный людской поток.

     Май, июль и декабрь 1903

автор: Иерей Дионисий Свечников

Много сейчас говорят о мировом кризисе. Говорят о причинах, о путях преодоления, делают различные прогнозы на ближайшее и отдаленное будущее. Взирая на профессионалов своего дела, пытающихся бороться с мировой заразой, невольно задаешься вопросом: «А как же вы, дорогие наши, этот гадкий кризис так распустили, что сейчас не можете с ним справиться?». И тут же ловишь себя на мысли – вопрос-то риторический! «Мир лежит во зле» (1 Ин. 5, 19), а «князь мира сего» - дьявол. А что доброго может быть от него? И этот вопрос тоже риторический.  

Но где-то мы уже видели картину, подобную сегодняшней. Видели людей, оставшихся без работы и средств к существованию, видели голодных стариков, просящих милостыню, видели обанкротившиеся и закрытые предприятия, заводы, фабрики. А на фоне этого финансовые пирамиды, «Гербалайф», криминальные разборки в стиле «Бригады» и проч. Вспомнился даже Леня Голубков из рекламы АО «МММ». Так вот же оно – то время, о котором вспомнилось – конец 80-х и начало 90-х годов минувшего столетия. Его тоже вполне можно назвать кризисным. Оно было ознаменовано распадом некогда могущественного государства под названием СССР.

Воинственный атеизм, господствовавший в государственном устройстве, обрек некогда могучую страну на разрушение, а людей на скорби, болезни и даже смерть. Господь по грехам богоотступничества попустил тот кризис, в котором утопала вся страна. А что есть кризис? В переводе с греческого это слово означает «суд». Судит Господь сегодня весь мир, попускает мировой кризис. Всегда случались подобные кризисы. Вспомнить хоть самые известные – всемирный потоп, Вавилонское столпотворение, Содом и Гоморра и т.д. А все началось с самого первого в истории человечества кризиса – с грехопадения и изгнания из рая. И всегда подстрекателем был лукавый, вводивший людей в различные грехи и соблазны. А Господь судил, судит и сейчас.