Пасхальный благовест.

Колокол дремавший

Разбудил поля,

Улыбнулась солнцу

Сонная земля.



Понеслись удары

К синим небесам,

Звонко раздается

Голос по лесам.



Скрылась за рекою

Белая луна,

Звонко побежала

Резвая волна.



Тихая долина

Отгоняет сон,

Где-то за дорогой

Замирает звон.

 

 

автор: Екатерина Степанова

«Крест всякой формы есть истинный крест», -- учил преподобный Феодор Студит еще в IX веке. А в наше время бывает так, что в храмах отказываются принимать записки с четырехконечными «греческими» крестами, заставляя исправлять их на восьмиконечные «православные». Существует ли какой-то один, «правильный» крест? Помочь разобраться в этом мы попросили заведующего иконописной школой МДА, доцента, игумена ЛУКУ (Головкова) и ведущего специалиста по ставрографии, кандидата искусствоведения Светлану ГНУТОВУ.

Каким был крест, на котором распяли Христа?

 

«Крест -- это символ Страданий Христовых, и не только символ, а орудие, через которое Господь нас спас, -- говорит игумен Лука (Головков). -- Поэтому Крест -- величайшая святыня, через которую совершается Божия помощь».

История этого христианского символа началась с того, что святая царица Елена в 326 году нашла Крест, на котором был распят Христос. Однако как точно он выглядел, сейчас неизвестно. Были найдены лишь две отдельные перекладины, а рядом табличка и подножие. Пазов или отверстий на перекладинах не было, поэтому возможности определить, каким образом они крепились друг к другу, нет. «Есть такое мнение, что этот крест мог быть и в виде буквы “Т”, то есть трехконечным, -- рассказывает ведущий специалист по ставрографии, кандидат искусствоведения Светлана Гнутова. -- У римлян была в то время практика распинать на таких крестах, но это не значит, что Христов Крест был именно таким. Он мог быть и четырехконечным, и восьмиконечным».

Дискуссия о «правильном» кресте возникла не сегодня. Спор о том, какой крест правильный, восьмиконечный или четырехконечный, вели православные и старообрядцы, причем последние называли простой четырехконечный крест «печатью антихриста». В защиту четырехконечного креста выступил святой Иоанн Кронштадтский, посвятивший этой теме кандидатскую диссертацию (он защитил ее в 1855 году в СПбДА) «О Кресте Христовом, в обличение мнимых старообрядцев»: «Кто не знает и не чтит Святого Креста о четырех концах от старца и до отрока? И эту-то общеизвестную форму креста, эту древнейшую святыню веры, печать всех таинств, как что-то новое, неизвестное нашим предкам, появившееся вчера, наши мнимые старообрядцы заподозрили, уничижили, попрали среди белого дня, изрыгая хулы на то, что с самого начала христианства и доселе служило и служит источником освящения и спасения для всех. Почитая только крест восьмиконечный, или трисоставный, то есть прямое древко и на нем три поперечника, расположенные известным способом, они называют печатью антихриста и мерзостью запустения крест так называемый четвероконечный, представляющий собою истинную и употребительнейшую форму креста!»

 

Св. Иоанн Кронштадтский объясняет: «”Византийский” четырехконечный крест на самом деле есть крест “русский”, так как, согласно церковному Преданию, святой равноапостольный князь Владимир вывез из Корсуни, где крестился, именно такой крест и первым установил его на берегу Днепра в Киеве. Подобный четырехконечный крест сохранился в Киевском Софийском соборе, высеченный на мраморной доске гробницы князя Ярослава Мудрого, сына святого Владимира». Но, защищая четырехконечный крест, св. Иоанн делает вывод, что почитать надо равно и тот и другой, так как принципиальной разницы сама форма креста для верующих не имеет. Игумен Лука: «В Православной Церкви от формы креста его святость никак не зависит, при условии, что крест сделан и освящен именно как христианский символ, а не изначально выполнен как знак, например, солнца или часть бытового орнамента или украшения. Чин освящения крестов для того и стал обязательным в Русской Церкви, так же как и икон. Интересно, что, например, в Греции освящение икон и крестов необязательно, потому что христианские традиции в обществе более устойчивы».

Читать далее...

+2

 

 

   СТАРАТЕЛЬСКИЙ ВАЛЬСОК

  Мы давно называемся взрослыми

  И не платим мальчишеству дань

  И за кладом на сказочном острове

  Не стремимся мы в дальнюю даль

  Ни в пустыню, ни к полюсу холода,

  Ни на катере... к этакой матери.

  Но поскольку молчание - золото.

  То и мы, безусловно, старатели.

  Промолчи - попадешь в богачи!

  Промолчи, промолчи, промолчи!

  И не веря ни сердцу, ни разуму,

  Для надежности спрятав глаза,

  Сколько раз мы молчали по-разному,

  Но не против, конечно, а за!

  Где теперь крикуны и печальники?

  Отшумели и сгинули смолоду...

  А молчальники вышли в начальники.

  Потому что молчание - золото.

  Промолчи - попадешь в первачи!

  Промолчи, промолчи, промолчи!

  И теперь, когда стали мы первыми,

  Нас заела речей маята.

  Но под всеми словесными перлами

  Проступает пятном немота.

  Пусть другие кричат от отчаянья,

  От обиды, от боли, от голода!

  Мы-то знаем - доходней молчание,

  Потому что молчание - золото!

  Вот как просто попасть в богачи,

  Вот как просто попасть в первачи,

  Вот как просто попасть - в палачи:

  Промолчи, промолчи, промолчи!

автор: Алексей Реутский

В деревне Ступино Архангельской области, которую местные власти собирались «закрыть» как «неперспективную», рождаемость превысила смертность и треть населения теперь составляют дети. А еще здесь строят храм.

Комариный рай
«Сами посудите, ежемесячный бюджет нашей семьи - 15 тыс.рублей, на одну детскую одежду и обувь в месяц уходит половина из них. Сколько же теперь денег надо, чтобы троих ребятишек одеть и обуть! Это я еще школьные учебники и канцелярские товары не считаю, а работаем - то мы с мужем оба. Поэтому пункт раздачи детских вещей при нашем храме - настоящее подспорье всем многодетным мамам, особенно кто детей в одиночку воспитывает», - делиться с нами Надежда, прихожанка домового храма Ильи Пророка села Ступино Архангельской области. Ее послушание в храме - распределять среди многодетных семей (а таковых восемь) «гуманитарную помощь» - детскую одежду, которую присылают из храма Зосимы и Савватия, расположенного в районом центре, городе Няндома. В самом Ступино сегодня живет полторы сотни человек, треть из которых - дети. На этом «краю мира», окруженном болотами, озерами и лесами (ближайший «оплот цивилизации» станция Шалакуша - 70 километров ухабистой дороги), вместо асфальтовых – деревянные тротуары, в дверях до сих пор нет замков. Длинными зимними ночами на улице появляются волки, а в другое время года стоит зайти солнцу и вы превращаетесь в комариную «авиабазу». И вот здесь-то рождаемость превышает смертность в два раза.

Читать далее...

+2

 

               Я снова здесь, в семье родной,

               Мой край, задумчивый и нежный!

               Кудрявый сумрак за горой

               Рукою машет белоснежной.

               Седины пасмурного дня

               Плывут всклокоченные мимо,

               И грусть вечерняя меня

               Волнует непреодолимо.

               Над куполом церковных глав

               Тень от зари упала ниже.

               О други игрищ и забав,

               Уж я вас больше не увижу!

               В забвенье канули года,

               Вослед и вы ушли куда-то.

               И лишь по-прежнему вода

               Шумит за мельницей крылатой.

               И часто я в вечерней мгле,

               Под звон надломленной осоки,

               Молюсь дымящейся земле

               О невозвратных и далеких.

Читать далее...

Автор: Инна СКЛЯРЕВСКАЯ

Был в предыстории моей церковной жизни один знаменательный эпизод. Дело было во второй половине семидесятых; мы жили тогда в Ленинграде на Крюковом канале, прямо напротив Никольского собора, и каждый год наблюдали пасхальное празднество из окна. Иногда к нам даже специально в этот вечер приходили в гости знакомые, тоже понаблюдать.

Некоторые люди не шли ближе к собору, а стояли с зажженными свечами напротив, прямо у нас под окнами. Но им крестный ход был не виден, а нам, сверху, виден. А если открыть форточку, то слышно и пение. В тринадцать лет я рисовала такую картинку: ночь, бледная луна в облаках, угол собора, согбенные черные фигуры, таинственные и мрачные, идут со свечами. Такой вот готический роман. Идут, между прочим, не в ту сторону — подобным деталям я значения не придавала.
Однажды года через два, а может, и через три, я возвращалась вечером из Мариинского театра с очередного спектакля. По толпе народа у собора, по огонькам свечей, горящих у людей в руках, я догадалась, что сегодня Пасха. Мне стало интересно; я решила подойти. Толпа была странная. Были возбужденные подростки, пытавшиеся хулиганить, были тихие тетеньки и были тетеньки взвинченные. Тогда я еще не догадалась, что это большей частью любопытные, а не верующие — как и я. Но почему все они торчат здесь — вполне понимала: кто ж не знает, что попасть в церковь на Пасху почти невозможно, для этого пришлось бы прийти с утра и целый день сидеть там внутри, потому что ближе к вечеру туда пускают только старушек. Чтобы не мешали посторонние, как я полагала. И теперь на воротах, ведущих к церкви, висел замок, а рядом стояли два милиционера и голосами, которые показались мне глумливыми, уговаривали народ расходиться по домам, идти смотреть телевизор. «Шестая серия начинается!» — выкрикивали они в рупор.
И тут среди разношерстной и не очень-то приятной этой толпы я увидела группу очень красивых молодых людей и девушек. Я поняла, что это иностранцы, но какие-то необычные, особенные. В них был какой-то свет. Они ходили вдоль ограды, растерянные, и явно что-то искали; как потом оказалось — вход. Они казались ненамного старше меня; мне вдруг страстно захотелось заговорить с ними, узнать, кто они, и понять, что же это такое в них сияет. По-английски я не говорила, только по-французски; надежды, что они тоже понимают этот не самый распространенный в мире язык, имелось немного. Но вдруг произошло чудо. Одна из девушек заметила меня и быстро ко мне пошла. «Parlez-vous français?» — спросила она. Я узнала, что они из Греции. «Как войти в церковь?» — спрашивала девушка, волнуясь. И тут я совершила страшный промах. Мысль о том, что эти молодые, прекрасные люди хотят войти в церковь, чтобы вместе с бабками праздновать Пасху, не пришла мне в голову. Я решила, что их интересует интерьер собора и этнография русской церковной службы. «Сейчас, к сожалению, невозможно, — сказала я, — но вот когда служба кончится, вы сможете войти и все посмотреть. Или завтра». Девушка посмотрела на меня с изумлением и отошла. Вскоре часы на колокольне стали бить двенадцать. Греки встали в круг и зажгли свечи. И когда наступила полночь, запели пасхальный тропарь. Это было зрелище фантастическое. Темная ночь, светлый круг, прекрасные вдохновенные лица, освещенные свечами, божественное пение — и вокруг них другой круг, плотный и черный, мои соотечественники, обступившие их кольцом, полные напряжения и непонимания. Круг этот образовался сразу, как только молодые люди зажгли свечи, и сразу же характерные личности в штатском, которых я к своим пятнадцати годам уже научилась различать в толпе, энергично протиснулись в первый ряд. Я стояла в черном кольце, и мне мучительно, до слез хотелось быть с этими молодыми греками. О том, что человеческий круг обладает мощной психологической силой, я узнала позднее, но тогда я испытала эту силу на себе. Мне было из черного круга не выйти.
Публика, собравшаяся вокруг запертого снаружи собора, была, повторяю, странной. Одна из женщин подскочила к грекам, толкнула девушек, задула у них свечки и истерически крикнула: «Христос воскрес, а вы тут поете!». Греки продолжали петь. И с каждой минутой все больше крепло чувство, что они с именем Христа стоят посреди враждебного богоборческого мира. Это ощущалось физически, и это было видно даже мне, ничего об этом тогда не знавшей.
Потом они кончили петь и стали христосоваться. «Христос анэсти!» — говорили они и целовались. Я видела их светившиеся лица и понимала, что радуются они не житейской, а совсем другой, более высокой радостью. И, кажется, начинала понимать, чем именно так отличались они от нас и что за необыкновенный свет исходил от них в ту пасхальную ночь.
И тут они повернулись к нам. «Христос анэсти!» — сказали они черной, тревожной и настороженной толпе советских людей, плотно их окружавшей. Никто из нас им не ответил. «Христос анэсти!» — повторили они. А мы молчали. Не веря своим глазам, не веря своим ушам, они почти уже кричали — с надеждой, и с негодованием, и растерянно, и требовательно, и даже грозно, и с мольбой: «Христос анэсти! Христос анэсти!». Как мне хотелось им ответить! И я даже знала слова. Но язык одеревенел у меня во рту.
И вдруг из толпы, из черного круга вывернулся какой-то мужичонка. Невзрачный, мелкий, суетливый, даже, кажется, пьяненький, он решительно шагнул к грекам и крикнул: «Воистину воскресе!».
Они бросились к нему все. Они ликовали. Они целовали его. Они тискали его в объятьях. Сколько любви обрушили они на него! Не помню, горели ли еще их свечи, но что из нашего, черного, он перешел в их, светлый круг — это ощущение было явственным.
Я вообще не помню, как кончился этот эпизод: как все разошлись, как я пришла домой. Словно занавес опустился после самой главной финальной фразы, оставив меня переживать потрясение.
Помню только острую горечь от того, что не смогла преодолеть силу черного круга, не смогла ответить этим грекам и попасть к ним не смогла. Если бы я это сделала, жизнь моя преобразилась бы уже тогда. Но мне предстоял еще долгий путь к моему обращению. Крестилась я только через десять лет. Но все эти годы я помнила, как будет по-гречески «Христос воскресе».

Источник: журнал "Фома"  www.foma.ru/articles/2188/

fotki.yandex.ru/users/olga-private/album/66771

* * *

Быть знаменитым некрасиво.
Не это подымает ввысь.
Не надо заводить архива,
Над рукописями трястись.

Цель творчества - самоотдача,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.

Но надо жить без самозванства,
Так жить, чтобы в конце концов
Привлечь к себе любовь пространства,
Услышать будущего зов.

И надо оставлять пробелы
В судьбе, а не среди бумаг,
Места и главы жизни целой
Отчеркивая на полях.

И окунаться в неизвестность,
И прятать в ней свои шаги,
Как прячется в тумане местность,
Когда в ней не видать ни зги.

Другие по живому следу
Пройдут твой путь за пядью пядь,
Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать.

И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть живым, живым и только,
Живым и только, до конца.

1956

 

Читать далее...

+8

ВЕЧЕРНЯЯ МОЛИТВА

  

Небеса проповедуют славу божию,

и о делах рук его вещает твердь. День дню

передает речь, и ночь ночи открывает знание.

Псал. 18

  

   Солнце уходит в далекие страны,

   В сумрак ночной, за леса и моря.

   В темных лесах засинели туманы,

   В море горит золотая заря.

  

   День угасает. Дневные заботы

   С тихой зарей забывает земля,

   Пахарь усталый вернулся с работы,

   В теплой росе засыпают поля.

  

   Вот потянулися птиц караваны...

   Как необъятны зарей небеса!

   Солнце уходит в далекие страны,

   В сумрак ночной, за моря и леса...

  

   Темнеет храм лесов. И кроткий и веселый,

   Вечерний льется свет в лесную глубину.

   Дремотно-ласково жужжат на солнце пчелы,

   Кончая мирный день и отходя ко сну.

  

   Клубится мошек рой. Задумчиво заводят

   Свой жалобный концерт лесные комары...

   Но гаснет, гаснет свет... Из листьев и коры

   Ночные бабочки угрюмые выходят...

  

   Стихает дятлов стук... С заката потянул

   Неясный ветерок... Закат еще краснеет,

   Но близок час ночной - и храм лесов темнеет,

   И подымается чуть слышный, смутный гул.

  

   То рать отцов-дубов заводит разговоры,

   То на вечерний гимн скликаются леса...

   И вот окончен день: в торжественные хоры

   Сливаются лесные голоса.

  

   "Сестры, возрадуйтесь! День благодатный,

   Тихий и теплый, Господь даровал.

   Славой Господней огонь предзакатный,

   Славой небесною Запад пылал.

  

   Звездную ночь нам Творец посылает,

   Темной земле Он огни засветил,

   Сон безмятежный для нас наступает...

   Дивны веления Господа сил!"

  

   Мгновение молчат во мраке сосны,

   Мгновенье - и звучит согласно по лесам:

   "Господь, Господь! Как ладан росный,

   Благоухает наш бальзам.

  

   И аромат любвеобильный

   Мы изливаем в теплой мгле

   Тебе, Господь, тебе, Всесильный

   На небесах и на земле!"

  

   Тихой песней им вторят березы ветвистые:

   "Отче наш! При сиянье озер

   Зори светлые, зори огнистые

   Золотят наш зеленый убор.

  

   И под ласкою ветра целебною

   Наши тонкие ветви шумят,

   И тебе они арфой хвалебною,

   Нашей радостной песней звучат!"

  

   И кончают грустною мольбою

   Пихты, погруженные во мглу:

   "Сестры! Братья! Радуйтесь покою

   И творите Господу хвалу!"

  

   Истомил нас день тяжелым зноем,

   Но темнеют, меркнут небеса,

   Веет ночь прохладой и покоем,

   Падает вечерняя роса!"

  

   И смолкает весь мир, забывается сном благодатным.

   Гаснут вспышки зарниц. А из влажного мрака лесов,

   Замирая, звучит от земли к небесам необъятным

   Отдаленный хорал голосов, -

  

   В высь, где темные бездны, лазурные бездны, струятся,

   Млечный Путь, как река, в бесконечные дали ушел,

   В высь, где звезды и звезды серебряной пылью роятся,

   А над звездами - Божий престол.

  

   1895

               Вот оно, глупое счастье

               С белыми окнами в сад!

               По пруду лебедем красным

               Плавает тихий закат.

               Здравствуй, златое затишье,

               С тенью березы в воде!

               Галочья стая на крыше

               Служит вечерню звезде.

               Где-то за садом несмело,

               Там, где калина цветет,

               Нежная девушка в белом

               Нежную песню поет.

               Стелется синею рясой

               С поля ночной холодок...

               Глупое, милое счастье,

               Свежая розовость щек!

Читать далее...