У нас стоит сейчас удивительное время - белые ночи. Как только солнце зависает над горизонтом, стихают городские звуки: машины, стройки, вопли обалдевших от ничегонеделанья детей, которых не увезли к южным морям, и просыпаются звуки сумеречные: щебечут-свиристят какие-то птахи, которых днём не видно-не слышно, красиво так свиристят, - не соловьи, конечно, - но очень нежно и затейливо; шелестит в траве, которую пощадили газонокосилки, ветер; собака нет-нет да тявкнет... Всё приглушено, и любой звук разносится далеко вокруг. И вот об такую пору возвращаясь домой, я слышу вдруг непонятно откуда доносящуюся песню, негромкую, печальную и нездешнюю. Это не было похоже ни на радио из открытого окна проезжающей машины, на на шепелявую музычку из телефона. Даже птицы, обалдев, умолкли.
В тот раз я так и не поняла, что это было и откуда.
И вот на днях, незадолго до полуночи, раздались снова эти же странные гортанные, но мелодичные звуки. Источник звука обнаружился в неожиданном месте: на верхнем этаже строящейся по соседству 9-этажки одинокий
горный орёл сын южных гор тоскливо смотрел в сторону, где солнце застряло в реке, и тихо (как, наверное, ему казалось) пел что-то на туземном наречии. И это было не хриплое клокотанье, а вполне приятные уху звуки, которые в окружающей тишине были очень отчётливы. Репертуар, надо сказать, был довольно обширен, но однообразен: тяжко на чужбине жить - люди злой - хочу домой. Ну, или что-то в этом духе, если судить по интонациям. Затем был короткий антракт, во время которого он разыскал в недрах недостроенного дома какую-то штуковину (подозреваю, забытое строителями ведро), заменившую ему таблак, и ещё минут десять отводил душу вокально-инструментальным соло.
А вы говорите - гастарбайтеры, дикие люди!