Закончил читать "Жажду боли" Э. Миллера.

Совершенно непонятно, почему это произведение, получившее Дублинскую Литературную премию и переведенное на 19 языков, у нас оказалось продаваемым в отделе уцененной литературы.

Книга понравилась. По сюжету, мне она показалось похожей на "Парфюмера" Зюскинда.

События произведения разворачиваются в конце 18 века. В самую короткую зимнюю ночь года, в одной деревне происходит катание на коньках на реке под сиянием луны. Среди катающихся- молодая женщина, жена крестьянина, мать троих детей. Совершенно неожиданно, она оказывается увлекаемой неким незнакомцем, лица которого она не видит, но ясно ощущает, что он не из местных. Устав от опостылевшего мужа она без особого сопротивления отдается этой странной страсти. После чего незнакомец исчезает, так и не открыв своего лица. Вскоре ей кажется, что это все было наваждением. 

Через положенный срок у нее рождается мальчик. Синеглазый мальчик у кареглазых родителей, среди кареглазых братьев и сестер. Несколько лет ребенок совершенно не разговаривает. Вместе с тем же он проявляет удивительную надменность. И еще какую-то странную для его возраста хладнокровность, когда на его глазах убивают животных либо деруться до крови дети. 

Через несколько лет, он всеже начинает говорить. Немного позднее выясняется, что он совершенно нечувствим к боли. Более того, он даже не подозревает о её наличии у других  людей. Вместе с тем, он также не способен испытывать удовольствие. Печать и радость тоже  не доступны для него. 

Он начинает работать в гастролирующем балагане, поражая народ тем, как спокойно переносит прокалывание рук иглами и держание пальцев над горящей свечей.

Судьба распоряжается так, что  с 14 лет, он начинает интересоваться медициной и в 21 год становится знаменитым врачом, которому в лекарском искусстве уступают даже пожилые именитые доктора. Ничто не может нарушить его хладнокровия , быстроты и точности движений.

" - Ты и вправду ни чего не ощущаешь, друг мой?
Джеймс мотает головой. Ему не требуется ничье сочувствие.
—Никакой боли?
—Никогда.
—А удовольствие? Ты испытываешь удовольствие?
Об этом его еще никто не спрашивал.
—Удовольствие?
Некоторые вещи, без сомнения, ему нравятся: знания, которые можно почерпнуть из книг мистера Коллинза, разные блюда, планетарий, богатый дом Каннинга. Но можно ли назвать это удовольствием? Или Молина имеет в виду что-то иное, что-то физическое, некое ощущение? В обособленном девственном мире внутри себя он знает ответ. Боль, удовольствие. Во сне перед ним мелькал их берег, их высокие прибрежные скалы — во сне он вдыхал веющий с берега сладостный бриз. И все же его окружает море спокойного бесчувствия. У корабля высокие борта, он незыблем, его большие серые флаги развеваются на ветру. Разве может быть иначе?"

Во время одного путешествия он спасает странную молодую женщину. Колдунью, приследуемую жителями деревни.

Благодарность колдуньи весьма необычна. Она совершает над ним нечто, что разом пробуждает все его чувства. Это погружает его в пучину боли. Его тело возвращает себе свою историю, пропуская через себя разом, всю ту неиспытанную боль, которую он должен был пережить за минувшие годы своей жизни.

Это сводит его с ума. Он лишается своего положения и оказывается в сумасшедшем доме. Сумасшедший дом 18 века. Обливания ледяной водой, мор голодом и постоянные побои санитаров. Там он встречает свою любовь. Которая, однако, вскоре умирает.

После долгого мучительного выбора между самоубийством и возврата в жизнь, он выбирает возвращение.

Но он больше не может быть врачом. Состояние его психики подорванно, в руках постоянная дрожь.

Он решает посвятить себя рисованию пальцами необыкновенных картин.... 

И всего лишь еще раз его прошлое пробивается через его сознание, спасая человеческую жизнь.

" Больше всего Джеймсу хочется уйти, быстро выйти из балагана. Он понимает, что если не уйдет тотчас же, в это самое мгновение, то потом будет уже слишком поздно; но мгновение проходит, а он не двигается. Женщина стоит на коленях у головы негра и зовет на помощь. Умоляет.

Джеймс делает шаг в полумрак балагана. Головы поворачиваются и смотрят на него. Он слышит свое имя, но смотрит только на негра и женщину — больше ни на кого. Увидев, что к ней кто-то идет, женщина перестает кричать. Присутствие Джеймса, кажется, подействовало на нее успокаивающе. Протягивая к нему руки, она лепечет какие-то слова, которых он не понимает, да и не слушает. Джеймс глядит на Удивительного Джона. После приступа прошло полминуты, не более, но кажется, будто тот давно уже мертв. Джеймс опускается на колени. Хочет сказать женщине: «Он умер», но не может; не может вынести мысль о ее горе. Он легко касается груди негра. Кожа холодная и влажная, но в области сердца чуть теплая. Ему знакомо это ощущение; оно длится недолго, несколь ко минут после того, как больной перестал дышать, после того, как остановилось сердце. Джеймс вспоминает вечер в Бате, когда вдруг так же внезапно, посреди танца, свалилась молодая женщина. Нагнувшись над девушкой, он сразу понял, что отказало сердце. Тогда ему пришла в голову безумная мысль: попытаться вернуть ее к жизни, разрезав грудь. Идея явилась совершенно неожиданно и захватила его, однако под рукой не было саквояжа с инструментами, да и сама картина —как он разрезает молодую женщину посреди бальной залы — едва ли содействовала бы его репутации. Теперь у него нет репутации. Он рассматривает свои руки. Чувствует в них твердость, достаточно твердости. Из кармана он вынимает складной нож.

Глядя на женщину, Джеймс выдавливает из себя улыбку, больше, впрочем, похожую на гримасу. Они ВИДИТ в его руке нож. «Доверьтесь мне»,— обращается он к ней, да и к самому себе. Женщина кивает. Наверное, она поняла. И отвернулась.  Он надавливает концом ножа на грудину, затем немного высвобождает деревянную ручку.
Он знает, какое это трудное дело — разрезать человеческую плоть, как сопротивляется она всеми своими узлами и жилами, однако нож должно держать не так, как ребенок держит перо, но как художник, что с легкостью водит по холсту своею кистью.

Он делает разрез, не замечая оханья, вызванного ужасом и удивлением собравшихся вокруг него посетителей балагана, не замечая жары и боли в ноге, усилившейся от вынужденного пребывания на коленях. Он раскрывает грудь, разрезает реберный хрящ, определяет местоположение сердца внутри волокнистой сумки перикарда, наполовину скрытого за мешком левого легкого; тянется к сердцу, хватает и сжимает его. На одну минуту Джеймс вновь обретает былую четкость восприятия. Вот цель, к которой стремилась выпущенная стрела его жизни. В этой операции сосредоточился весь его опыт. И сейчас он пожинает истинный, но неожиданный урожай.

Его рука повторяет движения бьющегося сердца, и, следуя этому ритму, в глазах негра начинает просыпаться жизнь. Покойник оживает, втягивает со свистом воздух.  Потом он говорит что-то голосом, возвращенным из пределов тишины и смерти. Вздохнув, негр произносит тихо и ясно полдюжины слов, которые кажутся Джеймсу придуманными, точно отраженными в зеркале и принадлежащими языку мертвецов. Фраза, контрабандой принесенная в этот мир. Женщина глядит на Джеймса. Там, где по ее лицу текли ручейки слез, пролегли грязные полосы.
— Это его родной язык,— говорит она.— Африканский".

Больше практикой врач не занимается, предпочитая единение с природой в полях и лесах. Через некоторое время он умирает, от разрыва сердца, которому нет очевидной причины. После него остается лишь  записная книжка исписанная непонятными символами и рисунками.

"Пастор рассматривает книжечку. Нет сомнения, что это своего рода дневник, что же ещё? Но вся книжка исписанна каким-то шифром или стенографическими знаками , и пастор,  несмотря на неоднократные попытки, так и не смог ничего разобрать. Даже рисунки не поддаются разгадке; невозможно понять, что это - схемы или наглядные иллюстрации хирургических операций, а может и вовсе чепуха,  линии, не имеющие ни малейшего смысла.

В полудреме пастор размышляет , не окажется ли и его жизнь такой же книгой, написаной на языке,  который потом никто не сможет понять. Кто будет сидеть  у огня и разгадывать её, думает он".