О такой книге-сложно. Но она уникальная,тысячу раз самая уникальная,потому что "смерть одного-трагедия,смерть миллионов-статистика",а он сделал из статистики трагедию,которая сильнее чем любой из тех возможных памятников,описаных на страницах,меняет твоё мировосприятие раз и навсегда.

И еще-воплотил в жизнь ту самую жесткую последнюю спасительную мысль с вековыми истоками-неугасимую мысль-надежду любого страдавшего,что история..или люди..они узнают,поймут,рассудят. Здесь всё это есть. Поименно,четко и конечно не обо всех, но и этого очень много для одного человека.

Ставлю вровень по силе воздействия с "Идиотом",хотя какие конечно тут...

1. Если б это так просто! -- что где-то есть черные люди, злокозненно
творящие черные дела, и надо только отличить их от остальных и уничтожить.
Но линия, разделяющая добро и зло, пересекает сердце каждого человека.

2. На милость разум нужен...

3. И вот столько расстреляно -- сперва тысячи, потом сотни тысяч. Мы
делим, множим, вздыхаем, проклинаем. И всЈ-таки -- это цифры. Они поражают
ум, потом забываются. А если б когда-нибудь родственники расстрелянных сдали
бы в одно издательство фотографии своих казненных, и был бы издан альбом
этих фотографий, несколько томов альбома, -- то перелистыванием их и
последним взглядом в померкшие глаза мы бы много почерпнули для своей
оставшейся жизни. Такое чтение, почти без букв, легло бы нам на сердце
вечным наслоем.
В одном моем знакомом доме, где бывшие зэки, есть такой обряд: 5 марта,
в день смерти Главного Убийцы, выставляются на столах фотографии
расстрелянных и умерших в лагере -- десятков несколько, кого собрали. И весь
день в квартире торжественность -- полуцерковная, полумузейная. Траурная
музыка. Приходят друзья, смотрят на фотографии, молчат, слушают, тихо
переговариваются; уходят, не попрощавшись.

4. Как-то раз, в 1950 году, везли нас из Бутырок на вокзал очень просторно
-- человек четырнадцать в воронке со скамьями. Все сели, и вдруг последнюю
втолкнули к нам женщину, одну. Она села у самой задней дверцы, сперва
боязливо -- с четырнадцатью мужчинами в темном ящике, ведь тут защиты
никакой. Но с нескольких слов стало ясно, что все здесь свои, Пятьдесят
Восьмая.
Она назвалась: Репина, жена полковника, села вслед за ним. И вдруг
молчаливый военный такой молодой, худенький, что быть бы ему лейтенантом,
спросил: "Скажите, а вы не сидели с Антониной И..?" "Как? А вы -- ей муж?
Олег?" -- "Да" -- "Подполковник И.?.. Из Академии Фрунзе??" -- "Да!"
Что это было за "да!" -- оно выходило из перехваченного горла, и страха
УЗНАТЬ в нЈм было больше, чем радости. Он пересел к ней рядом. Через две
маленьких решетки в двух задних дверях проходили расплывчатые сумеречные
пятна летнего дня и на ходу воронка пробегали, пробегали по лицу женщины и
подполковника. "Я сидела с ней под следствием четыре месяца в одной камере".
-- "Где она сейчас?" -- "ВсЈ это время она жила только вами! Все еЈ страхи
были не за себя, а за вас. Сперва -- чтоб вас не арестовали. Потом -- чтоб
осудили вас помягче." -- "Но что с ней сейчас?" -- "Она винила себя в вашем
аресте. Ей так было тяжело!" -- "Где она сейчас?!" -- "Только не пугайтесь.
-- Репина уже положила руки ему на грудь как родному. -- Она этого
напряжения не выдержала. ЕЈ взяли от нас. У неЈ немножко... смешалось... Вы
понимаете?.."
И крохотная эта бурька, охваченная стальными листами, проезжает там
мирно в шестирядном движении машин, останавливаясь перед светофорами,
показывая повороты.