А началось всё вот так.
«Вдох-выдох. Вдох-выдох. Успокойся. Ещё чуть-чуть. Сейчас… Пара секунд и… кажется… Да!.. Можно!» - я выхожу на улицу и, наконец, позволяю своим мыслям оформляться в такие особые, непривычно внятные фразы, которые можно запомнить и потом записать в тетрадь.
Почему-то мне казалось, что позволить этой истории начаться можно будет только в тот момент, когда 31 января, в половину одиннадцатого вечера мы, нагруженные вещами, выйдем на улицу. Не раньше. Почему – не знаю, но была какая-то во мне уверенность, что именно так будет правильно. И противиться ей, посетившей меня ещё числа 10 января, я не стала – ох, черт знает сколько раз пришлось одёргивать себя, когда рука тянулась к ручке с бумагой и так просила записать пришедшие в головы начала – ну, я имею ввиду, варианты начал нашего путешествия. Так, будто что-то уже происходит.
Но это – «Петербуржская тетрадь», и начаться она должна была только в тот момент, когда начнётся наша дорога в Питер. И потому только сейчас, шагая по хрустящему под ногами снегу, я действительно начинаю.
Мы переходим перекрёсток и практически мгновенно ловим машину. Я не успеваю толком ни сообразить, что и как происходит, ни попрощаться, я впадаю в какой-то ступор и всё, что могу – просто не сопротивляться тому, что проделывают со мной окружающие – а меня запихивают на заднее сиденье машины, меня целуют в щёку и со мной – за меня - прощаются. Только я этого практически не отражаю, смотрю куда-то сквозь предметы, и вообще не понятно где сознанием нахожусь.
А потом, через какое-то время, я прихожу в себя и понимаю, что мы уже подъезжаем к вокзалу. Я вываливаюсь со всеми сумками из машины – страшно неуклюже, роняя половину пакетов и почти роняя себя – я вываливаюсь на свежий воздух, обжигаюсь морозом, щурю глаза от моря огней – и тут до меня, наконец, доходит, что всё это – реальность. Что мы действительно стоим у здания вокзала, что через 40 минут отправляется наш поезд, и что через сутки с лишним мы окажемся в Питере. И что ничего-таки не сорвалось, сколько я этого не ожидала, и что всё это мне не снится, и что всё это – правда.
Я не совсем верю самой себе.
Мы входим в здание вокзала, и точно в этот момент объявляют посадку на наш поезд. Лёгкая паника, успевшая было меня разыскать, отступает – наш поезд приходит на 5 платформу, 9 путь: летом, в августе, когда мы так часто ездили на электричке на дачу, наш путь абсолютно всегда начинался именно с этого места. Почему-то это успокаивает, и мне вдруг как-то резко хорошеет. И, ко всему, наш – 9 – вагон не приходится даже искать – он останавливается точно в том месте, где мы выходим из подземного перехода. Прекрасно…
Первым попутчиком оказывается парень лет 22, студент 5 курса УПИ, факультета, аббревиатуру которого нам так и не расшифровывают. Дима мгновенно переходит на «ты» - «Привет!», а мне это, как всегда, режет слух. Сама я не могу никогда сказать это «привет» человеку, которого совсем не знаю – почему-то употреблять это слово свободно получается только в разговоре с близкими людьми, в остальных же случаях выкручиваюсь менее личным, на мой взгляд, «здравствуйте» - так и слыша его от других, так же находящихся в стадии первого знакомства, невольно морщусь. Не знаю уж, откуда взялась во мне эта предубеждённость, но перебороть её крайне трудно, и даже тогда, когда всё-таки удаётся, остаётся после какой-то своеобразный, до безобразия неприятный осадок…
Впрочем, у всех свои причуды, и без них как-то даже и неинтересно, верно?
Следующим к нам подсаживается человек лет сорока, угрюмый и молчаливый – его голос я так ни разу и не услышу, кстати, до самого конца поездки. Он спал всю – всю! – дорогу!
И наконец последние две полки, боковые, занимает какая-то молодая пара.
Пожалуй, с попутчиками нам редкостно повезло. Вообще, в вагоне оказалось невероятно много молодёжи – больше, чем я встречала в предыдущие свои поездки. И, пожалуй, это оказалось гораздо приятнее – во всяком случае, когда со всех сторон доносится весьма заразительный смех, настроение незаметно поднимается.
За окном настолько непроглядная темень, что в какой-то момент в голову даже успевает закрасться нелепое подозрение – а не закрашено ли оно просто с обратной стороны чёрной краской?..
В сон я проваливаюсь мгновенно – вот за что я люблю поезда, так это за изгнание любой, самой приставучей бессонницы.
Проснувшись на следующее утро, долго-долго смотрю в окно, пытаясь понять, что меня там так настораживает. Почему-то смотря на проносящиеся мимо пространства, возникает ощущение, будто всё это я вижу впервые – а разум этому ощущению яростно противится: утверждает, что подобное просто невозможно, потому что ведь - сколько десятков раз я уже ездила в поездах? И каждый раз имела удовольствие наблюдать эти проносящиеся за окном пейзажи, всегда вполне одинаковые, на самом-то деле. И, казалось бы, что там такого неожиданного и непривычного можно было обнаружить сейчас? Ничего! Ан нет, что-то цепляет взгляд, только вот не пойму, что именно. Смотрю, смотрю… И когда озарение меня таки настигает, мне хочется расхохотаться. Ну конечно! Там, за окном, бесконечные белоснежные поля и чёрные, голые ветви деревьев – всего два цвета, и больше – вообще никаких. А я ведь, как-то уж так получилось, почти никогда не ездила в поездах зимой, и оттого привыкла всегда видеть за окном буйство красок – море оттенков зелёного, голубого, жёлтого, красного. Вот об их-то отсутствие я и спотыкалась каждый раз, глядя в окно.
Смешно!.. А за окно смотреть всё ещё странно – слишком уж ненастоящим кажется этот чётко чёрно-белый мир, не разбавленный ничем – совершенно ничем! Ненастоящий мир – вот это очень точно. И эта ненастоящесть слишком органично вписывается в те ощущения, которые преследуют меня с начала дороги. Ощущения несвоевременности – несвоевременности меня здесь и сейчас. Очень странное чувство – будто в какой-то момент перепутал на своей дороге право и лево, свернул не в ту сторону на развилке – и вот она привела сюда, в этот поезд – а нужно тебе сейчас быть совсем в другом месте. Только ты этого не знаешь – и живёшь как жила, но какой-то дискомфорт всё равно ощущаешь. Чувствуешь интуитивно, что настоящее должно было происходить с тобой не здесь, а где-то в другом месте – и это место сейчас пустует…
Только вот – я не могу понять, где и когда была совершенна та ошибка, когда был сделан первый шаг в неправильную сторону – а значит, не знаю, как теперь уже, отсюда, с этой дорожки, из этого поезда, повернуть в нужном направлении…
Я смотрю на эти нереальные, невозможные пространства за стеклом, уносящиеся в разные неизвестности, и в очередной раз пытаюсь понять, что не так с окружающим меня пространством и что за заморочки происходят со временем. Пытаюсь понять, что за несвоевременность ощущается во всём окружающем: то ли я отстаю, непоправимо отстаю от творящихся вокруг событий, от этой реальности, то ли, наоборот, реальность только-только догоняет события, уже давно свершившиеся в моей голове – в общем, где и как мы с ней умудрились разминуться?..
Вот случаются путаницы! Что с таким делать?
Я хандрю! Я бессовестно хандрю, погружаясь в тёмные болота, выдуманные – выдуманные! – моим же подсознанием. Мне очень нравится это слова – «хандра». Меня достало слово «депрессия», слышимое сегодня отовсюду и ото всех, и мне нравится слово «хандра» - чуть забытое. Хандрить – тосковать не понятно о чём и зачем, но тосковать, маяться от всего окружающего, болеть – всё то же самое, по сути, но… чуть-чуть по другому.
Я боюсь, что за предстоящую питерскую неделю просто не успею выйти из подавленности, преследующей меня последние пару месяцев. Такой въевшейся в меня подавленности, из которой выкарабкаться будет так непросто… и в основном потому, что я сама же, сознательно, всё это время не позволяла себе подобной передышки. Не то, чтобы к этому состоянию я изначально стремилась – просто не рассчитала в какой-то момент силы, перестаралась. Я хотела просто стать чуть более ответственной, серьёзной, немного менее расслабленной и наивной. А на деле же рамки, выставленные мной же самой, оказались настолько жесткими, крепкими, прочными, что сейчас, уезжая из дома – пусть всего на неделю! – я не чувствую ничего, кроме огромного, всепоглощающего чувства вины за эту свою отлучку. И ещё – желания всё бросить, вернуться сейчас же, немедленно, назад… И каких трудов мне стоит удержать себя от симуляции какой-нибудь страшной болезни перед самым отъездом!
Мне страшно позволить себе эту роскошь – на неделю стать совершенно свободной. А получив свободу, я знаю, заставить себя после отпустить её – это так сложно! Мне страшно знать – поездка закончится, и нужно будет как-то возвращаться. Загонять себя обратно. К встречам раз в два дня, к проблемам – своим и чужим, к…
Мне страшно и потому свободы этой так и не чувствую. И я не могу понять: действительно ли я хочу её настолько, чтобы получить, или страх восстанавливать рамки после оказывается сильнее.
Вечером становится шумно. Вечером в наше купе откуда-то стекается куча людей. И все чего-то говорят, рассказывают, смеются… Человек шесть студентов. Весёлых, жизнерадостных. Смеются. Смеются – и мне хорошо. И я почти уже выздоравливаю.
А ночью, во сне, та часть меня, что мучается, воспроизводя в памяти события последнего екатеринбургского полугодия, будто отключается – и я просто… забываю. Разрешаю себе забыть на какое-то время всё, что мне мешает окунуться в эту поездку как в новую, но, к сожалению, крайне короткую жизнь. Я разрешаю, и просыпаюсь на следующее утро совершенно счастливым человеком, с диагнозом временной, этакой выборочной амнезии – и это сказочно хорошо! Позволить вдруг себе стать человеком, не обременённым памятью – это, конечно, сказочно глупо, безответственно и эгоистично. Это безумно. Это прекрасно…
Что происходит дальше, после этой ночи, я помню плохо. Будто, отрёкшись от части памяти, я невольно теряю и саму способность запоминаться то, что со мной происходит. Я забываю что это значит, вообще – запоминать события, происходящие в твоей жизни.
И потому восстанавливать их сейчас, по ели заметным, нечётким контурам, проступающим сквозь туман, окутавший всю питерскую неделю – фантастически трудно. Этот процесс похож на чтение исписанной шариковой ручкой тетради, найденной после сильного дождя где-то на улице: ты приносишь эту тетрадь домой, разглаживаешь, высушиваешь и открываешь, наконец, с величайшей осторожностью, боясь поломать ставшие очень хрупкими страницы. Некоторые из них настолько крепко склеились, что ты заранее смиряешься с мыслью, что эти части истории так и останутся тебе неизвестными. На остальных же страницах большинство текста расплылось и как-то собрать в единое целое сохранившиеся обрывки записанных мыслей представляется почти невозможным. Но, просматривая тетрадь страницу за страницей, изредка натыкаешься на чудом каким-то сохранившиеся, не вымокшие участки, с историями без начала и без конца. И уже это кажется такой удачей, таким счастьем!
Вот из таких обрывков и будет состоять эта попытка восстановить случившиеся со мной в Питере. Такая вот вымокшая, разглаженная и высушенная тетрадь моей Петербургской памяти.
…На улицах Васильевского острова пахнет свежей выпечкой. Мы долго петляем между домами, дворами и дорогами, пытаясь найти остановку какого-нибудь наземного транспорта, и я всё время ощущаю этот завораживающий, вызывающий невыносимое чувство голода даже в полном желудке, лишающий воли, любых других мыслей, запах. Она сбивает с курса и заставляет сосредоточиться на одном – поисках его источника. И запах этот, по всей видимости, не более чем мираж, этакая обонятельная галлюцинация для гостей города – он исходит будто бы из ниоткуда. Мы идём по пустынной, практически, улице без единой вывески, ощущая ели различимый запах, пытаясь определить направление, в котором следует двигаться. Запах усиливается настолько, что возникает ощущение, будто мы уже стоим на пороге какой-то волшебной кондитерской. Следующий шаг, ещё, и вдруг – обрыв! Он исчезает! Я возвращаюсь назад на тот шаг, на ещё десяток шагов – ничего! Как не было – а через пару кварталов, в таком же пустынном районе, он вдруг набрасывается из-за угла в полную силу, мешая и путая мысли. И так водит за нос по лабиринтам улочек, пока не исчезает в какой-то момент окончательно, оставляя разочарованными и будто преданными. Исчезает – и больше уже не находит нас ни разу, ни в один день…
Так город только встречает.
В тот день, когда на маршрутном такси мы впервые влетаем на набережную и несёмся вдоль реки, у меня перехватывает дыхание и в голову приходит, что я, наверное, ненавижу автобусные экскурсии.
Стойте, стойте же! Выпустите меня… Здесь нужно идти пешком, прикасаясь руками к каменным перилам, ощущая на лице ветер, поднимающий волны в реке – а не прятаться от огромных пространств этого почти живого города в скорости машин!
Я хочу вырваться отсюда к воздуху, ветру, воде и шуму набережных…
Мы выскакиваем из маршрутки в самом начале Невского, у первого на этой улице дома. Я поворачиваюсь спиной ко всему остальному миру, лицом – к Невскому, и полностью сосредотачиваю своё внимание на нём – иначе никак: Невский проспект – это, видите ли, вообще отдельный город, самостоятельный мир, не имеющий почти никакого отношения к Питеру.
Невский невероятно разный. Пока мы двигаемся по нему, у меня не пропадает ощущение, что на самом деле мы идём по разным улицам множества городов – просто почему-то не замечаем порталов, которыми неизменно оканчивается каждый из промежутков этого безумного проспекта. Мы успеваем пройтись по московскому Старому Арбату, перейти на Новый, оттуда – на Тверскую, следом попадаем на проспект Ленина города Читы, и потом ещё на несколько улочек, названия которых я в своё время на потрудилась запомнить, или те, где вовсе никогда не была.
А люди тут… будто каждый в своём измерении ходит - совершенно не замечая окружающих. Это странно ощущать. С одной стороной, видишь своими глазами этот огромный поток людей, с другой – ощущаешь себя сумасшедший, которая образы этих людей выдумала и теперь разглядывает их, идя по совершенно пустой, на самом-то деле, улице – слишком уж мало все обращают внимания на окружающих, двигаются так, будто ты – привидение, сквозь которое можно пройти…
Понимание мира успело пошатнуться, прежде чем всё стало на свои места при чтении приведённой реальной цитаты)
Пишет [J]Cantilena[/J]:
А на самом-то деле! на самом деле Довлатов вот что пишет:
«Сочетание воды и камня порождает здесь особую, величественную атмосферу.
В подобной обстановке трудно быть лентяем, но мне это удавалось.»
