В долину спустился туман, свел с ума окрестных собак. Полянка перед домом и ближайший холм еще зеленые, а дальше -- сплошной гризайль -- контуры деревьев и домов в серой дымке. А гор никаких нет вовсе. Пропали горы, будто и не было никогда.

на работу все-таки сходила, только собрала барахло -- тяжеленный, как гроб, этюдник, сумки, глядь -- к дому лихо подъезжает автомобиль. Гости пожаловали, без звонка, по простому. За что и поплатились, повезли меня в Коктебель. Ну не сразу конечно, чаю я им налила и позволила минут двадцать повосхищаться окрестностями. Удобно получилось, я как раз грустила о том, что переть этюдник до автостанции будет тяжело. На набережной встретила сразу всех. Все говорили о выручке, а я им рассказывала смешные истории из серии "горожанин на селе". Они немножко слушали, смеялись, а потом опять, с озабоченным лицом спрашивали -- ну как ты сегодня, много наторговала? Иногда мне кажется, что правило -- не обсуждать чужих зарплат -- золотое. Но чаще всего я об этом не думаю, вспоминаю только в таких вот случаях, когда чужая непосредственность падает прямо на голову. Милая девочка Муся, продающая рядом со мной всякие блестящие колечки, так и вовсе подсчитала все, что я продала и выдала мне мой же результат. Хорошая такая девочка была, а теперь, в двадцать семь лет, превратилась вдруг во встревоженную курицу. Сидит с несчастным лицом, переживает, что продажи плохие. Хотела ей сказать, что с таким выражением лица продажи всегда будут плохими и жизнь дерьмовой, но не стала. Чего лезть к человеку, может, сама разберется.

Поедая спагетти с мидиями, отломала себе кусок зуба. Теперь острый краешек больно царапает язык. Особенно разговаривать мучительно. Может, это знак, что хорош, мол, пиздеть? Но мне ж по работе надо. Непонятно. После праздников поеду в большой город Феодосию чинить, а то очень неудобно, язык болит и во время разговора мне кажется, что я пришепетываю.