П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.


Мы, дети, не наблюдали судьбу парков, по-своему отразивших поведение их владельцев. К нашему времени природа милостиво
преобразила их в особую красу заброшенности и тем самым таинственности, что привлекало наши души не менее, чем образцовый английский порядок парков в Боровне у Волковых. И непонятна нам была грусть в словах Мамы, когда она, стоя на шатком, горбатеньком мостике через протоку, соединяющем заросший пруд с озером, сказала: «Какая тут была красота!» «Да и теперь красиво» - возражали мы, дети.
А парков было три: березовый, в котором, по словам няни, «хотелось веселиться», сосновый, где «надо молиться», и еловый, «где можно удавиться». Соответственно этим няниным представлениям, мы чаще всего гуляли в березовом (да и грибов там было много). Сохранилась там и протока, над которой мостик отделяет березовый парк от соснового. Величественные сосны росли на трех курганах. И здесь можно было видеть следы деятельности неугомонного князя. В самом высоком из курганов были им заподозрены древние захоронения, и глубокая шахта зияла еще в наше время, привлекая детское внимание. С трепетом заглядывая в ее недра, мы обнаруживали какие-то черепки, трудно различимые среди осыпи и хлама. Труд исследователей не был ничем вознагражден.
Сохранившаяся скамеечка стояла на месте, откуда не совсем заросшая просека открывала замечательный вид на озеро. Все еще чувствовалась искусная рука устроителя парка, А соловьи! Они радовались запущенности парка и пели, пели ...

Спустившись с курганов, попадаешь во владения хозяина-охотника. Вот просматривается в чаще старый замшелыи тир-о-пижон( голубятня для тренировки стрельбы по вылетающим птицам "pigeoп" - голубь, (фр.)..
А рядом таинственного вида домик без окон - там держали звериный молодняк: волчат, медвежат, лисиц. Еще недавно сторож выводил молодняк, рассказывала няня, медвежат купаться в запруде, и один поцарапал спину маминой младшей сестренке, заигрывая с ней. «Проходите, проходите!» - торопила нас няня. Место это казалось мне жутким ...

Не очень нравился нам и еловый парк, разбитый, по-видимому, на насыпном холме, что было в старину модно - «Олимп». На вершину вел серпантин. По сторонам дорожки виднелись пьедесталы статуй, не сохранившихся, и лишь на вершинке, освещенной солнцем, сохранилась
копия античной скульптуры, которую должен был обливать, но высох, бьющий фонтан. Отдохнув от угрюмых елей и вдохнув солнечного света на вершине, мы весело бежим по дорожке-змейке домой ...

Третье из известных нам имений - Валентиновка Тупиковых - не развернулось при нас в полную силу, но обещало быть достойным соперником двум древним. Владелец его из богатых нового интеллигентного типа купцов тянулся за своими почтенными соседями и имел достаточно вкуса, бывал за границей, его дети учились наравне с дворянами: дочери - в институте, сыновья - в Императорском училище правоведения. Доход хозяин получал от громадного дома в Петербурге, хорошо сохранившегося до сей поры на углу Литейного и Пантелеймоновской.
Сам хозяин, Сергей Александрович Тупиков с женой, проводя лето на даче, не бывали в домах у соседей, но их можно было видеть приезжающими в воскресенье в местную церковь в коляске, запряженной парой вороных. Их место в церкви было отмечено ковриком, видимо, Тупиковы денежно поддерживали пышное убранство церкви, а может быть, он был старостой - не знаю.

Сыновья охотно дружили с соседями и с дачниками. Старший, Андрей, зачастил к нам на дачу, гарцуя на своем прекрасном скакуне в военизированной форме правоведа. Блестяще играя в теннис, он стал успешным соперником Сережи Волкова и не только в теннис, но и возле маминой сводной сестры, Елизаветы Ниловны Путятиной. Все это кончилось, к огорчению всех Волковых, в 1917 году поспешной и скромной свадьбой нашей красавицы Лили Путятиной с Андреем Тупиковым в гимназической церкви, где Сережа был шафером.

Лиля Путятина

Да, не помогли ему ни дивные розы из оранжереи, присылаемые нарочным, или самим привозимые, ни даже Мамины уговоры Лили: обратить внимание на неоспоримые достоинства Сережи Волкова, обещающего ученого.
И кто знает ... может быть её судьба была не так жестока, прислушайся она не только к своему сердцу ... В 1938 году Андрея и Лилю постигла участь общая многих - они были арестованы и погибли в концлагере ...
Сережа Волков так и не женился, но стал успешно преподавать в нашей вышнее-волоцкой школе и, вернувшись в Ленинград, читал на Курсах иностранных языков курс истории английской литературы.
Умер он от голода в блокаду на два месяца раньше матери Софии Николаевны. Их добросовестно, но безуспешно выхаживал Антонин Леонидович Меглицкий. Он вернулся после войны в Вышний-Волочок и стал преподавать в Техническом училище (как ни странно) технологию текстильного производства. Да, преподавать он мог что угодно с одинаковым успехом!
В 50-x годах он скончался там же, одинокий, но не покинутый учениками.

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Да, уж Ширинский не будет пассивно наблюдать природу - ему нужна деятельность всех его окружающих. Тормошить гостей, заставлять всех двигаться - вот его стихия. Готовый всегда на выдумки, он менял свою деятельность, ни на чем не останавливаясь. Пожалуй, самым длительным его увлечением была охота. Золотой жетончик в петличке свидетельствовал о его таланте в области стрельбы. С ужасом слушали мы рассказ Мамы, как князь, хвастаясь меткостью в стрельбе, выстрелил в карту, которую на вытянутой руке держала его дочь. «Бедная княгиня стояла, закрыв лицо руками. Какой - то сумасшедший Вильгельм Телль!» - закончила Мама свой рассказ.

Да, англоманом его не назовешь! Физически могучий, «плечи - косая сажень», и при этом грузном теле легкая походка, сквозь усы и бороду широкая улыбка - даже при небрежности в одежде его наружность покоряла собеседника с первой встречи. Обладая неоспоримыми способностями, он находился в постоянном как бы опьянении своей энергией.

князь Андрей Александрович Ширинский - Шихматов

Неудержимой была его расточительность, недаром Надежда Филаретовна фон Мек в письме Чайковскому пишет, что не ждет ничего хорошего от брака дочери с «этим ненадежным человеком». Прекрасное имение, перешедшее от нее в руки князя, было скоро приведено В.запустение и частично заложено. Деревни в ужасном виде.
Времяпрепровождение его друзей и знакомых зависело от неожиданных фантазий и быстро меняющихся настроений его мысли. Одно лето он был увлечен духовной музыкой, купил небольшой орган, и все должны были слушать псалмы и молитвы. На следующее лето все изменилось, орган исчез, звучали только цыганские романсы и народные песни в плохом исполнении хора местных крестьян. Отдавая должное влиянию, исходящему от художников, он занялся было живописью и увлекся иконописью. Построил церковь и расписал ее сам под руководсхвом московских художников (перед войной 14 года она была уже закрыта). И это увлечение прошло ...

Что же дети, которые всегда по-своему отражают поведение родителей.
Младших мы видели всегда отдельно от взрослых, с гувернанткой, в
отдаленной части парка. Они были лишены естественной детской живости и веселой радости. Совместных игр с ними затеять мы даже и не пытались.



А судьба старших была трагична: сын покончил с собой, запутавшись в неудачном романе. Дочь, красивая в отца, попытав тоже неудачно судьбу, ушла в монастырь.
Постреволюционная судьба этой семьи нашим старшим осталась неизвестной. Ходили слухи, что князь после печальных событий в семье ушел в монастырь и писал там философские сочинения религиозного направления. Все может быть - он был непредсказуем ...

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Сравнивая обе эти семьи, понимаешь, что их сближение было невозможно. Некоторая характеристика их личностей и жизненного уклада сделает, надеюсь, понятным это утверждение.

Не удержусь от искушения рассказать удивительную историю замужества старшей и всеми особо уважаемой хозяйки дома Александры Ивановны Манзей. Она была одна из шести дочерей у отца, владельца нескольких имений. По непонятному капризу отец распорядился в завещании после своей смерти ввести во владение этими поместьями только замужних дочерей. Несчастный умер скоропостижно, раньше чем которая-нибудь из девушек вышла замуж. Положение для семьи безвыходное - имения не закреплялись за девицами. Прокурор, к которому обратилась в панике вдова, отказался помочь семье решить вопрос на свое усмотрение. Дело перешло к губернатору, тот тоже не взял на себя ответственности за решение вопроса. Мать, женщина энергичная, обратилась к Царю Николаю I. Пикантная ситуация заинтриговала царя: здесь можно поразвлечься. Он распорядился с девицами так: пригласить их всех на дворцовые балы и созвать холостых офицеров, балы устраивать до тех пор, пока все девушки не будут разобраны. Самая хорошенькая сразу же приглянулась скромному офицеру из прибалтийских немцев Николя Манзей. Предложение его было благосклонно принято, сыграли свадьбу, и молодые получили в приданое самое богатое поместье «Боровно».

В описываемое время (на моей памяти 1913-1917 годы) семья Волковых-Манзей постепенно нарочито избавлялась от довеска Манзей (неуместного во время войны и тем более при надвигающейся революции); состояла из очень уже пожилой хозяйки Александры Ивановны Манзей, ее дочери, уже тоже вдовы Софии Николаевны Волковой - Манзей и сына Софии Николаевны - Сергея Михайловича Волкова, заканчивающего Петроградский университет экстерном.


София Николаевна Волкова - Манзей с сыном Сергеем.

Юношеское образование он получил домашнее, у прекрасных преподавателей и, раз он числился экстерном, значит, домашнее его обучение продолжалось и в студенческом возрасте. Один из преподавателей, видимо, и воспитатель Сережи, жил неотлучно в их доме и мог тоже считаться членом семьи. Это всеми уважаемый эрудит во всех областях Антонин Леонидович Меглицкий, который никогда не появлялся в обществе у Волковых, что удивляло наших старших, но которого мы узнали в деловой обстановке (наша Бабушка княгиня, считая неуместным после революции 17 года оставаться начальницей гимназии в Вышнем-Волочке, пригласила его принять должность директора гимназии). Тогда-то мы оценили его такт, педагогический талант и обширную образованность.
Имение Волковых было уже экспроприировано и вся семья, включая Меглицкого, переехала в Волочок. И с каким же молчаливым достоинством приняли они всю эту катастрофу - потерю своего уютного гнезда и всего богатства! (Судьба их петербургского дома мне неизвестна.)

Бабушка наша перешла на должность завуча учебной части, что власти терпели до 1922 года, когда все «непригодные» были изгнаны, в том числе и Меглицкий, но позднее.
Последние годы перед Первой войной имение Волковых особенно выделялось своей красотой, расцветом всех сторон хозяйственной жизни и налаженностью почти европейского уклада. Основы этого порядка были заложены хозяином имения Манзеем.


Имение Волковых - Манзей ("Боровно").


Немецкий дух сказывался во всем порядке, да и многие служащие, говорили, были из немцев: управляющий имением, садовник, повар и др. Сами хозяева (говорившие обычно по-английски) уезжали осенью за границу, оставляя старушку-хозяйку на попечение родных и прислуги в Петрограде.

Их англоманство исчезало, когда появлялись в доме гости. Общество, в основном, исключительно русское (соседи-дачники) и очень обширное, английская речь не умолкала. Более того, мое детское ухо уловило однажды забавно звучащее на фоне только что замолкшей английской речи обращение Софии Николаевны к лакею: «Петр, ты куды ж чайник ставишь?» Это «куды» проскальзывало и у нашей Ба6ушки, - видимо, отголосок няниного влияния в детстве (общее у обеих подруг), неразлучных и в Волочке (после революции), и потом до самой трагической смерти почти одновременно в блокадном Ленинграде.
Простота обращения - характерная черта поведения людей подобного типа дворянских семей. Особенно заметная черта у самой старшей, перед которой мы, девочки, приседали в реверансе особенно глубоко. Живая речь и ласковое обращение к детям нас пленяло: «Ребятки, садитесь поближе, плохо слышу. Сережа, ты сводишь их в малинник? Или ягоды еще не поспели?» - это к нам и к внуку. И тут же к Бабушке: «Ну что на фронте?» - идет война.

А у детей от увиденного в парке с дивным цветником, в оранжерее, на конюшне, во фруктовом саду и, особенно, в особом домике, где сохранялись Сережины игрушки, голова кругом от впечатлений. Бродим по аллеям парка, как по неземному саду, бегать, играть не придет в голову, хотя теннисный корт под рукой, отлично прибранный.
Гонг уже призывает к обеду. Поднимаемся по лестнице, ведущей с двух сторон на балкон и оттуда в столовую.

Убранство стола - образец для всех. Серебро не блестит - с чернью,
блестит только хрусталь и белизна салфеток. Это все привычно и для нашей
сервировки, а вот необычно - лакеи. «И зачем? - думаю, - с ними же не
разговаривают. Неужели сама не смогу подвязать салфетку? И волосы дерет, подвязывая под косой», - непривычный для лакея жест (детей в доме нет). За столом молчим и иногда поглядываем на Маму (всегда садящуюся напротив), когда не знаем, какой вилкой брать рыбу, можно ли налить горячий чай на блюдечко (конечно нельзя!) - Мама незаметно подсказывает. «А это что?» - спрашиваю сестру рядом, увидев маленькую палочку с закруглением на конце. - «Глупая, - да чтоб соль брать». Тоже лишнее, вот куклам бы пригодились!

Все вещи в этом доме служат людям и вообще всем обитателям или украшают интерьер. Вот на шкуре белого медведя развалился громадный пес, придя со двора с грязными лапами, его никто не гонит, наоборот: «А пришел, гулена!» - говорит Сережа и, подложив себе и ему подушку с дивана, ложится рядом и чешет ему брюхо. В общем, уют сочетается с роскошью, как полагалось в таких домах.

А вечером, чтобы не пропустить зрелище заходящего в озеро солнца, все переходят на балкон, устланный цветами. их аромат сливается с запахов воды, доносимым ветерком с озера. Беседы становятся тихими: любование природой - основная «программа» городских жителей на даче.
И вдруг слышатся голоса и смех с озера - чья-то компания на лодках возвращается с прогулки, направляясь мимо. «Это уж, конечно, князь Андрей Александрович катает своих гостей!» - смеясь, узнает Сережа.


Сергей Михайлович Волков - Манзей

В издательстве АЛЕТЕЙЯ выпущена книга "Мозаика прошлого"
Е.И.Вощинина, В.И.Пызин.

Предлагаю читателям познакомиться с некоторыми новыми рассказами,
опубликованными в этом сборнике.


ДАЧНЫЕ МЕСТА МОЕГО ДЕТСТВА И ИХ ОБИТАТЕЛИ.


П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.


Имение Колзаковых не было красиво обустроено. Хозяин не отличался широким размахом, был скорее прижимистым, что выражалось даже в скудном угощении на приемах, над чем посмеивалась молодежь: «Сережа, вы хорошо дома подзаправились?» - спрашивала главная насмешница Лиля Путятина, садясь в уютную коляску Волковых, заехавших за нами, чтобы отправиться на именинный обед к Колзаковым. (Ей, конечно, попало.) Единственным увлечением хозяев было разведение породистых собак, которые с оглушительным разноголосым лаем встречали приезжающих гостей. «Не бойтесь! Не бойтесь! Они не кусаются!» - с трудом можно было услышать сквозь собачий лай приветствие хозяйки. Дети со страхом спешили скрыться за дверьми балкона. Мама рассказывала, что наша Бабушка (А. Ф. Путятина), начальница Мариинской гимназии в Волочке, тем не менее, обращалась частенько к предводителю за матерьяльной помощью (обещанной им когда-то), выходя из бюджета, увлеченная своей деятельностью: то расширяя помещения школы, то устраивая спектакли гимназисткам или балы, что требовало помещений и столичных режиссеров. «Княгиня расточительна», - слышал кто-то жалобу губернатора. Бабушку это не смущало.

Недалеко от дачи художников находилось имение Тупиковых - «Валентиновка», самое молодое из всех. В новом стиле построенный дом привлекал внимание и споры многих любителей архитектуры. Старшие представители семьи не общались с соседями. их можно было встретить в церкви, где место их было отмечено ковриком, по-видимому, глава семьи много помогал убранству церкви или был старостой ( Ниже читатель узнает, что судьба связала нас родственными узами с этой мало общительной семьей и вскоре разлучила)...

В своих обширных владениях помещики понастроили дачи. И только теперь понимаешь, как остроумна была эта затея: не говоря уже о доходе, получаемом от них. Владельцы обеспечивали себе надежных соседей и интересное общество на лето. Переговоры о снятии дачи велись, конечно, с управляющим имением, но лишь по указанию владельцев на желательных съемщиков. И какое же прекрасное общество и для взрослых, и для детей собиралось на «Академических дачах», как они назывались! На моей памяти: семья Владимира Ипполитовича Липского, в то время, кажется, директора ботанического сада в Петербурге, издателя журнала «Императорский ботанический сад», его дети и многочисленные внуки, сверстники всем возрастам, семья Григория Ефимовича Грум-Гржимайло с детьми - известного путешественника, исследователя Тибета, Монголии, Азии: снимал поблизости и часто захаживал к нам на обед одинокий и уже прихварывающий скульптор Владимир Александрович Беклемишев, заканчивавший в эти годы памятник императрицы Марии Федоровны, жены Павла I, ныне стоящий в Павловском парке у Театральных ворот. Да всех и не упомнишь!

Интересно, что владельцы имений, по нашим наблюдениям, общались охотнее с дачниками (выбирая их по собственному вкусу), чем с хозяевами соседних имений. Возможно, причину нужно искать в некоем соперничестве в области благоустройства земель. Ссор между ними не было, но не было и дружбы. Решающую роль в неприятии друг друга играло различие жизненных укладов и направления мыслей основных членов семей. И здесь в большой степени сказывалось характерное для XIX и начала ХХ: века противостояние двух течений: в конечном счете - западников и славянофилов. Это в нашем случае не выражалось в философствовании и спорах, а в укладе всей жизни и в благоустройстве имений. Примером могут
служить две семьи: с одной стороны Волковы-Манзей - друзья нашей Бабушки, с другой - семья кн. Ширинского- Шихматова - больше друзья Дедушки Путятина (второй брак Бабушки).


Нил Сергеевич Путятин с дочерью Лилей.

В издательстве АЛЕТЕЙЯ выпущена книга "Мозаика прошлого"
Е.И.Вощинина, В.И.Пызин.

Предлагаю читателям познакомиться с некоторыми новыми рассказами,
опубликованными в этом сборнике.


ДАЧНЫЕ МЕСТА МОЕГО ДЕТСТВА И ИХ ОБИТАТЕЛИ.


На дачу мы ехали из Вышнего-Волочка на тихоходном поезде до станции Академической (в давние времена Заречье-Академическое). Это незаметный полустанок между В.-Волочком и Бологим, в описываемое время еще по Николаевской железной дороге. Скорые поезда уже в ту пору, в начале хх века, мчали, не останавливаясь не только на Академической, но и мимо оживленного в то время еще В.-Волочка.
Почему станция называется Академическая, нам было понятно уже с малых лет, - там находилась (наверно, и теперь существует) дача Академии художеств ( «На 286 версте от Москвы Николаевский путь достигает станции Заречье Академическое. В верстах 15 на Ю.-В. Заречья, при выходе из озера Мстино реки Мсты поднимается над озером значительная возвышенность. Местность здесь очень красивая, воды и зелени много, и у самого выхода Мсты устроен величественный шлюз, одетый гранитом. На возвышенности сооружен еще < ... > дом, в котором во время прорытия каналов живал Петр 1. В конце XVIII века дом этот возобновлен Екатериной II и служил местом пребывания начальника дистанции Вышневолоцкой системы. Когда же вследствие упадка Вышневолоцкой системы, дом оказался ненужен, он был превращен в приют Академии художеств». (См.: Россия: Полное географическое описание нашего отечества. Т.l: Московская промыmленная область в Верхнем Поволжье. СПб., 1899. С. 243-244.), где молодые студенты Академии могли писать пейзажи на пленере даже в плохую погоду, т. к. здание дачи построено в виде звезды, лучи которой были оформлены как маленькие мастерские. Мы, дети, часто проходили мимо во время прогулки на живописном «мысе Куинджи». «Значит, и-знаменитый Куинджи писал здесь свои пейзажи!» - радовались мы значительности наших мест. Куинджи видеть мы не могли, но с удовольствием обнаруживали то здесь, то там - у озера в камышах, на пригорке возле церкви, в поле у перелеска - пестрые зонтики-парасоли молодых художников с мольбертами. Подкрадемся бывало незаметно, и под окрик Мамы: «Только не мешайте!» - затаив дыхание, смотрим, как рождается пейзаж на полотне.

Место для Академической дачи выбрано хорошо: целая система озер определяет красивый ландшафт. Озера связаны между собой уютными протоками, тоже нам хорошо известными: поездки на лодках целыми компаниями, организуемыми старшими, одно из лучших развлечений. Участие в них детей поощрялось: «Надо приучать детей к гребле отличный вид спорта», - заявляли, нам на радость, родители. Иногда, правда, преодолеваешь боль мозолей на руках из-за недостаточно еще цепкой хватки не по силам тяжелых весел. Грести разрешалось детям только на привольной воде, в протоках управление лодкой переходило, конечно, взрослым. Волнующее удовольствие особое: в протоке видишь каждый камушек на дне и колыхающиеся водоросли, как волосы русалки. Они коварно цепляются за весла. Тут же приходится кормчему просто отталкиваться веслом. Вот раздается скрежет днища лодки о камни - это плохо, - позор для кормчего сесть на мель. Волнение выражается в спорах и советах пассажиров: «Руль лучше снять - сломается». «Толкай вправо! Что ты! Там совсем застрянем!» - И уж полный позор, если приходится кому-нибудь снимать обувь и вылезать, чтобы вытаскивать лодку вручную под издевательский смех впереди благополучно прошедшей «пороги» компании.

Сколько радости от контакта с озером! Вот идем по мосту, на сей раз перекинутому через протоку, отделяющую одно озеро от другого.


Наталья Платоновна Вощинина (урож.Бойль).


Вот кто-то увидел через щель между ущербными досками моста что-то интересное: «Смотри! Смотри!» Присев на корточки, можно рассмотреть трепещущую в полумраке в струях воды тень. Это на мелкой воде отдыхает или дремлет щука. «Сбегай за удочкой!» - наивная затея! Но и маленькая рыбешка, попавшаяся на червячок, тоже доставляет удовольствие.
у моста на отмели купаются крестьянские ребятишки. Вот им завидуешь - шалят, брызгаются, уже посинели от холода, а весело! Нам так нельзя - нас ведут в купальню, отгороженную от светлого, солнечного мира. Обучение плаванию начинается с противных скользких ступеней сразу в глубокую воду, держишься за мамину руку, которая может, коварно отпустить: «Плыви, не бойся, я рядом». А дух захватывает от «бездонной» глубины.

Вон возвышаются (видные в окно проходящего поезда) «курганы» князя Ширинского-Шихматова Андрея Александровича, получившего имение «Островки» в свое владение, женившись на дочери Надежды Филаретовны Мек.



Верстах в трех от Островков раскинулось уютнейшее Боровно с прелестным домом XVIII века. Это имение тем же путем удачной женитьбы получил еще при Николае I скромный офицер, прибалтийский немец Манзей, превратив его в обширное владение с угодьями, многочисленными деревнями, парком в английском стиле и, построив дачи, в одной из которых жила наша семья каждое лето до самой революции.
Недалеко от дачи Академии художеств - небольшое имение Зябловых. Владельцы его жили весьма замкнуто. Что дом обитаем, скрытый за высоким забором, распознавалось только гонгом, призывавшим обитателей к завтраку, обеду и ужину с такой точностью, что можно было проверять часы по его мелодичному звуку.
Подальше - имение предводителя дворянства Павла Константиновича Колзакова. Туда добирались в день Петра и Павла по озеру на лодках или кругом на лошадях (при плохой погоде). Тогда Волковы-Манзей заезжали за нами в двух колясках - еще веселей.

" ОФИЦЕРЫ РОССИЙСКОГО ФЛОТА,СВЯЗАННЫЕ РОДСТВОМ"
Е.Вощинина, В. Попов

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Начало "морской" традиции в династии положил Николай Матвеевич Мазуров (род. в 1829 г.) - воспитанник Инженерного и артиллерийского училища морского ведомства. На действительную службу поступил в 1848 г. Участвовал в сооружении Кронштадтской батареи (форт Николай I), работал по перестройке каналов и доков петровского времени. В 1879 г. назначен членом строительного отделения Морского строительного комитета. Участвовал в постройке броненосных кораблей "Екатерина II", "Чесма", "Синоп" и в севастопольских доках. Во время войны 1853-56 гг. участвовал в охранении побережья Кронштадта. В 1891 г. вышел в отставку в чине генерал-лейтенанта. Награжден орденами: Св. Анны 1 степени, Св. Станислава 1 степени, Св. Владимира 3 степени, Св. Станислава 2 степени с императорской короной.

Его сын Георгий Николаевич Мазуров родился 18 мая 1867 г.
В 1887 окончил Морской корпус. В Японской войне участвовал как вахтенный начальник на броненосном крейсере "Адмирал Нахимов", который в Цусимском сражении получил серьезные повреждения и был затоплен экипажем. Георгия Николаевича спасли японцы, и до конца войны он находился в плену в очень гуманных условиях, как и все пленные офицеры. После возвращения из плена Г.Н. Мазуров и другие офицеры были отправлены Николаем II на отдых в Крым. Дальнейшие испытания, были связаны с Февральской революцией, когда он в чине генерал-майора служил помощником командира Балтийского флотского экипажа. Матросы-анархисты, которые зверски расправились с адмиралом Непениным, искали Мазурова, чтобы покончить и с ним, но матросы экипажа его защитили.

Самое страшное было впереди.

Уже оставив военную службу, будучи сотрудником гражданского учреждения, летом 1918 г. он, как и другие бывшие офицеры, был арестован и посажен в Петропавловскую крепость. Схваченные без всякого обвинения, офицеры были объявлены заложниками, и когда был убит руководитель петроградского ЧК Моисей Урицкий, они оказались обречены. Еженедельник сообщал, что в этот день в Петрограде было расстреляно 500 человек. Но с братьями Мазуровыми, вице-адмиралом Гирсом и многими другими офицерами палачи расправились иначе: их погрузили на баржу, которую потопили в Финском заливе.


Семья Мазуровых.

Страшный парадокс: враги-японцы спасали русских моряков, лечили их, в плену разрешали офицерам носить холодное оружие, провожали их на родину с подарками, а российские матросы живьем топили своих офицеров!

Николай Георгиевич Мазуров, сын погибшего, родился в 1893 г. Окончил Морской корпус. С 1914 г. как гардемарин отправлен в Кронштадт. Последняя точка в его короткой жизни - участие в Кронштадтском восстании 1921 г. В этот момент он был старшим артиллеристом на линкоре "Севастополь". На расстрел моряки шли под звуки флотского оркестра, игравшего "Гибель Варяга"... Так Николай Георгиевич оказался расстрелянным через 3 года после расправы над отцом.

Больше моряков в семье Мазуровых не было , но тяга к морю выразилась в том, что сын Надежды Георгиевны (сестры Николая) в замужестве Поповой - соавтор данной статьи, Вадим Дмитриевич Попов стал крупным инженером судостроения и плавал при испытании и сдаче судов. Он провел целый ряд сдаточных ходовых испытаний. Участвовал в экспедициях в Атлантический и Тихий океаны. В первые два десятилетия своей деятельности ему пришлось побывать на верфях Николаева, Севастополя, Мурманска, Таллинна, Риги, Калининграда, Баку, Владивостока, Южно-Сахалинска. Кандидат технических наук, он написал 5 книг по своей специальности.
Напряженная жизнь привела его к ранней и внезапной кончине. Он скончался в Петербурге 28 ноября 2001 года. На похороны приехали его потомки, живущие в Германии.

Эта статья посвящается его светлой памяти.

" ОФИЦЕРЫ РОССИЙСКОГО ФЛОТА,СВЯЗАННЫЕ РОДСТВОМ"
Е.Вощинина, В. Попов

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.


Перейдем теперь к судьбам моряков более близким к нам по времени и тем самым еще более трагическим. Речь пойдет о двою­родных братьях моего отца (И.К. Вощинина) - Викторе и Валентине Эмме. Для ясности привожу выдержку из родословной, составленной сыном Виктора Эмме (к сожалению, без указания даты рождения и смерти).





Виктор Евгеньевич Эмме родился в 1889 г. в Новгородской губернии. Окончив гимназию, поступил в Морской корпус в Петербурге и направлен в Кронштадт в специальный минный класс. В 1909 г. приказом Начальника первой минной дивизии N 423 был произведен в корабельные гардемарины на первую минную дивизию Балтийского моря на эскадренный миноносец "Внимательный", затем на миноносец "Сибирский стрелок". В 1913 г. произведен в лейтенанты. В 1914 г. назначен минером на эсминец "Генерал Кондратенко". В том же 1914 г. проявил себя как доблестный офицер.

В качестве печатного материала могу сослаться на маленькую книжку М. Карсунского "У берегов Эстонии". (изд. Ээсти Раамат. Таллинн, 1978), где рассказано "об одном из подвигов" минного офицера В.Е. Эмме, когда он спас от гибели миноносец эсминец "Генерал Кондратенко". Это произошло, когда ставились мины в Балтийском море: выпавшая из якоря мина зацепила за срез фальшборта и оказалась в струе корабля - гибель миноносца была неизбежной. Офицер Эмме отправил всех матросов на нос корабля, а сам, оставшись вдвоем с кондуктором, стал перерезать проволоку минтроса. После невероятных усилий им это удалось... Взрыв произошел далеко за кормой. Спасителей судна, отброшенных взрывом с кормы, сильно ранило. Оба были награждены. Эмме - орденом Св. Анны 3 степени. В 1915 г. он награжден орденом Св. Анны 4 степени с мечами и бантом, затем орденом Станислава 2 степени. В 1915 г. зачислен циркуляром Морского Штаба минным офицером первого разряда. В1916 г. назначен наблюдающим по минной части за постройкой миноносца "Изяслав". На следующий год - старшим офицером с исполнением обязанности минера. В 1917 г. комитет эскадронного миноносца " Изяслав" (затем "Карл Маркс") выбирает Эмме своим командиром.

Вскоре ему предстояло снова проявить подлинный героизм, о котором позднее восторженно отозвался адмирал Исаков, считавший, что только такой специалист минно-торпедного дела,
как Эмме, смог без единой аварии провести суда из Ревеля через заминированные воды Балтики во время, так называемого Ледового похода 1918 г. Причем личного состава на миноносце было всего 70 человек, вместо необходимых 160. Сам Исаков был тогда помощником командира Эмме.

В период стратегического обследования северных берегов (назначение Морской Академии) В. Эмме в должности помощника командира совершил на подводной лодке " Коммунар" переход из Архангельска в Кемь.
По ложному доносу Виктор Евгеньевич не раз подвергался арестам и заключению. В 1931 г. он был отправлен на 10 лет в концлагерь на Медвежьей горе. Однако срок пребывания там был внезапно сокращен до двух лет. Оказывается, понадобился специалист для руководства Минно-торпедным отделом, учрежденным в Адмиралтействе. Единственно достойным на эту должность был Виктор Эмме. (Так в Древней Руси вызволяли из темницы богатырей во время бедствий!)

Казалось бы, конец мытарствам, в чем заверял вызволенного из лагерного ада сам Калинин. Как бы не так! В 1937 г. - новый арест. И вновь вспомнили о "богатыре", когда началась война 1941 г. Но на тот раз спохватились поздно: героический моряк был расстрелян в 1938 г.

Военный инженер 1 ранга Виктор Евгеньевич Эмме был посмертно реабилитирован в 1957 г. при содействии генерала Исакова, которому энергично помогала дочь убитого, Кира Викторовна Эмме, унаследовавшая от отца сильный, волевой характер. Кроме дочери, В. Е. Эмме оставил после себя и сына. Но среди их потомства моряков нет.




Судьба Валентина Евгеньевича Эмме - более благополучна.

Он родился в 1892 г. В Новгородской губернии. Окончив гимназию, поступил в Отдельные гардемаринские классы, которые закрылись в 1918 г. Поступил во флот в 1920 г. И стал помощником капитана заградителя "Шексна", затем помощником капитана эсминца "Деятельный", эсминца "Сторожевой". Участвовал в Карабогазской экспедиции в Каспийском море. Вернувшись в Ленинград, 2 года работает преподавателем в школе подводного плавания, пройдя ускоренные курсы комсостава флота. Затем учится на специальных курсах комсостава. В1929 г. -командир эсминца "Рыков". В 1934 назначен Калининым командиром корабля "Аврора". В 1936 г. получает звание капитана IIранга.
Арестованный по ложному доносу в 1938 г., он был осужден на 8 лет лагерей. До 1948 г. находился в Ухтомжемском лагере.

По освобождении, не имея права возвратиться в Ленинград, он выбрал для проживания город Павлоград на Иртыше. Там его, бродившего с ящиком вместо чемодана в руках, приютила сердобольная женщина, медсестра. Они поженились и счастливо про­жили до конца его дней. Он скончался в 1970 г. Реабилитирован был в 1956 г., разумеется, "за отсутствием состава преступления".

Закончить очерк, посвященный нашим морякам, придется опять трагическим рассказом.

Выше мы упомянули, что Александра Федоровна Бойль, овдовев, вышла замуж за Нила Сергеевича Путятина (кстати сказать,его отец кн. Сергей Александрович Путятин был отставной флота адьютант. Нил Сергеевич тоже окончил морской корпус, но моряка из него невышло.) Так как сестры последнего были замужем за двумя братьями Мазуровыми, у семьи Бойль в конце XIX- нач. XXвека устанавливается связь с еще одной морской семьей.
Подробно об истории этой достойной русской семьи читатель может узнать из статьи представителя "мазуровской" династии Вадима Попова в газете "Час пик" № 67 за 10 апреля 1996. Здесь уместно кратко изложить содержание статьи: газеты не все читают, особенно специальной тематики. К тому же связь с этой семьей держится до сей поры, как видно из нашего сотрудничества над данным текстом.

" ОФИЦЕРЫ РОССИЙСКОГО ФЛОТА,СВЯЗАННЫЕ РОДСТВОМ"
Е.Вощинина, В. Попов

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Несмотря на, казалось бы, обидную для представителя рода Огильви развязку конфликта, тяга в семье на морскую службу в Россию продолжалась. Так из английского флота в русский перешел в 1783 г. племянник фельдмаршала Александр Александрович Огильви (род. в 1765г.) Сначала он был зачислен мичманом в Астрахань. Его продвижение по службе шло стремительно. Уже лейтенантом он зачислен в Петербург, и в 1788 г. на корабле "Всеслав" он участвует в Готландском сражении. Затем командует корветом "Нептун". На фрегате "Святой Марк" сражается со шведами в Березунском проходе, за что получает за доблесть орден Св. Георгия 4 степени. С 1790 г. командует фрегатом "Ярославль".
В Петербурге он обосновался в 1800 г., где и женился, как показано в родословной Бойлей на Саре Платоновне Бойль. (Так осуществилась первая связь семей). К своему 50-летию А.А. Огильви произведен в контр-адмиралы. В 1824 г. в чине вице-адмирала назначен флотским начальником Кронштадта, оставаясь на этом посту до 1830 г. Чин полного адмирала и орден Белого Орла он получает в 1844 г. С 1847 г. является членом Адмиралтейств-совета. Скончался в 1847 г.

Известен еще один морской офицер Огильви - Георгий Георгиевич (сын Георга Александровича) (1867-1917). В сведениях об этом Огильви лишь то, что в чине контр-адмирала он командовал Амурской флотилией.
Упоминание о нем неожиданно встретилось в статье морского офицера П. Панаева "К десятилетию Амурской речной флотилии" (Петроград, тип. Морского Министерства, 1917), где читаем: "Государственный переворот (1917г. - Е.В.) прошел во флоте всяких эксцессов. Сменился лишь начальник флотилии вице - адмирал Баженов, вместо которого командующим над брейд-вымпелом был утвержден начальник штаба капитан 1 ранга Георгий Георгиевич Огильви, и флотилия свое десятилетие справляет под брейд-вымпелом".

В отличие от Бойлей, Огильви оставили потомство и в России, и Америке. Но морских офицеров в дальнейшем в семье не было, поэтому мы не будем приводить родословную, добросовестно составленную одной из продолжательниц рода Натальей Александровной Огильви. Скажем лишь, что и в послереволюционные времена потомки Бойль - уже под именем Вощининых (см. родословную) - сохраняли близость с родственной семьей Огильви. Напомним, что Наталья Платоновна Вощинина (урожд. Бойль) была двоюродной сестрой и сверстницей Натальи Романовны Огильви (урожд. Бойль). В последний раз кузины повидались еще в благополучном для Огильви 1931 году.
Отметим, что уже давно в обеих семьях принято было считать вое происхождение английским.
Интересно, что, утратив в ходе 20 века связь с морской профессией (как почти все старинные семьи),
Огильви выработали новую традицию: три поколения этой семьи стали бальнеологами.

Родоначальником этой традиции явился Александр Николаевич Огильви - муж только что упомянутой Наталии Романовны. Медик по образованию, рано получивший звание профессора, он был направлен в Пятигорск, где возглавил Бальнеологический центр, ведавший минеральными водами округа. Его деятельность, обеспечившая образцовый порядок всех источников близ Пятигорска, обратила на себя внимание властей. На его беду правительство направило его на Международный конгресс бальнеологов в Англию с докладом о постановке дела в Минеральных водах. Доклад имел успех. Понятно, что это его и сгубило: в 1938 г. А. Н. Огильви был репрессирован и погиб в сталинских лагерях.
Его профессиональное дело продолжили два сына - Николай и Александр, а также жена Николая и их сын Александр. Род Огильви в Москве продолжается и держит связь с американскими представителями семьи. Но это уже другая тема, далекая от нашей...





Дополнение к напечатанному на сайте

http://kortic.borda.ru/?1-5-60-00000043-000-30-0
 пост 160
  

" ОФИЦЕРЫ РОССИЙСКОГО ФЛОТА,СВЯЗАННЫЕ РОДСТВОМ"
Е.Вощинина, В. Попов

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.


Обратимся теперь к родственной Бойлям семье Огильви.

На родословной Бойлей уже показано, как трижды совершались их браки: во втором поколении, в третьем и в четвертом.
В семье Огильви не было много моряков, но зато те блеснули яркостью: к концу своей жизни все их морские офицеры принадлежали к высшему составу.

Первой крупной фигурой был Георг-Бенедикт фон Огильви. Он родился в Ирландии (?) в 1644 г., на русскую службу из английского флота поступил в 1702 г. в Вене. При вступлении в должность он предъявил царю Петру следующие условия: "Быть командующим русских войск, чтобы фельдмаршал (граф Шереметев) не препятствовал ему распоряжаться по службе и право выезжать в мирное время в Вену" (по-видимому, местожительство его семьи). Эти требования были Петром 1 приняты.
Из Москвы, где он начал службу, был вскоре направлен царем под Нарву, чтобы возглавить командование армией.

Первоначальное мнение Меншикова о фельдмаршале Огильви было положительно: "Весьма во всем искусен".
Однако первое наступление на Нарву (июль 1704 г.), как известно, не ознаменовалось успехом. Зато в декабре того же года, взятие Иван-города генералу Огильви был устроен самый [стоящий триумф: "При торжественном возвращении войск в Москву, Огильви ехал впереди на богато убранной лошади, окруженный адъютантами, а государь в мундире капитана полка шел за ним". Милостивое отношение царя выразилось скоро и в том, что при вступлении на польский престол
Августа II, Петр отправил к нему с поздравлением именно Огильви, считая его старшим из генералов после графа Шереметьева.
Меншиков неотступно находился при армии Огильви как гласный, но полномочный доверенный царя - "око царево". Без дома его и одобрения ничего в армии не делалось. Требовательное начальство Огильви он терпел с трудом. Между тем Огильви начал собенно энергично с 1705-06 гг.) реорганизацию армии, получившую одобрение Петра: упорядочил командование, формировал полевую артиллерию, ввел штатный обоз и пр. Однако когда он представил царю проект охраны западных границ России, го виделось ему задачей "неотложной" и потребовал для этого 10 тысяч дворян "добрых и оружных" и увеличения войск до 50 тысяч, Петр выразил неудовольствие: "Неслыханное дело предлагаете. Где ж дворян такое количество взять? Воистину легко писать, а самому не делать!" Это было на руку Меншикову, трение с которым у Огильви усиливалось. Особенно это проявилось в гродненскую компанию. Меншиков жаловался царю на горячность Огильви, на нетерпимость, корыстность и даже минуя царя, дал приказ секретарю не посылать Петру писем Огильви. Узнав об этом, Огильви возмутился. Кроме того, Огильви со своей стороны жаловался царю на отсутствие дисциплины в войсках, на "неподчинение нижестоящих" (включая в их число Меншикова).

Весьма трудной при этом была позиция главного маршала Шереметьева. Он ценил достоинства и знания Огильви, но резкость и требовательность иностранца его раздражали. Как главнокомандую¬щему, ему трудно было выполнить требование Огильви "не вмешиваться в его резкие распоряжения". К тому же он не мог не видеть в образованном и многоопытном Огильви своего конкурента. В конце концов, в конфликте он поддержал Меншикова. Видимо, это сыграло решающую роль в позиции царя. И когда в порыве раздражения Огильви подал в отставку, Петр отпустил его.

В 1709 г. Огильви переходит на службу в Саксонию. Скончался он в Варшаве, где был погребен с торжественными церемониями.

" ОФИЦЕРЫ РОССИЙСКОГО ФЛОТА,СВЯЗАННЫЕ РОДСТВОМ"
Е.Вощинина, В. Попов

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.


Увы, все перечисленные нами моряки остаются для нас ушедшими тенями защитников русской столицы и завоевателей морского пространства прошлых веков. Несколько оживает только одна фигура, оставившая по себе у потомства хоть и скудные, но осязаемые воспоминания - это Платон Романович Бойль.

По рассказам его дочери, (матери автора статьи) Наталии Платоновны Вощининой, урожденной Бойль, это был человек со своеобразными интересами. Во время плавания он охотно предавался любимому, как сейчас сказали бы, хобби. Он был увлеченный резчик по дереву. Обожая свою жену и единственную от позднего брака дочь, он их одаривал искусно выточенными и отлакированными вещицами собственного изготовления. Так, еще после 1950 г., в семье сохранялся шкафчик для кукольных платьев -точная копия бытующего и ныне настоящего шкафа-гардероба, изящные шкатулки из разных пород дерева. До сего дня в доме потомков красуются вазы, черепаховые и революаковые изделия, приобретенные им в Китае и Японии, а привезенная дочери из Марселя кукла хранится ныне у его пра-пра-правнучек в Швеции. Единственная сохранившаяся личная вещь капитана - карманный молитвенник на английском языке, сопровождавший его по морям, впоследствии кощунственно был превращен детьми в кукольную книжку, но цел и невредим, несмотря на протекшие два столетия.

Портрет капитана, как и всех военных, не сохранилсяв (во время войны пропал и кованный сундучок, хранивший в тайнике крышки все документы бойлевской семьи с гербом Бойлей-Брединг).

Имеются лишь фотографии двух сестер Платона Романовича: Анны Романовны (в замужестве Шишмаревой) и незамужней Елизаветы Романовны - любимой тетушки моей мамы.


Еще скуднее, чем вещи, оказались в семье рассказы о капитане - во всяком случае, те, что достигали детских ушей. Запомнилось, что, приняв для командования корабль на паровом ходу, капитан сказал домашним, что "все же настоящие матросы были на парусниках". Был рассказ и о вспыхнувшей во время плавания эпидемии желтой лихорадки, которую сумели одолеть.
Семья Платона Романовича жила в Кронштадте, где он и жена были в неизменном контакте со священником о.Иоанном Кронштадтским. Во время эпидемии скарлатины в Смольном институте О.Иоанн Кронштадтский своей молитвой спас от смерти Наташу Бойль - единственную из трех обреченных "смолянок".

" ОФИЦЕРЫ РОССИЙСКОГО ФЛОТА,СВЯЗАННЫЕ РОДСТВОМ"
Е.Вощинина, В. Попов

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е


Третье поколение.

Подробные сведения о многочисленных мужских представителях этого поколения содержатся в морских справочниках.

О дочерях известно мало, хотя в семейном архиве сохранились фотографии двух из них: Анны и Елизаветы( в революционное время фотографии военных и титулованных членов семейства уничтожались из страха перед репрессиями). Упомянем, что по сведениям из семейного архива Анна вышла замуж за А. Д. Шишмарева, продолжив тем самым традицию связывания морских семейств. Единственная их дочь скончалась в револю­ционные годы в голодном Петрограде.


ТРЕТЬИМ по счету моряком в семействе Бойль был Василий Романович Бойль (1806-1877)
В Морской кадетский корпус он поступил в 1841 г. и в 1850 г. произведен в мичманы. С 1849 по 1853 годы плавал на кораблях "Кульм", "Арсис", "Вилагош" и "Полкан". Служа на "Полкане", он находился на рейде Кронштадта для защиты от нападения англо­американского флота. Произведен в лейтенанты. В 1856-62 гг. плавал на кораблях " Константин", "Отважный", и "Ретвизан". В 1865 г. награжден орденом Св.Анны 3 степени. В 1874 г. произведен в капитаны 2 ранга. Скончался он в 1877 г. Наследники его нам неизвестны.


ЧЕТВЕРТЫМ моряком был Константин Романович Бойль.

Он родился в 1833 г., в 1851 стал гардемарином. В 1854-55 гг. в отряде канонерских лодок находился на защите Кронштадта. В 1857-1861 на корвете "Корвет" совершил плаванье в Тихий океан. В 1862 г. награжден орденом Св. Анны 3 степени. В 1863-65 гг. на корвете "Варяг" перешел из Кронштадта в Сан-Франциско. В 1864 г. награжден орденом Св. Станислава 2 степени. После второго перехода из Кронштадта в Тихий океан и обратно получил орден Св. Владимира 4 степени. В 1869-70 гг. в должности старшего офицера на корвете "Аскольд" совершил переход в Средиземное море и пожалован греческим орденом Спасителя, за которым следуют
другие иностранные ордена: в 1873 г. он награжден черногорским орденом князя Даниила, в 1874 - итальянским орденом Св.Маврикия и Лазаря, в 1876 - шведским орденом Меча и орденом Св. Анны, в 1876 - орденом Данеборга. В 1878 г. Произведен в капитаны 2 ранга. В 1882 г. уволен со службы по болезни. Дата его смерти неизвестна, как и сведения о потомстве.


ПЯТЫМ морским офицером в семье Бойль был Роман Романович Бойль.

Он родился в 1836 г. и поступил на службу в 1851 г. юнкером. Плавал до 1836 г. на кораблях "Вилагош", "Диана", на транспорте "Неман", пароходе "Отважный", "Полкан" (при защите Кронштадта), "Изумруд", парусниках "Гиляк", "Пересвет". В 1874-89 гг. командовал корветом "Баян" в Средиземном море. Награжден орденами. Св.Станислава 3 степени, Св.Анны 3 степени, черно­горским орденом Даниила, японским орденом Восходящего Солнца, греческим орденом Спасителя. В 1885 г. произведен в контр-адмиралы с увольнением со службы. Скончался в 1901 г.
В браке с Анной Александровной Огильви у него родилась дочь Наталья Романовна, которая вышла замуж за своего кузена Александра Николаевича Огильви. Брак был заключен по высочайшему разрешению и продолжил историю рода Огильви, которому посвящена другая часть нашего повествования.


ШЕСТЫМ офицером в семействе был Александр Романович Бойль.

Он родился в 1838 г., в 1858 г. поступил во флот гардемарином. В 1860 – 63 гг. ходил в кругосветное плаванье на разных кораблях: корветах «Комвала» и «Посадник», клипере «Всадник». В 1864 г. вновь следует перечень судов разного рода, на которых он служил: корвет «Аскольд», фрегат «Севастополь», мониторы «Броненосец», «Стрелец», броненосные батареи «Кремль» и «Не тронь меня». В 1880-85 гг. командовал шхуной «Полярная звезда», в 1886 – монитором «Перун». В том же году произведен в чин капитана I ранга. Награжден орденом Св.Станислава 3 степени за кругосветное путешествие (1868) и орденом Св.Анны
1 степени. Скончался в 1901 г. Имел двух детей – Романа и Софию.


СЕДЬМЫМ морским офицером флота был ПЛАТОН РОМАНОВИЧ БОЙЛЬ (мой дедушка).

Родился он 8 июня 1841 г. В 1855 г. поступил в Морской Кадетский корпус. Совершил кругосветное путешествие на кораблях: "Прохор", "Орел", "Дмитрий Донской", "Светлана", "Варяг", "Громобой", "Петропавловск", крейсер "Гроза", "Владимир", "Пластун". В 1889 г. произведен в капитаны 1 ранга с увольнением от службы и тогда же скончался. Похоронен возле собора в Кронштадте. Был награжден орденами: Св. Станислава 3 степени (1867), орденом Св. Анны 3 степени (1870), Св. Анны 2 степени (1883), орденом Св. Владимира 4 степени с бантом.
В браке с АЛЕКСАНДРОЙ ФЁДОРОВНОЙ ГРЯЗНОВОЙ (1861-1941) имел дочь НАТАЛЬЮ ПЛАТОНОВНУ БОЙЛЬ (1885-1942) (в дальнейшем Александра Федоровна Бойль, овдовев, выйдет замуж за князя Н.С.Путятина, что создаст родство с другой морской семьей -Мазуровых, о чем будет речь в дальнейшем ).

Это единственный представитель семьи Бойль, потомки которой существуют поныне в России. Наталия Платоновна вышла замуж за Вощинина Илью Константиновича (1879-1912) и имела троих детей: Александру, Алексея, Екатерину, из которых жива Екатерина Ильинична. Но продолжила род ее сестра Александра Ильинична (1905-1974), имевшая от брака со Львом Львовичем Раковым дочь Анастасию (1938). Ее дочь (Наталия) здравствует с тремя дочерьми в Швеции, выйдя замуж за Уве Захарова (чей предок попал в плен в ходе русско-шведской войны при Екатерине). Мужского потомства в этой семье пока нет.


ВОСЬМЫМ офицером флота в семье Бойлей был Егор Романович (1842-1901).

Маршруты его плаваний неизвестны. В справочнике дается лишь перечень военных судов, на которых он плавал: "Император Николай", "Сокол", "Войн", шхуна "Салгирь", корветы "Рысь" и "Кречет", пароход "Турок", башенные лодки "Смерчь" и "Колдун", клиперы "Жемчуг" и "Изумруд", шхуна "Полярная звезда", монитор "Ураган". Указаны и награды: ордена Св. Станислава 3 степени, (1870), итальянский орден Короны (1873), Св. Анны 3 степени (1874), Св. Станислава 2 степени (1880), Св. Анны 2 степени (1885), Св. Владимира 4 степени с бантом (1889). Уволен со службы капитаном 1 ранга. Потомства не оставил.


ДЕВЯТЫЙ морской офицер из семьи Бойль - Алексей Романович родился в 1864 г.

Он плавал на судах: фрегаты "Генерал-адмирал", "Дмитрий Донской", двухбашенная лодка "Чародейка", фрегат "Петропавловск", пароход-корвет "Америка", мореходные лодки "Соболь" и "Бобр". В 1892 г. был произведен в капитаны 1 ранга. Награждения: орден Св. Станислава 3 степени (1874), орден Св. Анны 3 степени (1879), орден Св. Станислава 2 степени (1883), Св. Анны 2 степени (1888), японский орден Восходящего Солнца (1891), Св. Владимира 4 степени с бантом (1892), Св. Владимира 3 степени (1893). Скончался 18 марта 1897 г.


ДЕСЯТЫМ офицером из семейства Бойлей был Роман Константинович.

Он родился в 1877 г. и принадлежал к четвертому поколению семьи. О нем ничего узнать не удалось, кроме факта производства в капитаны 1 ранга.


ОДИННАДЦАТЫЙ морской офицер - Алексей Алексеевич Бойль (видимо сын Алексея Романовича – также четвертое поколение) упомянут в "Морских святцах" за 1909 г. в чине лейтенанта.

Итак, плеяда морских офицеров Бойлей закончилась. Видимо, никто из семьи не оказался за границей. Несмотря на распро­страненность фамилии Бойль в Англии и Америке, ни один Бойль-Брединг там не был обнаружен, что выяснилось со смертью владельца майората в Шотландии, когда в поисках наследника юристы обратились в Ленинград. Во всяком случае, таковы были слухи, которые дошли до нас в страшные блокадные дни от знакомого специалиста по геральдике. Разумеется, как-то отозваться на них нам казалось абсурдным.

Предлагаю читателям несколько фрагментов из небольшой публикации "ОФИЦЕРЫ РОССИЙСКОГО ФЛОТА, СВЯЗАННЫЕ РОДСТВОМ", написанной в соавторстве с В.Поповым. Возможно, для некоторых людей, интересующихся историей Российского флота,эти сведения покажутся интересными. Но, в целом, повествование отражает родословную со стороны моей Мамы Натальи Платоновны (урожденой Бойль) и, в частности, хронологию трёх поколений Бойлей.


" ОФИЦЕРЫ РОССИЙСКОГО ФЛОТА,СВЯЗАННЫЕ РОДСТВОМ"
Е.Вощинина, В. Попов

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

ВТОРОЕ ПОКОЛЕНИЕ.

Роман Платонович Бойль родился в 1794 г., юношей был зачислен в Морской корпус и в 1811 получил звание мичмана. В 1812-14 гг. на корабле "Юпитер" участвовал в десантных высадках на берега Голландии. В 1816 г. произведен в лейтенанты и назначен адъюнктом к контр-адмиралу Огильви (первое сближение семейств, в результате которого его сестра Сара вышла замуж за А.А. Огильви).


В 1819-22 гг. на шлюпе "Открытие" совершил кругосветное путешествие и сделал описание одного из мысов Баренцева моря, отчего мыс назван "Мысом Бойля". За это он был награжден орденом Св. Владимира 4-ой степени и двойным жалованием. За 18 морских компаний награжден орденом Св. Георгия 4-ой степени. В 1828 г. на корабле "Форштампенуаз" перешел из Кронштадта на Мальту. В послужном списке в 1830 г. указано, что "за отличный судовой порядок при Высочайшем посещении фрегата "Александр" на Кронштадтском рейде удостоен от Государя императора поцелуем". В 1830 г. произведен в капитаны 2 ранга. С 1831 по 1842 гг. командовал кораблем "Александр I".

В 1842 г. произведен в контр-адмиралы и назначен командиром 3 бригады
3 флотской дивизии. В 1850 г. назначен главным командиром Архангельского порта. В 1851 г. произведен в вице-адмиралы. Два последующих года "употребил все средства для защиты Северного Края и вооружения Архангельского порта", за что в 1854 г. был награжден орденом Св.Анны 1 степени. Скончался Роман Платонович в Санкт-Петербурге в 1854 г.
Роман Платонович оставил большое потомство с горячо любимой женой Варварой Алексеевной (девичья ее фамилия неизвестна). Ее рукой составлен список детей по порядку их появления на свет, который сохранился у потомков.


АЛЕКСАНДР 1825- (скончался в младенчестве)
ВАСИЛИЙ 1828-1877
АННА 1831-? + Шишмарев,
КОНСТАНТИН (Кап.Iр) 1833-?
РОМАН (Контр-Адмирал) 1836-1901 + Огильви Анна Александровна
АЛЕКСАНДР (Кап.Iр.)
НИКОЛАЙ 1839-?
ПЛАТОН(К.Iр.) 1841-1889 + Грязнова Александра Федоровна 1961-1941
ГЕОРГИЙ (К.Iр.) 1842-1901
ВАРВАРА 1944-?
АЛЕКСЕЙ (К.Iр.) 1846-1897
ЕЛИЗАВЕТА 1848-?






Грязнова Александра Федоровна 1961-1941

Предлагаю читателям несколько фрагментов из небольшой публикации "ОФИЦЕРЫ РОССИЙСКОГО ФЛОТА, СВЯЗАННЫЕ РОДСТВОМ", написанной в соавторстве с В.Поповым. Возможно, для некоторых людей, интересующихся историей Российского флота,эти сведения покажутся интересными. Но, в целом, повествование отражает родословную со стороны моей Мамы Натальи Платоновны (урожденой Бойль) и, в частности, хронологию трёх поколений Бойлей.


" ОФИЦЕРЫ РОССИЙСКОГО ФЛОТА,СВЯЗАННЫЕ РОДСТВОМ"
Е.Вощинина, В. Попов

По нашим наблюдениям, морские офицеры всегда были тесней связаны меж собой, чем армейские. Не говоря уже о том, что угроза гибели сплачивает людей, а морская пучина грозит моряку не только во время войны. Объяснение этой традиции можно найти и в том, что в старину, еще при Петре, в Россию привлекались на флотскую службу опытные морские специалисты из западных стран. В Петербурге командный состав поселяли в Морском экипаже, где некоторые семьи жили до самой революции, но в дальнейшем держались близ друг друга. А молодежь скрепляла дружбу брачными узами.

Примером таких семей, появившихся в России в XVIII веке из Англии и Шотландии, были наши родные Бойли (Брединги) и Огильви, трижды породнившиеся браками отдельных своих представителей в течение XVIII и XIX столетий.

Кровные узы семей мы покажем на родословной Бойлей,(родословную помог нам составить Дмитрий Николаевич Копелев, за что выражаем ему благодарность), а
затем приведем характеристики офицеров, собранные по морским справочникам.
(В работе использован следующий материал: Военная энциклопедия,1914; Русский биографический словарь, 1905; Общий морской список, Морские святцы, как бы помянания - Е.В.)

Из родословной, очевидно, что за период XVIII - XIX веков семья Бойлей дала русскому флоту 11 морских офицеров, среди которых высший состав представлен тремя адмиралами (правда не полными).
Из справочников по морским ведомствам мы узнаем хронологию жизни каждого из офицеров и их прохождение по службе.

ПЕРВОЕ ПОКОЛЕНИЕ.

Родоначальник семьи ПЛАТОН АЛЕКСЕЕВИЧ БОЙЛЬ-БРЕДИНГ(BoiII-Вгuding) родился в Шотландии в 1730 г. Поступил на службу в русский флот 13.09.1783 г. в чине лейтенанта и был командирован в Архангельск. Командуя судном "Цвей-брудер" в 1788 г., курсировал между Ревелем и Кронштадтом. В 1789 г., служа на корабле "Святой Петр", участвовал в Эландском сражении и был в следующем году произведен в капитан - лейтенанты. На корабле "Ростислав" успешно участвовал в Ревельском и Выборгском сражениях, награжден орденом Св. Владимира 4-ой степени. В 1795-96 гг. на корабле "Ретвизан" плавал к берегам Англии. Последовательно командовал судами:"Изяслав", "Надежда благополучия", "Рафаил", "Ярослав", "Благодать", "Юпитер". В 1799 был произведен в капитаны I ранга, к 1805 г. награжден орденом Св. Георгия 4-ой степени. В 1816 г. был произведен в контр-адмиралы. Скончался 27 марта 1825 г.

Оставил троих детей: Карла, Романа, Сару.

Рассказы из сборника "Мозаика из прошлого" , а также
ранее неопубликованные рассказы моего покойного супруга Пызина В.И,
вошли в книгу "МОЗАИКА ПРОШЛОГО", которая готовиться к изданию
в Издательстве АЛЕТЕЙЯ, СПб.


Выпуск этой книги
планируется в конце 2008 начале 2009 года.


http://www.aletheia.spb.ru/

РАССКАЗЫ из сборника "МОЗАИКА ИЗ ПРОШЛОГО"
Журнал "Нева" 1999 г.

УДАЧЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК.

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

ЭПИЗОД 2.


Был в сталинское время «счастливый» период для арестованных по 58 статье(политические), когда еще не работала «тройка», заочно выносившая
приговор, и даже была возможность несчастным выступить на суде и
попытаться себя защитить. Правда, большинство не выдерживало насилия
над собой и, как известно, клеветали на себя. А в более «гуманных» условиях, (без пыток) часто теряли присутствие духа и не умели себя на суде защитить.
«Гуманность» этого времени выражалась еще и в том, что расстрел
заменялся иногда не двадцатью пятью годами, как впоследствии, а десятью.

Вот в эту пору, в тридцатых годах, правительством было задумано строительство на Волге гидростанции (не под Рыбинском, что было осуществлено позднее, а под Ярославлем).

Шел 1933 год. В Ленинград приехaл с этим известием друг знакомого читателю инженера Владимира, крупный специалист по гидравлическим сооружениям В.А. Захарьевский. Узнав, что учреждение, где работал Владимир, реорганизовалось и некоторые видные инженеры были не у дел, Захарьевский предложил им и, в первую очередь, Владимиру поехать и поработать над «грандиознейшим», по его словам, «замыслом». В 15 км выше Ярославля планировалось строительство плотины через Волгу, гидростанции и шлюза. Возглавлял работу деловой инженер, известный тогда Г.С.Веселаго. Работа интересная. Подумав, друзья согласились.
Добравшись до Ярославля, первым пароходом поехали на строительство. На Волге только что прошел лед, река бушует и ликует. Мощный бурный поток. И его хотят остановить, подчинить - дерзкое намерение! А берега-то и дно песчаные, на песке построить грандиозное сооружение?!
Пароход останавливается против старинного монастыря. Здесь живут сотрудники строительства, стройплощадка - в трех километрах. Поселили приехавших в бывшей архиерейской даче в сосновом лесу - прекрасное место!

Начавшимися уже работами руководил местный инженер А. С.Баженов. Стали организовывать группу генплана и транспорта. На генплан пригласили крупного специалиста из Москвы П. А. Величко, из Ленинграда - прекрасного инженера Пахомова, делового инженера В.С. Скрижеева. Руководивший уже работами Баженов стал помощником Владимира, были оставлены и еще некоторые прежние работники. Группа подобралась хорошая, дело налаживалось. Гидрологические работы начинать было рано. Первоочередная задача была обеспечить склады, ТЭЦ, механический цех дорогами и подвести пути к территории гидрологических работ, что и было начато до их приезда.
Сложным оказался вопрос о покрытии автодорог: грунт вдоль Волги - песчаный и суглинистый, камня вблизи не было. И тут повезло - случайно купили две баржи, груженые диабазом, которые шли в Калинин, но сели на мель и разваливались неподалеку. Диабазом решили вымостить дороги. Была дана подробная инструкция по производству работ.
Но вскоре инженеры стали замечать, что их проекты плохо воплощаются в жизнь. Переданные инструкции по ремонту дорог не выполняются. Камень и гравий поступают некондиционные, ремонт дорог выполняется лишь тогда, когда имеются свободные лошади. На устные замечания о важности соблюдения режима работ исполнители не обращали внимания. Владимир написал статью в технический журнал, разъясняющую методику улучшения дорог, о необходимости использования только кондиционного материала. При проверке оказалось, что статью не читали. Не помог и доклад главному инженеру и начальнику отдела снабжения который, кстати, не разбирался в дорожном деле, - был человеком малокультурным, но партийным и самоуверенным. С беспартийными, каковыми были все инженеры, он разговаривал с высокомерной небрежностью, подчиненные его боялись. Все это портило настроение.
Тем не менее, компания, все, в основном, молодые, в свободное время часто собиралась, главным образом у общительного и интересного человека, прекрасного рассказчика Пахомова, чья жизнь сложилась необычно, как у многих на рубеже 20-х годов, - времени всяких пертурбаций. Как покажет дальнейшее, его рассказы о былом оказались излишне откровенными - ведь тогда прошлым человека интересовались сугубо внимательно. Прошлое же Пахомова отличалось особой пестротой: когда-то преследовался как эсер, затем бежал за границу в трюме грузового парохода и, учась в Швейцарии, под влиянием Ленина разочаровался во взглядах эсеров, став на время даже членом компартии. Затем вышел из партии и решил вернуться в Россию. Здесь он выполнял крупные инженерные задания. Лично знал Калинина, который его ценил и поддерживал как специалиста. Теперь на строительстве к нему стали относиться настороженно, что характерно для провинции. Он не терпел оплошностей в работе, небрежное отношение к распоряжениям его раздражала. Язык у него был острым, резким - словом, виноватые в оплошностях и безграмотные в деле стали его лютыми врагами. Доносы в то время поощрялись, что же удивительного, что впоследствии на суде прозвучала одна фраза, брошенная как-то в компании: «Матушка-история еще покажет, кто прав - эсеры или большевики».

После особо крутого разговора с подчиненными, нарушившими указания в инструкции, Пахомова арестовали. Владимир выписал его жену и дочь из Ленинграда и поселил у себя. Были арестованы и люди, рекомендованные Пахомовым, - его помощник, некий Некрасов, еще помнится, Ивухин, Савичев. Дело затягивалось, а с ним и напряженное настроение. Владимиру пришлось бороться и с теми, кто не выполнял требований Пахомова, к которому подчиненные относились теперь с недоверием, мол, «арестован инженер».

Не менее волновало инженера и состояние дорог. Наступил апрель, и они, неподготовленные, были покрыты тающим снегом. Возмущала халатность отдела снабжения, его начальника Медведева. От него зависело предоставление тракторов, лошадей, не говоря уже о материале. Отчаявшись, Владимир подал заявление главному инженеру, заключив его так: «Формально я за это не отвечаю, но понимаю причину неподготовленности дорог. Или призовите Медведева к порядку, или освободите меня от должности». Главный инженер обещал передать заявление начальнику строительства и просил написать статью в местную газету с обещанием поддержать. Выходя из кабинета, Владимир столкнулся в дверях нос к носу с другом Медведева, который славился своими доносами. Вот какова была обстановка, сложившаяся к 1935 году.

В конце апреля ночью у Владимира был обыск, после которого забрали да предъявили ордер на арест. В Ярославской тюрьме он попал в камеру вместе с
уголовниками. Через несколько дней был допрос, из которого явствовало,
что он обвинен «во вредительстве по заданию контрреволюционного центра, возглавляемого Пахомовым».

Сущность обвинения сводилась к тому, что Владимир вредительски запроектировал дороги на строительстве, чем хотел вывести из строя автомобильный и конный транспорт и принес этим убытки в несколько миллионов рублей (!). Виновным Владимир, естественно, себя не признал. Напрасно он говорил на допросе, что подписи под чертежами доказывают: автором проекта был не он, разрушение дорог произошло из-за использования некондиционного материала, что было по инструкции запрещено, наблюдение за выполнением дорожных работ не входило в его обязанности. Его не слушали и показаний его не записывали. Было вынесено обвинение по Cтатье 58, пункт 7, наказание по этой статье - расстрел.
Владимир попросил допросить его помощников Баженова и Скрижеева. Каково же было его изумление, когда через несколько дней ему представили протокол допроса Баженова, в котором тот признавал не только вредительскую деятельность Владимира, но и свою собственную! Владимир был потрясен. Протокол допроса Скрижеева ему не показали.

Скоро всех обвиняемых по данному «делу» перевели в одну общую камеру. Состав подследственных в ней был пестрый: воры, крестьяне, обвиняемые в хищении колхозного имущества, педагоги, баптисты, священники, было и двое убийц. Днем многие спали, ночью - бессонница или допрос. В желудке пусто, мысли мрачные. Чтобы отвлечь от них, инженеры и учителя читали лекции. Слушали их сначала внимательно, затем погружались в сон, чему лекторы были рады, - бессонница мучительна.
Так прошло два тяжелых месяца, все сокамерники, да и сам герой рассказа считали, что ему грозит расстрел.

Наконец, обвиняемых по делу Пахомова вызвали в суд. Все они мысленно (писать было нельзя) подготовили выступление. И, анализируя свое дело, Владимир подумал, что оно не так уж безнадежно: он верил в здравый смысл судей - «Я же им докажу абсурдность обвинений». Настроение переменилось после прослушивания дела его товарищей. Оказалось, что суд ведется предвзято, направлен в сторону заведомого осуждения людей. Владимир понял, что следователи искажали показания подсудимых, и не выслушивались свидетели защиты.
Слушание его дела началось с показаний свидетелей обвинения.
Вызвали помощника Владимира, Баженова, того, что показывал на Владимира как на вредителя. И тут произошло неожиданное и, уж конечно, неслыханное на подобных судах. Баженов, бледный, с изменившимся лицом, встал, подошел к столу судей и заговорил прерывающимся голосом: «Я должен начать с заявления, что полностью отрицаю то, что показал на следственном допросе в МВД». Председатель, пораженный, строго сказал ему:
«Сознаете вы, что говорите?! Ведь вы сами подписали свои показания».

Баженов отвечал: «Забрали меня в 6 утра… Я ничего не ел и не спал ночь ... Накануне волновался в ожидании допроса и все курил. Допрашивал меня тов. Берлин ночью. Он как-то сумел подавить мою волю - я отвечал так, как он хотел. Приказал подписать то, что подсунул. Я видел, что смысл того, что я говорил, был изменен. Сил не было спорить. Я подписал, но утром осознал, что совершил преступление - оклеветал человека ... Прошу учесть мое заявление».

Затем он, немнoro успокоившись, видимо, с сознанием выполненного долга, очень правильно отвечал на придирчивые вопросы экспертов. Второй свидетель обвинения, начальник отдела снабжения Медведев, дал показания, из которых следовало, что Владимир - вредитель. Владимир попросил разрешения задать ему два вопроса: читал ли он инструкции по методу обработки дорог? Читал ли статью в журнале о Волгострое? Медведев ответил на оба отрицательно. Третьего свидетеля, довольно неопределенно высказавшегося, он спрашивал тоже: почему он принимал материал, не отвечающий техническим требованиям? Кому сдавал работы? И где акты о приемке работ? Прораб ответил, что «клали то, что доставлял отдел снабжения», что никому не отчитывался и дел никому не сдавал. Владимир просил записывать вопросы и ответы в протокол точно.

Эксперты не были готовы с ответом, суд был отложен до следующего дня. Еще одна бессонная ночь. Но Владимиру казалось, что его дело принимает благоприятный оборот, особенно благодаря заявлению Баженова. К тому же он надеялся, что эксперты разберутся в очевидной и для неискушенного в инженерном деле нелепости его обвинения.
Утро следующего дня было душным. У Владимира болело сердце, кружилась голова: «Держаться, держаться!»

В начале суда эксперт зачитал их решение: проект они считают вредительским, производство работ безграмотным. Владимир виновен. Он, поверивший было в хороший исход, ушам своим не верил. Как? Это говорят специалисты?!
И тут взял слово прокурор, заявив, что дело Владимира ему неясно: «Если виновен, то не он один». Следствие не закончено и должно быть отложено. Суд уходит на совещание. Следующие минуты решают его судьбу, понял Владимир. Суд возвращается и объявляет: дело выделить из общего дела Пахомова и направить на доследование. Уже хорошо.

Суд продолжал обсуждение дела остальных. Оно принял о плохой оборот. К вечеру огласили приговор: Пахомову - 1О лет трудлагерей, его помощнику Ивухину - 7 лет лагерей, Савичеву - 5 лет, Некрасову - 3 года (Называю поименно, чтобы помянуть). Обжалованию не подлежит. Первые двое - пожилые люди, лагерь для них - верная смерть.
Впечатление от суда тяжелейшее.

Прошло еще три мучительных месяца, отягченных острым заболеванием, позволивших, однако, Владимиру отдохнуть в тюремном лазарете от тяжких условий: уголовники в камере объединились, терроризировали остальных, отбирая передачи, нательные вещи. Жаловаться нельзя - изобьют. Время тянулось бесконечно ...

Прошел еще месяц ... Как-то поздно вечером приоткрылся глазок камеры, Владимира вызвали на допрос в МВД. Внизу ждала машина с конвоирами. Через 5 минут Владимир сидел напротив нового следователя, и тон разговора выгодно отличался от манеры Берлина допрашивать. Допрос был деловой, детальный. Владимир отвечал медленно, обдумывая каждое слово, чтобы новому человеку осветить неосновательность заключения местной экспертизы. И вдруг следователь объявляет, что имеется заключение московской экспертизы, звучавшей коротко так: «На основании изложенного, следственная комиссия считает возможным дело по обвинению по статье 58, пункт 7 прекратить». Владимир был освобожден. Даже с извинениями:

- Затянулось дело, так как делали запрос в Сибирь, место вашей последней работы, чтобы выяснить ваше политическое лицо, уж не обессудьте (!). Теперь можете ехать домой, - встал судья, протягивая Владимиру руку.

- Куда же я пойду? Уже 2 часа ночи, знакомых в Ярославле у меня нет, - растерявшись от неожиданности происшедшего, сказал Владимир: - До строительства 30 километров.

- Придется отправить тогда вас опять в тюрьму? - с удивленной
улыбкой предложил собеседник.

- Да, придется, - был ответ.
В камере все приняли Владимира с хохотом и насмешками:

- Ну, и дурак! Сиди теперь и жди у моря погоды.

Прошла ночь, наступило утро. Владимир получил паек на день - значит, с довольствия не снят, - странно. Вот уже вечер, он не на шутку смущен... Наконец открылась дверь:
- Выходи с вещами.

У ворот тюрьмы стояла пролетка, ждавшая чуть ли не с утра. Кучер, возивший Владимира на строительство, добродушно улыбался. Они расцеловались. День был погожий. Владимиру все казалось праздничным. На следующий день к нему заехал начальник строительства: «Очень за Вас рад, трудно было добиться экспертизы из Москвы, мы с Захарьевским все пороги обили». Владимир молча с благодарными влажными глазами пожал ему руку.
На строительстве были большие перемены. Группа специалистов¬инженеров из Москвы заявила, что место плотины выбрано неудачно, и предложила перенести строительство выше Рыбинска. Ярославстрой закрывался.

Израсходовано было 200 миллионов рублей.

МОЗАИКА ИЗ ПРОШЛОГО.

РАССКАЗЫ из сборника "МОЗАИКА ИЗ ПРОШЛОГО"
Журнал "Нева" 1999 г.

УДАЧЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК.

ЭПИЗОД 1.

Что я разумею под словом «удачливый»? Мне кажется, что это не синоним к слову «везучий», то есть удачливость не исключительно зависит от воли провидения. Слово «удача» - одного корня со словом «удалось» - подразумевает и участие в происшедшем самого человека-героя. Счастливое разрешение происшедшего связано либо с eго помыслами, либо с его натурой, невольно содействующей осуществлению положительного результата. Будь на его месте другой персонаж, удачи, возможно, и не было бы. Таким образом, каждая удача вписывает новый штрих в характеристику данного героя. Удача - не случайно выпавшая карта, какой является везенье.


Для иллюстрации выше сказанного, приведу три случая, героем которых и тот же человек. Им, кстати, (во время болезни В.И.Пызин писать уже не мог) и рассказанные.


Шел 1918 год. Экспедиция производила изыскания железной дороги, как части планируемой крупной магистрали, связующей неосвоенные еще районы Сибири с центром России.
Медленно двигалась изыскательская группа по пыльной дороге, было жарко. Выглядела она необычно. Кроме обязательной поклажи, несомой лошадью, палаток, инструментов, мешков с одеждой, - была еще повозка с провиантом:забота продовольственника (он же счетовод), т.к. из-за общей разрухи в стране, в сельских лавках нельзя было купить ни продуктов, ни табаку. Все это пришлось тащить с собой. Еще более необычно выглядели участники экспедиции. Тот же счетовод предложил новое обмундирование: домотканые штаны и рубахи. Дополняли этот экзотический костюм лапти, оказавшиеся замечательной заменой дефицитной обуви при больших переходах, которые стали совсем не утомительны. Лапти легкие, ногу не стесняют - замечательное изобретение для сухой погоды!
Состав партии был силен в техническом отношении: артель рабочих из одного развалившегося завода, дисциплина образцовая. Настроение было деловое и приятное из-за окружающего нестеровского пейзажа: быстрые речки с изумрудными берегами, зори ясные. Словом, нашему герою инженеру, помощнику начальника партии Владимиру все, казалось, предвещало удачную работу, Тем обиднее, что
все внезапно кончилось ничем. Но - по порядку.

Долго ходили старшие инженеры с компасом и барометром, даже используя светлые ночи, в поисках возможного направления трассы. Наконец, наивыгоднейшее направление было намечено. Можно было приступать к инструментальным изысканиям. И тут стали доходить слухи, что под Екатеринбургом, с которым как с центром проектирования была связана их партия, политическая обстановка осложнилась. Чехословаки, при пособничестве белой армии, захватили Сибирскую железную дорогу и близлежащие населенные пункты. Образовалось Временное правительство под руководством Колчака. Возникла угроза взятия и Екатеринбурга.
Начальник партии, семья которого жила там, забеспокоился, быстро собрался и уехал к своим, якобы, навестить. Ждали его, ждали - он так и не вернулся. Нашему Владимиру пришлось взять на себя руководство работами. Решили продолжать, но работа шла вяло. Ждали указаний из Екатеринбурга, но скоро связь с центром нарушилась. Запросы Владимира оставались без ответа. Проситься к семьям под Екатеринбург стали и многие рабочие, беспокоясь, за них. Сначала Владимир их не отпускал, но видя, что ситуация затягивается, отпустил - жаль людей. Уехал и техник. Заняли выжидательную позицию, что не поднимает настроения. Чтобы отвлечь оставшихся от тревожных мыслей, Владимир с инициативным счетоводом устроили рыбалку, тем более что жили они у рыбака, кстати, интересного человека, знавшего всякие забавные истории. Рассуждать он любил и о политике, но шепотом, особенно об успешном наступлении колчаковцев,
которых он называл «спасителями России». Скоро нашей группе довелось познакомиться с вылазками этих «спасителей России». Возвращаясь однажды с рыбалки, компания услышала вдруг контрастирующие с тихим вечером и предзакатной задумчивостью природы дикие крики, конский топот и беспорядочные выстрелы. На дорогу выскочили всадники в казацкой форме с шашками наголо, которыми они размахивали над головами. В один миг наши рыбаки попрятались по кустам. Ватага промчалась с гиканьем мимо. Придя в деревню, наши узнали, что полк казаков разгромил водочный завод, перепился и рассыпался по деревням уничтожать «красную крамолу», а заодно промышлять продуктами. В их деревне они зарубили трех телят, несколько кур и при этом ранили мальчика.
Это была первая встреча наших героев с гражданской войной, стихийной, беспорядочной, в которой успехи враждующих сторон перемежаются несравненно чаще, чем в позиционной войне, как-то управляемой.
- Ну, все, теперь мы под властью белых, - заявил хозяин, несколько ошарашенный буйным демаршем колчаковцев.
- Ничего не значит, - раздумчиво отпарировал старик-сосед: Сегодня они, завтра - другие.

Каждый о своем, а у Владимира мелькнула мысль: «Теперь получу, может быть, указания, что мне делать». А через 4 дня оправдались слова мудрого соседа. Опять всадники. Но теперь в ином обличий: солдатские фуражки без козырьков, вокруг околышков красные ленточки, свешивающиеся сзади, - разъезд красноармейцев, тоже промышляющих продуктами, но другим способом. Среди явившихся Владимир увидел вдруг знакомого молодого солдата, который неделю назад приходил к ним воды напиться. В задушевной беседе он рассказал тогда Владимиру, как ужасно скучает по дому, по молодой жене. Теперь, увидев Владимира, коловшего дрова возле дома, он приветливо улыбнулся. Тот доверчиво подошел к нему, держа топор-колун в руке: «Что это у вас за форма? Не то кавалерия, не то матросы». При этих словах начальник разъезда (его отличала красная перевязь выше локтя), свирепый на вид, да еще со шрамом на щеке, резко закричал, отталкивая лошадь молодого: «Прочь, застрелю!!» (Разговора он слышать не мог, но видел топор в руке крепкого по сложению Владимира.) Он щелкнул затвором, заправил обойму и стал поднимать винтовку, целясь во Владимира. Кто-то подбежал к инженеру, вырвал у него из рук топор и оттолкнул его назад: «Уходите!» Это был счетовод, наблюдавший издали эту сцену. Командир отряда опустил ружье, но стал напирать лошадью на Владимира: «Кто вы такие? Ваши документы!» Владимир пошел в избу и вынес мандат от Совета рабочих и крестьянских депутатов на право производить изыскания в данном районе. Командир долго изучал документ, перечитывал, вертел, рассматривал печать, подписи. Наконец швырнул его.

- Завтра заберем.
- Продукты нужны всем работникам экспедиции, выполняющим важное задание правительства, - парировал Владимир.

- Наше дело важнее. Конфискую. Завтра ждите.
Развернулся и гикнул: «По коням!!! » Разъезд ускакал. Остаться без продовольствия! Этого еще не хватало!

- Еду в их штаб объясняться. Вели запрягать, - сказал Владимир помощнику. Одного друзья его не пустили, поехали вдвоем с помощником, разузнав адрес штаба, на ужасной кляче.

- Резвую не дам - заберут, - заявил счетовод.

Медленно потрусили.
Над самой большой избой развевался красный флаг, улицы были запружены крестьянскими подводами, возле них крестьяне с
озабоченными лицами, у прясел - оседланные уже лошади, видно, конфискованные. Кругом шумно, суетливо. При входе в штаб никаких документов не требовали. В избе толпилось много народа, слышался громкий говор с руганью. В воздухе дым и спертый дух крестьянской одежды. За столом, покрытым кумачом, на котором ворох бумаг, очевидно донесения, сидел крепкий мужчина в солдатской форме, в зубах длинная перегнутая цигарка. Толстыми пальцами он разглаживал смятые исписанные бумаги.
Это был командир отряда красных. К нему подходили люди в солдатской форме смешанной армии и докладывали что-то на ухо, шепотом, видимо, разведчики. Вот подошел и уже знакомый нашим героям разведчик. Он долго
и горячо что-то говорил командиру. Тот сурово и неприязненно оглядывал наших и, чтобы кончить разговор: «Ну, и порубал бы кочаны!» И уже к пришедшим: «Что ж выходит? Вооруженное сопротивление задумали оказывать?! Сейчас разберемся. Не отпускать их отсюда!» - приказал он двум молодым красноармейцам, которые с готовностью тотчас встали позади указанных. Приказ был понятен: они арестованы.

Но случай выручил.
На дворе вдруг усилился гомон, раздались возгласы: «Обед! Обед!» В калитке появилась колоритная фигура - маленький, худой старик в белом колпаке. Он медленно шел с наполненной поварешкой, весело зубоскаля и отпуская направо и налево шутки. Толпа вокруг него гоготала. Когда он проходил мимо наших бедолаг, Владимир пристально посмотрел на него. Лицо ему показалось знакомым. «Где и когда я его видел?» - старался он припомнить. Наконец в памяти возникла картина: в прошлом году этот старик приезжал к нему как связной от встречной изыскательской партии. С ним же Владимир поехал потом в стан этой партии, и старик без умолку болтал о своей бродячей жизни, пел и тюремные песни. Там он тоже побывал. «Да, да, это он».

Теперь старик прошел сквозь гоготавшую толпу и, приблизившись к начальнику, предложил ему снять пробу. Получив «добро» на раздачу, он лихо повернулся, и тут его взор упал на Владимира. «Батюшка, Владимир Осипыч!» Не успел Владимир опомниться, как облобызал его. От него пахло водкой. Затем громким голосом, будто на митинге: «Вот это наш товарищ, наш инженер!» И обращаясь ко всем: «В прошлом году я приехал к ним с поручением, спрашиваю: "Где тут начальник?" Мне показывают на него. Из всех молодой и, как все, в лаптях. Ну, мужичок мужичком. Я не поверил, да вижу дает приказания, и все его слушают. Я к нему, записку даю, значит, от моего начальника. А потом - ко мне: "Отдохните, обратно вместе поедем, но сначала пообедаем". Это мне-то. Да водочки велел подать, угощал, как своего товарища. На равных значит. Потом обратно поехали, всю дорогу разговаривали. Рабочим людом, знать, не гнушается. Свой брат. Вот такие инженеры нам нужны. Рад, что привелось встретиться!» И вновь обнял и облобызал. Самогоном от него пахло невыносимо.

В комнате было тихо. Все наблюдали эту неожиданную сцену с интересом, особенно внимательно слушал начап.ьник отряда. Затем он спросил у арестованных документы, тщательно изучил их, обратился к разведчику, наговорившего, видимо, всякие небылицы: «Надо ж различать людей, а то донес, контрреволюционное наступление готовится. Если твоим словам поверить -- людей расстрелять следовало бы. Дурак!» И уже к арестованным:

- Вы уж извините. Кругозор у товарища узковат.

И даже спросил, не надо ли помочь в чем. От помощи товарищи отказались. О реквизации продуктов уж речи, конечно, не было. Прощаясь, начальник предложил подводу, «в случае, если отступать будем». Значит, подумал Владимир, прочно они себя не чувствовали, коли об отступлении заговорил.
Так оно и было: через 4 дня красная армия оставила завоеванный район. И опять колчаковцы ...
Когда наши друзья ехали «домой» они обсуждали, что заставило повара так долго и горячо разглагольствовать перед публикой в штабе. Развязался ли язык под пьяную лавочку? Или, что вероятнее, он заметил, в какую беду попали невинные (у конвоя уже появились винтовки) и он решил, симпатизируя Владимиру, их спасти. Так или иначе, наши герои благополучно унесли свои «кочаны» ...
Скоро наладилась связь с центром экспедиций в Екатеринбурге. Все было неопределенно. Большинство участников изыскательной группы уволились. В том числе, и Владимир и его товарищ. У них появились другие планы.

РАССКАЗЫ из сборника "МОЗАИКА ИЗ ПРОШЛОГО"
Журнал "Нева" 1999 г.

ТРОГАТЕЛЬНОЕ ВНИМАНИЕ К ЛЮДЯМ.

Наши старшие, уходящие корнями в XIX век, внушали нам принципы поведения мелкими штрихами, не впадая тем самым в назойливое нравоучение. Брошенное мимоходом замечание звучало примерно так: не ответить на письмо - все равно, что оставить без внимания и ответа обращенное к тебе приветствие или пренебречь протянутой для приветствия рукой.
В таком «ключе», как теперь говорят, был воспитан Димитрий Димитриевич Шостакович. Причем его болезненное состояние последних лет жизни не могло нарушить усвоенной с детства нормы общения с людьми даже в мелочах и, в частности, в соблюдении правил корреспонденции с особой аккуратностью.
Об этом имеется масса свидетельств, и, в частности, переписка с его другом И. Д. Гликманом. Отвечая аккуратно на все письма, он лишь в самые страдальческие дни предупреждал: «Пока писать трудно, и ты не сердись, что на твои письма не отвечу» (Письма к другу. М. изд. «Композитор» С11. 199З. Письмо 221. С. 234). И это в 1967 году, когда выше в том же письме: «Правая нога сломана, левая нога сломана, правая рука дефективна» (Там же. С. 235. ), - письмо из Кунцевской больницы. Тем не менее, из примечания к этому письму адресата, мы узнаем, что, «находясь в больнице, испытывая страдания, Димитрий Димитриевич не забыл, что жена моя Вера Васильевна отмечает по традиции 30 сентября, день Веры, Надежды и Любови».

А болезнь развивалась, страдания усиливались. И потрясает мужество гения, создавшего в период от 1967-го до 1970 года величайшие
произведения, такие как 12-й квартет, 14-я симфония и наметки к 15-й симфонии. Что держит этого хрупкого человека неизменно стойким, творческим, кроме гениальности? - Сила духа, питаемого, видимо, любовью к жизни, к путешествиям, к природе: «Мои перебитые ноги ходят плохо, прогулки мне даются с трудом. Запретный (и недоступный) плод сладок. Вот я и пристрастился к ручейкам, полянкам, зефирам, цветочкам и ягодкам» (из Майори 1968 год).(Указ. npоизв. Письмо 299. С. 242.)
Та же сила духа позволяет Димитрию Димитриевичу облекать свое несчастие в форму убийственного юмора, направленного против корифеев медицины: «Глава светил (имя, отчество и фамилию не запомнил) мне сказал, что я совершенно здоров. А то, что плохо действуют руки и ноги, так в этом ничего особенного нет» (Там же. Письмо 256. С. 267)

Вскоре Димитрий Димитриевич делает попытку лечиться у доктора Г.А.Илизарова в Кургане, куда направляется в первый раз в 1970 году.
Вот в этом-то столь тяжелом для больного году по неслыханному легкомыслию, не разузнав о состоянии его (а ведь слышали, что болен) мы и обратились к нему со своим сценарием и либретто к опере, вернее, детскому музыкальному спектаклю, не больше не меньше - с громким названием
«Васька Буслаев и Чернавушка» (авторы неизданного либретто В.И.Пызин и Е.И.
Вощинина) Не заинтересуется ли, мол, маэстро?

Правда, халтуры в нашем творении не было. Консультировал нас величайший специалист по фольклору проф. В.Я. Пропп, сказавший, правда, что либретто не имеет ничего общего с былиной «Васька Буслаев», но признавший, что так, пожалуй, и лучше. (С его помощью придуман, кстати, конец либретто, иной, чем в былине.) Утвержден сценарий был даже во время специальной поездки в Москву в Министерстве народного образования, давшего «добро» со словами: «Ищите композитора», роковые слова, подвергшие Д. Д. Шостаковича нападению ... Но спохватились мы, осознав свою бесцеремонность, лишь тогда, когда получили от бедного больного открытку и увидели этот почерк, свидетельствующий о невероятных усилиях сделать его читабельным. Мы были потрясены. Ответ с извинениями и благодарностью полетел в Москву. И до сих пор краснеют уши при воспоминании нашего демарша.
На этом, кстати, дело со сценарием и кончилось, если не считать, что либретто заинтересовало было одного композитора, но энтузиазма, чтобы довести дело до конца, у него не хватило ... заглох. «Пробивной» силой ни тот, ни другой автор не обладали. И мы занялись другой, тоже писательской, но более перспективной работой ...
Может быть, читателя заинтересует вопрос о том, как родилась у нас мысль о Ваське Буслаеве. Дело в том, что Владимир Иосифович Пызин, интересы которого были весьма разнообразны, читал одно время лекции о Шаляпине, которого в юности слышал и которым восхищался. И вот, читая все о нем, в каком-то письме наткнулся на сетование Шаляпина, что никому не пришла мысль написать сценарий оперы «Васька Буслаев», - персонаж, мол, яркий, с разгулом русской души был бы интересен в опере, и он, Шаляпин, очень хотел бы его сыграть и спеть.
«А что, если написать нам либретто, конечно, с добавлением романтического сюжета?» - сказал Владимир Иосифович. «Ну, что ж, давай! - отозвался второй автор. - Лингвистически это интересно».
Былинный стих увлек. Закипела работа, с выписыванием из былин существительных, глаголов, прилагательных, предлогов. Через полгода либретто было готово. Так же как и сценарий после консультаций с театралами, музыкантами и даже знакомым режиссером.

Ниже приводится письмо Димитрия Дмитриевича, настигшего нас отдыхающими после тяжких трудов.

Для тех, кто плохо разбирает почерк:

«Уважаемые товарищи Е. И. Вощинина и В.И. Пызин!
Я сейчас болею, нахожусь в больнице. Болеть буду долго. Вряд ли смогу заняться Вашим либретто. Не смогу так же "подобрать" Вам композитора.
Я думаю, что Вам смог бы во всех отношениях помочь Ленинградский союз советских композиторов. Напишите, что делать с Вашим либретто.

Д. Шостакович ».

РАССКАЗЫ из сборника "МОЗАИКА ИЗ ПРОШЛОГО"
Журнал "Нева" 1999 г.


УДИВИТЕЛЬНЫЙ СЛУЧАЙ.

Заставляет меня даже по прошествии более чем полувека, задумываться над его нереальностью, он кажется вымыслом, а вместе с тем, это истинное происшествие. Но по порядку.

1943 год. Все та же унылая Шакша под Уфой. Безрадостность существования скрашивают приезды сестры из Уфы на выходные дни.
Но один из таких дней явился подлинным лучом счастья необычайной яркости. Сестра привезла весть, что брат, с которым я рассталась в блокадном Ленинграде, прислал телеграмму примерно такого содержания: «Проезжаю Уфу поездом № (скажем) 175, из Челябинска (такого-то) числа. Встречайте». Мы знали, что ре-эвакуация учреждений Москвы уже началaсь. Значит, учреждение, весьма актуальное для военного и послевоенного времени, в котором брат работает, тоже возвращается. Уже радость. Это и понятно, черная тарелка уже давно сообщает о «непрерывном преследовании отступающих от Москвы войск противника». И вдобавок - повидаю брата, хоть мельком. Но… меня тут же разочаровывают: узнать о времени прохождения поезда через Уфу невозможно. Сведения, полученные на уфимском вокзале сестрой, гласят, что поезда идут не по расписанию, особенно эвакуирующие учреждения. Все - мелькнула надежда и погасла.

Сижу мрачнее тучи и наивно начинаю считать, сколько дней прошло со дня выезда брата, сколько времени может пройти поезд от Челябинска до Уфы, когда будет в Уфе ... Напрасные гадания на пустом месте. К тому же мрачное воображение рисует картину, как брат выскакивает из поезда в Уфе ¬в надежде встретить нас, сестер, как он мечется в поисках нас по платформе в сумятице встречающих. Сколько стоит поезд, как и все остальное, неизвестно, а вдруг, ища нас, не успеет сесть в вагон, отстанет от поезда!.. Нет, надо что-то делать?! И рождается мысль идти сейчас, не теряя ни минуты, на шакшинский полустанок, мимо которого проходят все поезда, и там спросить. Должны же знать, когда поезд и т. д. - Фантастическая идея, но бездействие невыносимо. Делюсь с сестрой своей выдумкой, и та подхватывает:
- Пойдем, девочка сегодня еще не гуляла.

Месим шакшинскую грязь все втроем. Вхожу в комнату начальника станции. Задаю вопрос: «Когда будет поезд №175 из Челябинска и т.д. в Уфе?»
- Что вы, гражданка, разве можем знать. Все поезда проходят мимо нас без расписания.
Тот жe ответ, что и сестре на уфимском вокзале. На что надеялась?!
Понуря голову, поворачиваюсь к выходу, уже берусь за ручку двери, и вдруг оклик:
- Гражданка, какой № поезда вам нужен? Повторяю ... - и слышу невероятное:
- Да он сейчас на путях стоит.
Бегу опрометью, кличу сестру, она подхватывает дочь, бежит вдоль вагонов, выкрикивая фамилию брата. И ... вот он! (Оказывается, ответственный за ре-эвакуацию своего учреждения, его в поезде знают.)
Выскакивает с выпученными от удивления глазами: «Почему вы здесь?! И маленькая?» Разве можно объяснить, почему мы здесь? - сами не понимаем. Перекидываемся торопливыми обрывками фраз, связного диалога не получается. Говорим глазами ... Ладно, хоть повидались ... и вот уже загрохотали по прицепам вагоны, и поезд трогается без сигнала. «Иди, иди!» - «Напишу!». прыгает на ходу, стоит на подножке и машет, машет. И мы в ответ. Поезд набирает скорость ... Все ... Мы стоим, оторопелые, с влажными глазами смотрим вслед исчезающему последнему вагону на мосту. (Вот, по-¬видимому, мост, вернее, его осмотр и задержал поезд на несколько минут, в которые мы, как по волшебству, и появились на полустанке.)

Что это было? Случайное стечение обстоятельств? Телепатия? Его напряженное желание встречи, мои нервные мысли о нем? Что заставило меня бежать именно в эти минуты на станцию? - Чудо!!! Или собрала нас своим велением покойная мать ...

РАССКАЗЫ из сборника "МОЗАИКА ИЗ ПРОШЛОГО"
Журнал "Нева" 1999 г.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ТРАГИКОМИЧЕСОГО.


«Пускаться в путь в военное время можно лишь тогда, когда оставаться на месте невозможно», - нашептывал мне голос, который носит имя Благоразумие. Но я решила, что это как раз мой случай, - оставаться в Шакше, когда есть вызов в военный вуз, невозможно. Во мне сидел к тому же Червь, грызущий изнутри, взывающий к военному пайку. Он оказался сильнее Благоразумия. Еду! Чтобы комизму перебить в этой истории трагическое, понадобилось, пожалуй, больше времени, чем 30-40 лет.
Когда я пришла с двумя пол - литрами водки и 300 рублями в кармане на вокзал Уфы в сопровождении сестры, последняя спокойно заявила: «Ты не уедешь. Здесь плюнуть некуда», - и ушла, не прощаясь. Но я все же плюнула на предстоящие трудности - я в них по легкомыслию не поверила, даже здесь. А здесь несусветное: люди, мешки, плачущие дети, ругань, чемоданы, тюки, змейка человеческой очереди у закрытой кассы, конечно. Но, к моему счастью, несколько преодолевающих все это с легкостью - их стихия - не старые, но с каким-нибудь ущербом мужчины, кто хромой, кто безрукий, и все - промышляющие, кто чем может. Выбираю одного поприличнее, а именно: от него меньше пахнет водкой. Робко заговариваю о трудности пути, о собственном бессилии, по - чеховски: «я женщина слабая, беззащитная» - и самое главное (уже не по - чеховски), - «отблагодарю водкой». В ответ:
- Без билета сядете?
-Сяду.
-Пошли.

В обход - через бесконечные пути, на которых неподвижные составы, где через тамбур, где под вагон (неудобно с рюкзаком, приходится снимать). Ни один не тронулся, слава Богу. Наконец, таинственный шестой путь, на котором - слабо освещенный пассажирский поезд!
- Здесь подожди ... - Исчезает мой проводник, каковым представился. Жду: «Неужели покинул?» Нет, вот он:
- Десятый вагон, пошли.

Спотыкаемся - далековато. И снова: «Подожди здесь». Наконец радостное: «Вот сюда» И ждет пол-литра. Расплачиваюсь, меня «принимает» проводница и вводит в вагон:
- Если контролер, иди в уборную.
Отлично. Тут то же, что и на вокзале, но другое настроение - счастливое, уже потому, что куда-то везут, полная пассивность, отдых. Не верю в контроль, какой дурак полезет в такую толчею?!
Сажусь на чемодан, рюкзак на коленях-{украсть можно только со мной), съедаю шакшинскую лепешку и засыпаю. Как хорошо! Представьте, на первой пересадке даже беру билет, постояв час в драчливой очереди. Теперь я пассажир, а не «заяц». Немного свербит опасение следующей пересадки, говорят - ужас! А пока знакомлюсь со славной Шурой, ехавшей тоже, как и я, в Киров. В вагоне настроение даже с балагурством: «Как вы думаете, гражданочка, кто дороже, я или селедка? Я считаю, что я - съедаю всю». На миг мне показалось при моем аппетите, что селедка, но молчу.
И вот приехали на станцию ... где предстоит вторая пересадка. Здесь действительно ужас, столбенею. Все кассы закрыты, а люди и вещи уже друг на друге в громадном, шевелящемся и гудящем комке.
С трудом находим с Шурой место, где сесть на свои вещи. Наивно записываемся в тысячную общую очередь в кассу и в другую - «для командированных». Можно ли считать меня таковой с моим вызовом, сомнительно. Но и здесь очередь продвигается так медленно, что простоим минимум два дня. «Не годится, - заявляет Шура. - Надо искать другого пути». Подсчитываем свои ресурсы. Добросовестно складываем рубли с поллитровками - сумма подходящая, - для поисков фантастического блата. Шура, более энергичная, пускается в путь через гудящую толпу. Мой оптимизм постепенно угасает, и есть хочется - непрестанный фон, привычный, но прогрессирующий в данной ситуации. Приходит Шура - огонек в глазах: «Видите, вон там красная фуражка, говорят - "берет"». Термин понятен. К нему. Опять Шура набирает в мешочек «дары», исчезает. Ура! - Является с какой-то не очень солидной писулькой, адресуемой все так же в кассу для командировочных.
Наступают вторые сутки нашего нечеловеческого бытия на вокзале. Но маячит счастливая развязка, очередь близится.
Наконец наступает решительный момент. Протягиваю свой вызов кассиру и известную записку нашего протектора: «Пожалуйста, два билета до Кирова», Странная заминка, кассир оборачивается к военному, стоящему позади него. Что-то говорят, рассматривают записку. У меня за спиной вырастает фигура в такой же фуражке - НКВД: «Следуйте за мной». Ничего не понимаю, но, к счастью, хватает ума потребовать вызов обратно. Отдают.
Арест. Но надеюсь, не тот, с которым наше поколение до боли знакомо, - позволяется взять вещи. Но и этот всегда может перерасти в «тот», как всякая опухоль - в рак. Публика расступается. Шура ошарашена так, что не может помочь мне надеть рюкзак на плечи - руки дрожат: «Я пойду с вами». «Никуда не пойдете», - суровый окрик.

Кутузка тут же при вокзале, импровизированная, но с решеткой, подобие «той», уютнее и даже со скамейкой в коридоре, где мне разрешается до допроса посидеть. И даже тепло - счастье. Я, конечно, ложусь на нее и засыпаю. Разбужена криком: «На допрос». А я ничего не обдумала, да и бессмысленно, так как не знаю, в чем обвиняюсь. Вещи остаются - вот, что беспокоит. Конвой, видя мою тревогу: «Здесь дежурный присмотрит, не пропадут». Допрашивал меня человек суровый:
-Взятку давала?
-Да.
-Кому?
Замялась, да имя на самом деле не знаю. И Шуру приплетать не
хочется.
- Служащему?
-Не знаю.
-Ну, и посиди, пока не вспомнишь. Уведите.

Опять на ту же скамью. Теперь уж начинаю думать, как быть. Так вообще не выпутаюсь. Уже не спится. И так мучают голод и тревога: человек хотел помочь, а я выдам. С другой стороны - он, выходит, обманул, или не тот кассир? Ну как разобраться? Дело плохо. От слабости опять задремала. И вновь: «На допрос». Ничего не придумала. И тот же суровый:
- Ну как? Вспомнила?
- Я же вам сказала, что не знаю, как его зовут.
И он, оборачиваясь к дежурному: -Введите!
Входит он, осунувшийся, растрепанный, уж конечно не в форме, без
фуражки, но узнаю по характерному носу, почти гоголевскому.
-Он? - вопрос ко мне, и я решаюсь:
-Да, он.
И вдруг, видя мое изменившееся от волнения лицо: «Да вы не расстраивайтесь. Вы не одна, много он набрал доверчивых - мы его давно подозревали». И вдруг сурово: «А вас тоже бы привлечь нужно - негоже взятки давать ... Идите с глаз моих долой!»

Ура! Свобода. У дверей бросается ко мне плачущая Шура. А я смеюсь - эйфория. Теперь думать, что дальше?
Последний опыт с «Красной шапочкой» (фуражка с красной тульей) поглотил у меня 300 рублей, у Шуры пол-литра, толкает на поиски другою способа, тем более что пол-литра еще в запасе. Прислушиваемся, что народ бает: «Вон подруга давеча просто в тамбур влезла и порядок. Правда, мороз не такой сильный был». - «Как не так, а думаешь, проводница пустит?» ¬«Ну, тут уж сумей сговориться. Если мужик, на водку клюнет, а ежели баба - ни». - «Да, они нонче богатыи, с мужиками промышляют». " Тамбур?
Вот идея! Выходим на пути - на вокзальную платформу подают только военные, безнадежные, как запломбированные, - не подступить. Вот подходит состав, не военный, но на каждой подножке - проводница с флажком. Даже не отвечает на молящие возгласы. Ушел. Говорят, нa другой путь подают поезд. Идем. И вот как раз против нас вагон, на подножке никого, лезу - увы! - наглухо закрыто. И вдруг стоящий рядом мужчина, поняв мое намерение: «А вы с фартука, может, в тамбур с фартука дверь открыта». Вдохновляюсь: «Шура, лезем!» - «Нет, боюсь, да и холод ... »¬«Была не была». Мой советчик помогает раздвинуть гармошку, чемодан пока не беру. Ура, дверь в тамбур открыта: «Давай чемодан. Еду! Прощай!» Через несколько минут поезд двинулся. «Господи, помоги не замерзнуть!»
А замерзнуть опасность есть. Становлюсь на чемодан. С увеличением скорости поезда усиливается сквозняк из всех щелей. На стук в дверь никто не отвечает. Уже ночь. Коченею. Усиливаю стук какой-то железкой. «Чего грохочешь!?» Наконец-то человеческий голос; может быть, и с человеческим отношением? Напрягая голос, стараюсь внушить милость к замерзающей. «Да куда же тебя возьму - это вагон-ресторан». Вот не повезло. Бросаю на помощь последнее средство, еще никогда не подводившее - водка! После некоторого, решающего мою жизнь молчания: «В кочегарку пойдешь?» Радостно: «Пойду». Из огня мороза - в полымя. Как я выдержала этот контраст! Чемодан - на попа, сажусь и млею:
Слава взятке, слава водке, Слава страсти лютой к ней!
Через некоторое время - пьяненький голос: «Подбросить сама сможешь?» - «Конечно». Кочегарю - открытая дверка и ожог ... но привыкаю. Это лучше, чем двое в тесном углу. Терплю все - только бы ехать.

И вдруг ... Какой-то шум, говор мужских голосов. Открывается дверь,
и меня ослепляет ЛУЧ карманного фонаря, направленный мне в лицо: «Это еще кто? Что вы тут делаете?» Передо мной военный контроль, испуганное лицо начальника поезда и пьяненькое - кочегара. Тычу своим вызовом: «Не сумела достать билет ... » Надевает очки, читает и вдруг к начальнику поезда: «По вызову военного вуза в таких условиях товарищ едет в вашем- поезде? Не годится. Обеспечить место». Видя такой неожиданный поворот, я вытираю сажу с физиономии и уже уверенно: «Да, подумайте, как приходится ... » Начальник поезда что-то виновато: «Да местов-то нет, а они (это я) до Кирова ... » - «Ну, так в ресторан возьмите, - и уже почти шепотом. - Да покормите товарища». Уходит.
Уф-ф! Гора с плеч, да еще перспектива угощения! Забираю свои вещи и вваливаюсь со своей кочегарской рожей, измазанной сажей, в ресторан. Забиваюсь в угол, прошу намочить платок, чтобы протереть лицо и руки. Подают мне винегрет с селедкой! Боже, какое неслыханное угощение! Да еще с хлебом! Вмиг все съедаю, ложусь на двух стульях и засыпаю. К счастью, никого рано утром в ресторане нет. А скоро, говорят, Киров, а там дорогие друзья, работа со взрослой аудиторией и ... и ... офицерский паек!

РАССКАЗЫ из сборника "МОЗАИКА ИЗ ПРОШЛОГО"
Журнал "Нева" 1999 г.

ТРАГИКОМИЧЕСКОЕ.

Трагическое - неизбежный спутник войны. Комического не припомню, и как-то болезненно, с ощущением кощунства воспринимала шутки в рассказах некоторых очерствевших людей в это бесчеловечное время. (Правда, такие шутки были часто своего рода бравадой.)
А вот эпизоды трагикомические вспоминаются. Но, надо сказать, аспект комизма возникал лишь при оглядке на прошлое, примерно 30-40 лет спустя, не раньше.
Вспоминается время, несравненно более легкое, чем блокада, - годы эвакуации, со своими трудностями, помимо унаследованного от блокады голода.

Приехала я в Уфу, куда прежде меня эвакуировалась сестра, поздней осенью. Естественно, что первая забота - найти работу. Затруднения - налицо:
во-первых – специальность, не самая нужная в военное время - преподаватель немецкого языка, с натяжкой - французского. Во – вторых - все документы, в том числе диплом, подтверждающий мое амплуа, выкрадены по дороге. Третье - все рабочие места в школе и ВУЗах укомплектованы. В-четвертых (пожалуй, самое главное) - где жить? Родная сестра снимает угол, более далекие родственники тоже ютятся по углам. (осознается, между прочим, без намека на комизм, легкомыслие приезда сюда - результат мозговой дистрофии.) Словом, в городе устроиться нечего и думать. Решаю обратиться в РОНО. Там хоть при школе жилье обеспечат.
Узнаю адрес. Иду ... не то слово. А слова не подберешь. Вы бывали, читатель, в Уфе в военное время поздней осенью, да еще после дождя? Нет? Так я вам расскажу. Мостки (тротуар!) со щелями вдоль домов, ускользающие из-под ног, - это еще благодать. Но вот вам нужно перейти улицу. Вы в галошах? - Хорошо. А вы не забыли их привязать к ноге? Если не догадались (мой случай), то оставайтесь на этой стороне улицы. Не пускайтесь в путь, - вы не дойдете и до середины ее. Почему? «Грязь!» - ¬отвечу я. Уфимская грязь, она особенная, ни с какой другой не сравнимая. Это органическая смесь глины с черноземом (отсюда и соответственная окраска). Но главное - она обволакивает вашу ногу так, что вытащить ее вы не в силах, разве что оставить в ее клещах галошу и ступать, обрекая свой ботинок или валенок на гибель, дальше. Но куда ступать-то? В ту же грязь? Засасывающую все глубже?
Вот так и стою я, беспомощно озираясь, - фигура комичная, с разъезжающимися ногами ... Вы знаете? - тогда мне было не смешно. Не смеялся и прохожий, который протянул мне палку и вытащил меня из грязи. Он, как и я, наверно, смеется теперь, через 40 лет.
Долго отковыривала я грязь по кускам какой-то железкой, найденной, к счастью, во дворе РОНО.
Вхожу в помещение этого учреждения, где за столом сидит занятый делом представитель Народного образования, почти девочка. От дела с трудом отрывается - она красит губки, держа перед собой зеркальце. Равнодушно выслушивает мое робкое признание об утрате диплома: «А какая специальность?» Я нарочито невнятно (как угадала!): «Филолог». В ответ - недоуменно-наивные, хорошенькие и совершенно пустые глазки и неуверенное: «Значит, зоологию преподавать можете?» И я уверенно: «Да, конечно», - а про себя (уже менее уверенно): «Мне только бы попасть в школу, а там договорюсь. На что-нибудь ведь могу пригодиться».
Получаю свое лживое направление и еду в неведомую Шакшу, 30 километров от Уфы, но с грязью, как оказалось, уфимскоЙ. По дороге приобрела веревки - дураков нет!

И как повезло! В этом архизахолустном местечке попала к очень интеллигентной и, главное, эвакуированной (значит, все понимающей), заведующей школы. Стоит ли говорить, что «биолог» во всем признался. Во втором классе оказалась нужда в преподавателе: «Ваш комплексный метод вполне приемлем - это почти дошколята», - сказала моя снисходительная начальница, выслушав рассказ о моей первой педагогической работе с дошкольниками. Подселила меня к себе за перегородку, где я скромно заняла угол.

Вещей дорожные воры мне оставили мало.
Началась веселая, хоть и голодная жизнь в контакте с детьми, встретившими меня неплохо. Метод мой - стихийность, все предметы вперемешку, что хочу, то и делаю. Как хорошо, что наврала в РОНО!
А оказалось, что не так уж хорошо - за ложь приходится часто расплачиваться. Расплатилась через три месяца и я. Жизнь мне ничего не прощает.
Преподаватель биологии, истерично дергавшая зава угрозами ухода, отчего и был запрос замены в РОНО, окончательно решила уезжать к мифическому мужу в Казань. «Вам придется оправдать ваше направление, - обратилась ко мне заведующая. - Другого биолога мне РОНО не пришлет». - «Как? Что вы, я не могу, я же не знаю ... » -лепетала я в ужасе. «Сможете. Другого выхода нет. Даю вам две недели отпуска. Учитесь в Уфе "на биолога". Тема - насекомые, 6-й класс». Все.
Еду в Уфу, на печку в комнату сестры. Сначала изучаю учебник. И вдруг вспоминаю, что Дядя - настоящий биолог - советовал еще нам, детям, читать книгу Фабра о насекомых... Боже мой! Зачем я теряла время на учебник! Вот кладезь сведений и живость изложения, читается, как роман. Настроение сразу подскочило - узнать столько интересного самой и поделиться с детьми! Не замечаю времени за чтением.
Являюсь в 6-й класс и сразу скисаю - сплошные озорники. Об этом слышала, но такое!!! Мои шалуны-второклассники ангелами кажутся. Новенькую надо прежде всего испытать «на прочность», в случае «слабинки» (мой случай) - «довести», - вот их девиз. Бедный Фабр! - никогда он не был так поруган, оплеван, как оравой шакшинской ребятни. «Пробудить интерес» - да они слова мне сказать не давали! Полное фиаско, какое только мог потерпеть преподаватель, выпало на долю мне, несчастной. А в довершение всего - сюрприз .
- На следующий день, товарищи, к нам пожалует корреспондент уфимской газеты. Хочет посетить уроки. Готовьтесь. По расписанию в день приезда удобнее всего ей посетить - она биолог - урок зоологии у Вас, обращение зава, конечно, ко мне, несчастной. Можно ли описать мое состояние! Я и не пытаюсь. Читатель меня поймет без слов. Моя попытка вечером умолить зава изменить ее намерения со ссылкой на неизбежность позора для всей школы не имела успеха: «Без паники, подготовьте живой урок. Дисциплину я обеспечу». Что она знала о поведении учеников на моих уроках, не удивительно: достаточно было пройти мимо двери 6-го класса - шум разносился и за пределами коридора.
О, дисциплина! Ты гарантия успеха. При появлении в классе зава, корреспондента и меня класс, встал как один человек. Наступила полная тишина. Я первый раз услышала свой голос, сначала робкий, затем окрепший. Речь с цитатами из великолепного текста Фабра почти наизусть звучала, ура! - при полной тишине в классе. На доске красовалось нарисованное мною изображение огромной блохи. «Вот почему, дети, так высоко может прыгать блоха», - закончила я торжественно свою вдохновленную дисциплиной речь.
В газете появилась заметка: «Наглядный и живой урок биологии». Вы
думаете, что статья, прочитанная завом 6-му классу из воспитательных соображений, произвела должный эффект? - Ничуть не бывало. Даже прибавилось - после пресловутой блохи на доске - приставание написать их, этих мучителей, портреты.
Стоит ли объяснять, почему я, получив вызов из военного ВУЗа, немедленно покинула Шакшу.

В заключение - несколько слов. Собирая уже в Ленинграде через 2 года документы о рабочем стаже, я обратилась за справкой в шакшинскую школу. В кратеньком документе за подписью того же зава значилось, что я (имярек) преподавала год... химию. Я знала забывчивость моего шефа, но такое!!!

 

РАССКАЗЫ из сборника "МОЗАИКА ИЗ ПРОШЛОГО"
Журнал "Нева" 1999 г.

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

ЕЩЁ ТРАГЕДИЯ БЛОКАДЫ.


Когда Толстой говорит, что несчастливы люди бывают по-разному, то имеет в виду несчастливо сложившиеся семейные жизни людей.
Но, Боже мой, как по-разному были несчастливы люди блокадного Ленинграда! Единственно, что было у них общее - это чувство голода. Правда, разное по интенсивности, разное по восприятию: одни умели ненадолго отвлечься, другие - ни на минуту. Разнилась и реакция организма - одни худели до неузнаваемости, другие распухали (уже грозный симптом). Но не об индивидуальности я говорю, а о разницах судеб людей при, в общем, равных условиях.
Вспоминается случай, особенно трагичный, раскинувший близких людей, что скажете, было в те страшные дни правилом, но как! По какому капризу сложившихся обстоятельств!

Мать и дочь, тесно спаянные, пожилая вдова и молодая вдова, муж которой уже стал жертвой блокадного голода, - ютятся в единственной отапливаемой «буржуйкой» комнате еще недавно такой уютной просторной квартиры, всегда, бывало, заселенной старшими родственниками или знакомыми, нуждающимися в помощи хозяина, маститого инженера - судостроителя, без которого не обходился ни один спуск корабля с верфи Балтийского завода. Там, на заводе, и разорвалось его сердце. Но это раньше. А теперь благодарный завод вспомнил о его вдове и дочери - предложил эвакуироваться. Уже третья очередь - везти совершенно обессиленных.
Захожу со своим горем, но умолкаю, застав этих женщин в разоренной их же руками квартире: книги грудой на полу, шкаф сожжен, пила, вдруг соскользнувшая с музыкальным звоном на пол об этом напомнила. Все вздрогнули. «Надо бы снести дворнику», - замечает старшая. И ко мне: «Уезжаем, завод устроил, спасибо ему. Надо ведь, правда?» - ищет поддержки. Стараюсь придать голосу уверенность: «Конечно!» Открытые чемоданы упаковываются в спешке вещами, на мой взгляд, не всегда необходимыми, но сердцу дорогими. Иногда протест младшей: «Мама, ну зачем это берешь, тяжело ведь будет. И чемодан третий не надо, лучше рюкзак. Я, видя растерянность: «Помочь?» - «Да нет, мы сами уж». Вопрос пустой, только чтоб выразить сочувствие. Разве тут поможешь! Да и силенки-то ... Посидев нелепо без дела на краю заваленного кресла, горячо обнимаю их, ухожу со своим не облегченным вылившимся словами горем. До того ли им!
И уже спустившись с 4-го этажа, на лестнице с укором говорю себе: «Надо бы хоть пилу дворнику отнести». Минута колебания ... и нe вернулась, обратившись к своим тяжелым мыслям. Только подумала: «Увижу ли их еще?»

... И увидела. Через 4 года и только младшую. Тоже в Ленинграде, но в другом доме, у ее тетушки. «Мама умерла», - встретила меня, уткнувшись в плечо, удерживая слезы: -« Потом расскажу».
Прошло много времени, когда мы нашли силы в себе рассказать друг
другу о гибели наших матерей. Она первая.

Ее сумбурный, судорожный рассказ облекаю в не менее сумбурное повествование из-за ею опущенных или забытых, то ею, то мной деталей. Вопросами ее взволнованную речь перебивать не смела. Многое осталось неясным. Возвращения к этим событиям в дальнейшем у нас не было.
Итак, едут ... Нигде не убранный, уже полу-талый снег на улице выручает наших путниц, тащащих детские санки с вещами, одна впереди, другая - палкой сзади толкая. Дотащились до завода, где уже ожидал фургон для эвакуируемых. Людей - в основном, женщин и детей казалось, больше, чем может вместить машина. Сутолока с проверкой документов по списку; окрик шофера, требующего ограничения вещей, многие вынуждены оставить поклажу провожающим, а то и бросить тут же на дворе. Наконец приказ: «Отваливай!» (по-моряцки). Едут ... На вокзале толкотня еще больше, ждут посадки. Здесь просто разбивают людей по учреждениям и по счету. Называя номер вагона, посылают на посадку. Милиционер выстраивает очередь, здесь протесты лишние: «Прекратить разговоры!» Окрик действует. Молча входят в вагон (конечно, теплушка товарная), молча занимают места. Але (так звали младшую) удалось занять одно место на нарах, спать по очереди, внизу сидеть на чемоданах. Так постепенно все интуитивно утряслось. Первая очередь спать, конечно, Але, - основная нагрузка была на ней. Моментально погружается в тревожный сон, сквозь который слышит плач детей, разговоры: «Двери не велено закрывать, значит, не скоро поедем ... Эй, мужчины, наладили бы "буржуйку" ... Пока отрыто, сходить бы куда, а где туалет? Не знаете?» ¬«Вот еще туалет тебе, спустилась с перрона ... там кусты. Давай быстро!» «Боязно, вдруг уйдет». - «Да говорят, только через час ... » - «А ты знаешь! .. » - «Пошли». Прыгают, кто посмелей, и у кого голодный понос. И Аля сквозь сон: «Мама, спустилась бы "на дорожку"», - и погружается в окончательный сон, единственно целебное занятие. " Сколько длится сон, никто не знает, но проснувшись, поняла, что едут. В вагоне полумрак, прохладно, надо чем-нибудь укрыться. " или уступить место матери. Приподнявшись: «Мама!» ... Ответа нет ... Видно, тоже задремала. Осторожно спускается - на чемоданах матери нет ... и вдруг все поняла, и уже отчаянный крик: «Мама!!» -- «Да тише вы!» И чей-то трезвый голос:
«Не успела, видно, ваша мама» Страшная тишина, нет, темнота в глазах ... и только неумолимый стук колес. .

А что же с несчастной матерью? Никто никогда не узнает точно, потому что с ней произошло самое страшное - она потеряла рассудок ... и вот бродит обезумевшая, по городу, ставшему вдруг ей чужим, неузнаваемым, бродит вечер, ночь ... так бродил несчастный Евгений ...
Но вернемся опять к тоже обезумевшей, но не потерявшей рассудок дочери. После безудержного, отчаянного плача в подушку - «Что же делать?» - раздумья, терзания - «Сама послала», понимание того, что мать не может не погибнуть - карточка-то у нее, у Али, и все документы, но главное к-а-р-т-о-ч-к-а! Значит, голодная смерть! И вдруг - ясное, единственно возможное решение - возвращаться!
Да, она осуществила этот самоотверженный прыжок ... Где она сошла, куда дела часть вещей, чтоб разгрузиться - не знаю ... Вернулась ...

Первый поход , - конечно домой, в запечатанную, по-страшному пустую, хоть полную вещей квартиру, вернее, сначала к дворнику. Все ахнули, когда она вошла. Выслушав ее рассказ, дворничиха вспомнила, что сынишка вчера заявил, будто видел ее маму, выходящую из подворотни:
- А я ему говорю - путаешь, не она,- они эвакуированы, она бы зашла, знает ведь, что ключи у нас ... а видно, она... или путает он ...
Аля почему-то поверила мальчику, обрадовалась - жива! - но одновременно неприятно поразило: «Почему не зашла? .. »
Оставив вещи у дворника, пошла искать по знакомым.
Подробно не знаю, как заходила к одним, к другим, к третьим ... и нашла. У самых неожиданных, даже малознакомых, но приютивших несчастную. Открыв дверь: «Аля! Боже мой, какое счастье!. А мы как раз говорим, что с ней делать? - и тихо: - Не в себе ведь она. Отказывается от еды» ...

Не спрашивала я, как они встретились, узнала ли ее мать... Даже не знаю, где жили последние два дня жизни больной ... «Она скончалась тихо ... » - завершила свой рассказ Аля.
Похоронив, вернее, отвезя запеленатую покойную на указанный дворником пункт, Аля уехала к тетке по эвакоудостоверению, вновь выписанному все тем же заводом.

РАССКАЗЫ из сборника "МОЗАИКА ИЗ ПРОШЛОГО"
Журнал "Нева" 1999 г.

МАТЬ И ДОЧЬ.

БЛОКАДНАЯ НОВЕЛЛА.

В учебном заведении, что против Медного всадника на Неве, как и во всех учреждениях блокадного Ленинграда, настроение недоуменной напряженности.
Распалась обычная, скованная единой направленностью деловитость. Разброд среди без дела блуждающих по коридорам (занятия давно прервались) людей, стремящихся при разговоре со случайно встреченным нащупать в краткой реплике (произносимой обычно почти шепотом) для себя приемлемое решение хоть основной из многочисленных проблем: что делать? как поступить? А воли-то все равно своей нет. Но даже в покорности чужой есть выбор: быть активным или пассивным? Участвовать в мнимой, бесполезной деятельности (работа на окопах уже позади) или сторониться ее?

В беседе с друзьями решение принято - участвовать, хотя бы для того, чтобы быть вместе с такими же растерянными, но понимающими тебя друзьями. 3аписываемся в пожарную команду.
На чердаке, названном в шутку «кордегардией», собрались славные люди, готовые всегда отвлечься от тягостных мыслей серьезным, часто философским разговором, склонным к юмору, вытравить который бессилен даже наш жесточайший режим.
Вот маниакально увлеченная античностью личность что-то пишет рукой, обтянутой пуховой перчаткой, с двумя обрезанными пальцами. Уже через два дня пожалеет об этой утрате, и я вновь с трудом кое-как пришиваю пальцы на прежнее место. Вот профессор, нелепо выглядящий в пожарной каске, напяливаемой во время тревоги на платок, по-бабьи завязанный. Выполняет все требования к поведению «пожарника» неукоснительно. Более молодые коллеги не пускают его на крышу, НО он все же стоит у открытого окна в полной боевой готовности, и потому простужается и вскоре исчезает. Кажется, эвакуируется.
Обуреваемый педагогическим рвением, исхудавший до неузнаваемости недавний толстячок, которого остряки, вспоминающие Агнивцева, дразнят: «Стал совсем сардинкою /ci-devant, гренландский киТ» предлагает мне заниматься греческим. Впрочем, скоро бросает свою затею, видя мою растерянность и сонливость.
Вечером двое обычно садятся за партию шахмат, ведя при том разговор о насущном вопросе - какой суп в Академичке предпочтительнее, дрожжевой или из хряпы.
Но вот желанная деятельность, объединяющая всех: приказ покрыть все деревянные части чердака (стропила, балки) жидкостью, объявленной не воспламеняющейся. Вооружаемся кистями,мажем. Мужчины таскают ведра с краской. Дело есть, эффект, к счастью, нами не проверен: все падающие на крышу «зажигалки» сбрасываются нашими мужчинами вниз, там подхватываются и гасятся в бочках с песком.

Но есть у нас и свои дела. Идем знакомиться с дамой, подбирающей
иллюстрации к книге, аванс гонорара за которую уже съеден.

Перед нами в полуосвещенной комнате трогательная пара: закутанная в пуховую шаль женщина держит на руках и старается как-то согреть ею дрожащего всем тельцем пуделя, временами облизывающего ее худую, морщинистую (не от старости, а от надвигающейся дистрофии) щеку.
Бросаемся к ней и, прежде всего, начинаем уговаривать ее отдать собачку в деревню на более сытный прокорм, обещаем даже рекомендовать надежные руки. Только что сделали тот же нелегко давшийся шаг с нашим псом. Выслушивает совет с благодарностью, но по судорожно-нежному прижиманию песика к груди и по тихой реплике: «Он мало ест», - понимаем, что наши доводы не достигают цели.
Вот закончен деловой разговор, но расстаться с этими милыми существами не так легко, да и нашей собеседнице как-то вдруг захотелось приоткрыть душу, окоченевшую в холоде, голоде и одиночестве. Мы все чаще заходим к ней - и с делом и без него. Все обсуждается в ее, к счастью, уединенном, хоть и холодном уголке. И вот, когда зашла раз к ней одна, выслушала ее искренний и восторженный рассказ о дочери, эвакуированной «к счастью» куда-то с мужем..

- Если бы вы знали, какая она красивая! А знаете, почему? Мы-то с мужем - обыкновенные, скорее некрасивые физиономии. А она!! Вот вы увидите, вы обязательно с ней познакомитесь, уверена, что подружитесь ... ее нельзя не полюбить, она замечательный человек, поверьте, не потому, что дочь ... Так вот, почему она родилась такая красивая ... Слушайте.

Когда я ее ждала, муж окружил меня неслыханной красотой! Повез меня в Крым, снял чудесный, расположенный на горе, весь утопающий в зелени домик с видом " на море. Убрал мою комнату цветами, развесил картины, нарочно привезенные. (Он знал и понимал живопись.)
- Смотри только на все красивое, - говорил он, - Внушай нашему младенцу: будь красив, люби все прекрасное. Это очень важно!
Уже тогда появилась теория,- что воспитание младенца начинается в утробе матери. Мы в это поверили. Я слушала прекрасную музыку ... тогда еще был граммофон ... Как прекрасно, что мы в это уверовали и еще лучше, что не ошиблись. ... Нет, вы ее увидите, я уверена.
На глазах женщины были слезы. Я была потрясена ее восторженностью и великим, я поняла, счастьем ее материнской любви ... и несчастьем разлуки.
Больше я ее не видела. Говорили, что она пережила своего песика всего на несколько дней.

Прошло два тяжелейших года с потерями всех близких, любимых. Я в эвакуации под Уфой. Навещаю сестру, осевшую в этом городе. В один из моих приездов она предлагает мне пойти с ней к одной «очень славной паре». «Пойдем, не стесняйся, очень милые, оба художники. Ты увидишь. У них так просто, они будут рады». Уговорила. Идем.
Хибара на окраине города. И сестра: «Вот ты увидишь, во что они ее превратили внутри». Стучим. Дверь распахивается, и я столбенею от неожиданной встречи с неслыханно прекрасным видением, иначе не назовешь. Таких красавиц я в жизни не видела. Все в ней гармонично, и все одухотворено внутренним светом ее умных, глубоких, прекрасных глаз. «Заходите, очень рады!» - сразу же разбила она мое смущение. И нельзя было не поверить этому «очень рады». Сразу теплота окутала душу, окоченевшую за прошедшие годы ужасов ... Я захлебнулась от счастья встречи с человеческим теплом и лаской.

Непринужденно болтаем, будто давно дружим и давно знаем друг друга, вдыхая к тому же уют и красоту интерьера, созданные, конечно, ее колдовством.
Но вдруг иное чувство - испуг, смятение, почти ужас - отрезвляют душу ... Ее неожиданный вопрос, произнесенный другим, серьезным, сосредоточенно-трагическим голосом: «Вы не знали в вашем институте мою маму?» - и называет имя той, которую я преступно не вспоминала за истекшие два года. Боже мой! Какое совпадение. Это ее волей мы сведены здесь, ее слова: «Вы обязательно встретитесь» - осуществились. И где? За тысячи верст от страшного разрушенного города, где онa умирала, потеряв последнее, согревающее ее душу, единственно близкое ей безмолвное существо ...
Аллочка - так ее звали - сразу угадала, нет, заметила мое смятение, мой страх оказаться первой, кто принес убийственное для нее сообщение, и мягко тихим голосом сказала: «Я знаю, что она умерла, но расскажите что-¬нибудь о ней». Некоторое успокоение, что не я, не мне было суждено передать ей печальную весть, облегчило мне задачу рассказать о наших встречах и, главное, о трогательной и восторженной любви к ней, ее Аллочке. Стараюсь не растравлять ей душу, мучающуюся - я поняла ¬раскаянием, что оставила мать одну. «Боже! Но кто же мог предвидеть грядущий ужас блокады?» - стараюсь ей внушить. А про себя думаю: тысячи и тысячи стояли и всегда будут стоять перед дилеммой: мать - муж, или мать - жена.

К счастью, она впервые услышала от меня рассказ, как она его назвала, «легенду», об ее эстетическом воспитании в утробе матери.
Растроганная, сквозь слезы она улыбнулась и с грустью сказала:
- Мамочка была такая фантазерка.

Потом в Ленинграде мы действительно с ней подружились. Я навещала ее в высокой мансарде, где она, увлеченная живописью, жила, увы, одна - ¬ее жизнь с мужем не сложилась.

Эпилог - печален. В нем отразилось то, что наблюдается иногда, как ни странно, в родословных некоторых семейств - повторение в последующем поколении печального, иногда трагического поворота судьбы людей предыдущего. Ее сын с семьей тоже покидает мать, уезжает в Америку, увозя обожаемую, очень привязанную к бабушке внучку. Рассчитывая, конечно, выписать мать, по устройстве на новом месте, к себе.
Сын не успел прислать вызов - она умерла ...

Что это? Совпадение или, как назвал бы Блок, возмездие?

РАССКАЗЫ из сборника "МОЗАИКА ИЗ ПРОШЛОГО"
Журнал "Нева" 1999 г.

ПРОВИНЦИЯ ГЛАЗАМИ МАЛОЛЕТНЕЙ.

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

А рядом с «тканями» - самый страшный дом. Там живет Мазель, зубной врач. И каждую весну нас сюда ведут. В приемной, обычной комнате, даже уютной, сидим и легкомысленно не думаем, что нас ждет, отвлекаясь кукушкой, выскакивающей при бое часов - какая прелесть! Но вот открывается дверь, и с приветливой улыбкой, будто он сейчас будет угощать вареньем, а не совать тебе в рот свои толстые пальцы, на пороге появляется облаченный в белое Мазель. Мама тихонько берет за плечо и ... какое коварство! - дверь закрывается, и я наедине с врачом и с его блестящей машиной. Мама за дверью. Ну, хоть бы помогла сесть в это кресло, в которое не знаешь, как залезть! И вот начинается. Откровенно говоря, страх перед болью больше, чем сама боль. А этот вечно улыбающийся Мазель еще задает вопросы, напихав тебе полный рот ваты: «А что, Дедушка приезжал на праздники?» -и только пытаешься ответить: «Открыто, открыто!» Через минуту опять: «Бабушка поедет с вами на дачу?» (что за вопрос!) и опять м¬м-м-м через вату, и вновь: «Открыто, открыто!» И зачем спрашивал? То ли хотел отвлечь от неприятной процедуры, но ответов ведь не получал? В семье про него рассказывали, что он однажды вырвал у Дедушки здоровый зуб вместо больного рядышком. И на справедливое Дедушкино негодование ответил: «Не волнуйтесь, князь, я с вас за этот зуб ничего не возьму».
С каким облегчением (на целый год) выходили из дома врача и с преувеличенным жаром обсуждали, как мучительно сверлили бормашиной, которая, однако, не оставила равнодушным брата - долго дома жужжал, брызгая слюной и крутя ногой. Даже хотел полечить мишку, но я не дала.

Нет, уж Казанский переулок был положительно самой красивой улицей. Сколько больших домов каменных, «казенных», как называла их няня. А театр! Там наверху, в нем я буду выступать в прелестном детском спектакле «Среди цветов» в роли Светлячка, танцуя с Бабочкой - это уж позднее, а внизу - кинематограф, там подростком буду, затаив дыхание, смотреть немые фильмы: «Нибелунгов», «Орлеанскую деву», «Робин Гуда» и др.
А где же еще можно было погулять «по солнышку»? Ах, да - по набережной канала, отделявшего Остров. Пройдешь по Дедушкиному мосту (так было принято называть мост в нашей семье, его когда-то построил Бабушкин отец, тот, кто так похож на портрете на императора Александра II - тогда инженеры-путейцы носили форму с треуголкой, близкую верхней одежде императора), и ты на Острове. Сразу интересное для брата: справа ¬телефонная станция, где царствовала бессменно Уленька, разрешавшая брату посмотреть на замысловатое устройство шкалы, где вспыхивали разноцветные огоньки. «Алло, алло», - и рука выхватывает какие-то шнуры с наконечниками и втыкает куда-то. «Алло, алло», - а брат стоит завороженный и не смеет ничего спросить. Няня: «Только не мешай!»
Телефонов в городе было мало, и Уленька знала всех абонентов даже по именам. Помню, Бабушка крутит с оглушительным звоном ручку неуклюжего телефона и, услышав ответ, кричит: «Уленька, дайте, милая, Софью Николаевну» (ее подруга до последних дней жизни). И начинается разговор, довольно продолжительный, но нам не интересный.
А слева - пожарная часть с каланчой, где день и ночь кружил пожарный-караульный. А вдруг откроются ворота, и выедет пожарная вереница с трубачом на коне впереди и дымящей паровой машиной, сверкающей на солнце начищенным медным котлом! Вот бы повезло! (Нам, не тем же беднягам, у которых в доме пожар.)

На Острове - другой характер зданий: дома деревянные, утопающие в садах, уютно. Дивный сад был у доктора, нас лечившегося. Его жена, та, которая спорила с Бабушкой о политике (это попозднее), постоянно копошилась в саду, где иначе как в грязных перчатках с совком и в сапогах, облепленных навозом вперемешку с землей, мы ее не видели. Но цветы! Семена для посадки привозились из Голландии и Франции, где доктор, всегда выглядевший усталым, невыспавшимся, проводил с женой свой отпуск.
Были на Острове и общественные сады - Городской сад - там не гуляли: тенистый и можно было (Боже упаси!) увидеть влюбленные парочки и Сквер. Мальчики-друзья острили, что название восходит к слову «скверный». Правда. И почему городской голова, Иван Иванович Большаков, сам живший на Острове, не думал о благоустройстве наших садов? Его дом, солидный, с колоннами, привлекал внимание брата: вдруг откроются ворота и выедет его автомобиль с настоящим шофером в кожаных перчатках, а машина с гудком раструбом, к которому, чтобы гудеть, приделана, по-моему, детская клизма. ,
Однажды Дедушка доставил нам удовольствие, попросил градоначальника прокатить нас. И вот к гимназии, к полному восторгу брата, подкатывает машина, rеперь показавшаяся бы комичной. С нами захотели прокатиться две дочери-близняшки Большакова. Одна без умолку болтала, другая молчала, даже когда к ней обращались. Причина ее молчания выяснилась, когда на дорогу за городом выскочил заяц (дело было зимой) и сдуру очумело бросился бежать, не сворачивая, в свете фар (так светлее). Молчаливая вдруг закричала: «Жаяч, жаяч!» - бедняжка, оказывается, была косноязычной. Заяц ничем не рисковал: наша машина двигалась не так уж быстро. В тот раз время пути вдоль всей Екатерининской и дальше, за городом, до Казанского монастыря, пролетело для нас как один миг. А ведь потом, когда мы стали постарше, бывало, ходили туда и пешком: идешь, идешь, мочи нет, до чего устанешь.
А каково было тем, кто нес из монастыря на плечах икону в праздник Казанской Божией матери к нам в собор (так сказать, в гости). Тогда движение на Екатерининской останавливалось, то есть телеги крестьян, едущих на базар, извозчиков, колясок, экипажей наперечет - лишь предводителя дворянства, городского головы, жандарма, да еще зажиточного купца, владельца лесопильного завода.
Толпа выстраивается вдоль улицы, образуя посередине очередь. Ждут.
Все смотрят в сторону монастыря. И вот раздаются возгласы: «Несут, несут!» Толпа колышется, уплотняется, и нам, детям, уже видны хоругви, движущиеся по бокам главной группы, и, колыхаясь от несогласованного шага несущих на плечах носилки, появляется вечно скорбный лик Богоматери, торжественно надвигающийся на преклоненную толпу людей, которые теперь парами подходят под икону, убыстряя шаг, чтобы не задерживать отягощенных нелегкой ношей.
В соборе икону, помню, украшали, как богатую гостью, нарядно, но иногда аляповато. В это вмешался однажды староста собора и упросил Маму вышить по ее усмотрению пелену под икону. Мама выбрала синий бархат и по рисунку тети, искусно изобразившей белые лилии, вышила пелену гладью, подцветив лилии, как на рисунке. Теперь ничто, никакая мишура не могла испортить торжественно-трогательного вида иконы.

Церквей в городе было много. На Острове тоже своя, Петра и Павла, возле нее жили старушки Широбоковы, Бабушкины приятельницы, к которым няня нас иногда водила, заинтересованная в церковных разговорах, - обе были набожны. Сестры всплескивали от радушия руками и, ахая от умиления при виде нас, детей, вынимали из громадного старинного буфета коробку шоколада ассорти, всегда почему-то невскрытую, новую; нашему взору являлись сначала прелестные щипчики, которыми полагалось непременно пользоваться, а затем такое разнообразие шоколадных фигурок, что глаза разбегались: какую же взять, ведь няня позволит только две?!. Ну, уж обязательно бутылочку с белой сахарной верхушечкой, внутри ликер, а еще что? Обезьянка, гитара, корзиночка с цветами, курочка - да что говорить!
А для души всегда одно и тоже, никогда не надоедающее. На стене телефон как телефон, но вот младшая сестрица снимает трубку, и начинает звучать мелодичный вальсок, еще минута - раскрывается двустворчатый шкафчик и на вложенной подставке-подносе выезжают графин, а рядом две рюмки. В графине красное вино (эх бы, Дедушку сюда!). Вот музыка замолкает, и графинчик исчезает, створки ящичка закрываются, уж конечно, до нашего следующего прихода. Чудо! Благодарим, уходим, и нянино одобрение в адрес гостеприимных хозяек: «Не гордые, всегда поговорят». И тут же спохватится: «Ой, далеко ушли, скорей домой!» А мы всегда рады вернуться к прерванным играм, в которые брат привносил особый порядок, стройность и ритм, выраженные в самостоятельно выработанных правилах, схеме игры. Обожала это! Хотя для меня самой в игре была важна стихийность.

РАССКАЗЫ из сборника "МОЗАИКА ИЗ ПРОШЛОГО"
Журнал "Нева" 1999 г.

МОЗАИКА ИЗ ПРОШЛОГО.

То, что хранит наша память, есть камера обскура, которая делает живым и осязаемым давно ушедшее: людей, наше детство, наши чувства, наших друзей и близких. Воспоминания автора сих заметок дарят и нам, ее читателям, возможность вспомнить и пережить вновь любимое нами когда-то.

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.


ПРОВИНЦИЯ ГЛАЗАМИ МАЛОЛЕТНЕЙ.

И как запомнились эти тысячу раз пройденные медленным шагом улицы, непременно «по солнышку», по настоянию няни, с примелькавшимися вывесками, на которые вначале мы смотрели будто слепые; потом, по мepе овладения грамотой, они оживали и тут же теряли весь наш интерес.
Наша Екатерининская улица (ведь Екатерина Великая объявила скромное поселение Волочок - баржи тащили волоком – городом) начиналась в самом его сердце, на самом возвышенном месте (но отнюдь не на горе), где красовался Летний собор (первая служба на Пасху ночью) - здание прекрасной архитектуры, древнее Зимнего, и возле - колокольня с часами. Если высунуться из Бабушкиного окна, можно увидеть, который час. И то и другое теперь сметено, от чего разрушился центр и весь смысл расходящихся от храма лучей-улиц. Собор и колокольня эффектно устремлялись ввысь, как бы опираясь на низкие здания Гостиных дворов, тянувшихся В обе стороны от собора. Назывались они «ряды», магазины в них нам были неинтересны. Москательные, керосиновые, сельскохозяйственных товаров, в лучшем случае мясные со страшными свиными головами, и еще жаль зайчиков. В рядах сновали крестьяне, особенно тесно в базарные дни. Крестьяне привязывали к бревнам - коновязям, тянувшимся вдоль лавок, - лошадей, подвязывали к их мордам мешки с сеном, и забавно было видеть, как умные животные догадываются смешным взмахиванием головы доставать из мешка постепенно иссякавшее сено. Но бревна были все изглоданы зубами лошадей, видно, не так уж быстро возвращались их хозяева, чтобы вновь наполнить мешки кормом. Ряды, направленные в сторону вокзала, заканчивались площадью, в центре которой - Весы, порядочной величины круглое здание, не без эффекта - с подмостками, идущими постепенно вверх, по которым ввозили товар. Жаль, ни разу не удалось посмотреть как: двери (с четырех сторон), когда мы гуляли, всегда были закрыты. Весы знали в городе все. И даже живущий напротив адвокат Фридрих Францевич Мейербер получил раз от своего клиента письмо с таким адресом: «Флындре Фландровичу Мербрюхову, что на площади против весов». Ведь дошло же!
От гимназии, где жила Бабушка, её начальница, а потом и вся наша семья, до поворота на Казанский переулок (и почему «переулок », когда самая главная улица?) - один квартал, где вплотную прижатые друг к другу одноэтажные дома чередовались с двухэтажными, часто по провинциальной манере: низ каменный, а верх деревянный.



А вот опять: поперёк тротуара вывеска,на которой изображены очень яркие свертки чего-то, похожего на куски разрезанной палки колбасы, долженствующие означать свертки ткани. В этот (неинтересный) магазин заходили мы с Мамой весной и осенью. Вот чрезвычайно любезный старший приказчик, грубовато оттолкнув молодых, очень спешит узнать, «чего хочет мадам» (это Mама), и, выслушав, тотчас предлагает отрез с цветочками, «очень веселенький, как раз для барышни» (барышня это я). Но Мама отвергает, и начинается бесконечно длящийся выбор ткани: «Вот этот, пожалуйста, нет, нет, не тот - шотландочку под голубым куском». Свиток вынимается, громко шлепается на прилавок, разворачивается, но оказывается слишком темным. Следующий кусок подносится по просьбе Мамы к окну, потряхивается на вытянутой руке продавца, от чего, по-моему, материю труднее разглядеть, и расхваливается как лучшая ткань фабрики Рябушинского, нашей, вышневолоцкой. Но ... оказывается слишком тонкой. Как ни странно, эти, на мой взгляд, капризы Мамы нисколько не раздражают приказчика, нет-нет, наоборот, он увлечен показом своего товара и еще больше демонстрацией своей чрезвычайной учтивости. Пока все это длится, мы с братом заняты вопросом, как приказчикам удалось оказаться за прилавком, который тянется непрерывно вдоль стен, не обнаруживая ни намека на дверь изнутри. Вопрос так и остается открытым, так как Мама уже закончила выбор, и тут мы - всё внимание. Теперь все идет с молниеносной быстротой: вот в руках приказчика замелькал аршин, с которого при быстром вращении почему-то не соскальзывает краешек измеряемой материи. К отметине мелком прикладываются громадные ножницы, и так в открытом положении (о, чудо!) - тр-р-р - отрезается нужный кусок материи. Ткань бросается с завершающим шлепком на бумагу, исчезает в ней, и вот уже крутится и вертится вокруг пакета веревка, то в одну, то в другую сторону, то волчком сам пакет, рывок ... и покупка в идеально аппетитном виде протягивается нам. Брат тянется к нему (любит все конструктивной формы), но Мама: «Уронишь в грязь» (что не исключено). И мы направляемся к двери, сопровождаемые тысячами наилучших пожеланий со стороны сияющего приказчика.

РАССКАЗЫ из сборника "МОЗАИКА ИЗ ПРОШЛОГО"
Журнал "Нева" 1999 г.

МОЗАИКА ИЗ ПРОШЛОГО.

То, что хранит наша память, есть камера обскура, которая делает живым и осязаемым давно ушедшее: людей, наше детство, наши чувства, наших друзей и близких. Воспоминания автора сих заметок дарят и нам, ее читателям, возможность вспомнить и пережить вновь любимое нами когда-то.

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.


ХИМЕРА.
Рассказ бестужевки.

И потянулись бестужевки за границу. «Действительно, какая несправедливость: профессора те же, что и в университете, на экзаменах бестужевки блистают, некоторые, как говорит профессор Сеченов, "переплевывают" универсантов на том же курсе. А все не приравнивают нас к окончившим университет. Смешно сказать: в мужских гимназиях не имеем права по окончании курсов преподавать! А в женских ... какие девочки по¬настоящему интересуются, ну, скажем, химией? Да никто. Нет, один выход: ехать доучиваться за границу. Слава Богу, меня отпускают. Конечно, с Дуняшей И, конечно, с благонравной подругой Олей ... Да с удовольствием, если ее отпустят. А куда?! Мама советует Кембридж, а мне хочется в Париж. "Париж, царица мира!" Я побывала там еще 12-летней девочкой. Тогда уже Париж меня очаровал. А увидеть его другими, взрослыми глазами, пожить там, подружиться с сорбонскими студентками и студентами! Не отстану я от них, уверена, а может быть, и "переплюну", как говорит профессор ... » «Дуняша, поедем?» - «Поедем, барышня, поедем ... » - «Да не зови меня так, теперь я твоя спутница в путешествии, называй просто Аня». - «Да боязно ... »

Такие монолог и диалог могли состояться перед отъездом из Петербурга молодой особы в конце прошлого века. Он предваряет нижеследующий рассказ за столом той же особы, но уже в весьма пожилом возрасте. К ней я была направлена моей матушкой через много-много лет для совершенствования моего французского языка. Эти «застольные» рассказы явились единственным источником сведений о французском языке, хотя и считались моей наставницей отдыхом после урока. А сам урок, ничего мне не дававший, заключался в моем совершенно беспомощном переводе скучнейшего описания собора Парижской Богоматери из романа Виктора Гюго, такого нудного труда для особы 18-ти лет, украдкой поглядывавшей на часы и с нетерпением ждавшей неизменного чаепития со скромным печеньем и интересными рассказами про Париж. В сталинское-то время возникает перед твоими глазами Париж в рассказах очевидца! В красочном описании да и с юморком!
Один из таких рассказов беру на себя смелость передать. Он к тому же он связан темой с моим злосчастным переводом.

Приехав в Париж, Аня в первые же дни решила начать осмотр города с собора Парижской Богоматери. Пришла она туда, побродив по городу, уже под вечер и изъявила желание подняться наверх, чтобы посмотреть знаменитые химеры. Консьержка сразу же запротестовала: «Ведь мадемуазель одна, уже вечер, химеры могут напугать». Рассмеявшись в ответ, Аня еще настойчивее стала просить ее пустить, но уговорила женщину насилу, что показалось ей очень странным. Про себя она подумала: «Бедняжка не в своем уме», - так лихорадочно блестели глаза той при полной серьезности ее заверений.
Легко взбежав по лестнице, Аня вышла на верхнюю площадку собора, чтобы заодно полюбоваться раскинувшимся под ней огромным городом, пока еще не совсем стемнело. На химеры взглянула только мельком. Лишь когда тьма окончательно поглотила очертания зданий, оглянулась на стоящие по краям площадки фигуры. В затухавшем свете они показались ей крупнее и значительнее. Она с интересом стала всматриваться в их странные лица. Сначала их выразительность ее лишь забавляла. Но затем некоторые стали отпугивать ее своей непохожестью ни на что. Отступив от одной из фигур, чтобы рассмотреть ее издали, она довольно ощутимо наткнулась на что-то твердое. Резко обернувшись и подняв голову, Аня встретила злобно-¬насмешливый взор еще одной химеры, так нагло на нее устремленный, что девушка невольно содрогнулась. Чтобы доказать самой себе, что может не
поддаться охватившему ее вдруг страху, она ударила образину зонтиком - «Вот тебе за наглый взгляд!» - и тут же ужаснулась: ей показалось, будто лицо чудовища исказилось и выразило столько злобы, что пришлось поспешно отступить ... натолкнувшись тут же еще на какое-то cтpaнное изваяние, показавшее ей язык! Этого еще не хватало! И теперь фигуры как будто сдвинулись со своих мест и стали наступать. И Аня (о, позор!) устремилась к лестнице. Спускалась она почти бегом и лишь постепенно стала успокаиваться.
Через минуту она уже смеялась над своей глупой впечатлительностью.
К ней навстречу поднималась консьержка с тревогой, выдаваемой лихорадочно расширенными зрачками. Поспешные шаги девушки та услышала снизу - «Я говорила, что не следует туда ходить одной так поздно». А когда Аня с немного нервным смехом рассказала, как она проучила нахала зонтиком, консьержка пришла в неописуемый ужас: «Что Вы наделали! Он будет мстить!» И почти вытолкнула непокорную посетительницу за дверь.

Залитый вечерним освещением город принял Аню в свои объятия. И она моментально забыла смешное происшествие на высокой башне. Беззаботно бродя по улицам, она зашла в ближайшую к ее отелю лавочку, где вчера покупала всякую мелочь. Здесь ее поразил неприятно шум и грубые слова, обращенные к девушке, вырывавшейся из рук мужчин. Они обвиняли ее в краже каких-то лент. Услыхав отрывочные русские слова, Аня вдруг узнала в «уличенной» свою служанку Дуняшу, безукоризненно честную. Гнев охватив Аню. Растолкав зевак, она кинулась в толпу со словами: «Оставьте ее, она не воровка!» Аня была одета скромно, и разъяренный хозяин лавки, не разобравшись, принял ее за сообщницу воровки и указал полицейскому, явившемуся на шум и беспорядок, на обеих. Почувствовав себя в тисках, Аня с возмущением повернулась к полицейскому и вдруг ... на нее глянули злобно-насмешливые глаза химеры. Она вскрикнула, в глазах потемнело ...

Очнулась она в комнате, окруженная смущенными, доброжелательно на нее смотрящими людьми. Хозяин, разобравшись в деле, извиняясь, протягивал ей удостоверение студентки Сорбоны. У дверей смущенно переступал с ноги на ногу полицейский. Он ей совсем не показался похожим на давешнюю химеру (недоразумение возникло потому, что Дуняша зашла в лавку купить не хвативших пол-аршина лент и взяла с собой рулон, купленный вчера в качестве образца, чтобы не ошибиться в цвете. Ее обвинили в краже этого рулона).

«Вот какими чувствительными были девушки на рубеже веков», ¬подумала я с невольным удивлением, так как знала Анну Семеновну стойкой, выдержанной и смелой в ее 75 лет. Жизнь закаляет.

ВСЕМ ДОРОГИМ ДРУЗЬЯМ и ДОРОГИМ ЧИТАТЕЛЯМ!

Готовится к выпуску очень маленьким авторским тиражом небольшая
книжечка с детскими стихами и прелестными иллюстрациями
замечательного художника Сергея Логинова. Благодарна ему
бесконечно за такие чудесные рисунки, которые украсили
эту скромную книжечку.

Поскольку выпуск этой детской книжечки целиком осуществляется
на мои скромные средства, то предлагается подписка на тираж,
с возможностью получить экземпляр этого издания по почте.

Получить более подробную информацию можно, написав сообщение,

в Дневник tanikota

http://www.liveinternet.ru/users/tanikota/blog/

А вот некоторые странички из будущей книжки.

РАССКАЗЫ из сборника "МОЗАИКА ИЗ ПРОШЛОГО"
Журнал "Нева" 1999 г.



МОЗАИКА ИЗ ПРОШЛОГО.

То, что хранит наша память, есть камера обскура, которая делает живым и осязаемым давно ушедшее: людей, наше детство, наши чувства, наших друзей и близких. Воспоминания автора сих заметок дарят и нам, ее читателям, возможность вспомнить и пережить вновь любимое' нами когда-то.


Рассказ К ТЕМЕ " СВЯЗЬ ВРЕМЁН"

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Перешагнем в историческом марше через пятьдесят тяжелейших лет. В 60-е годы этого века мы с мужем бродили по местам моего детства.

Забрели мы - умышленно - и в колхоз, носящий милое моему сердцу название: Боровно. Это было имение Манзей, позднее Волковых-Манзей, доставшееся молодой чете по хитроумному плану Николая Павловича сто с лишним лет тому назад.

С трудом можно было узнать знакомую с 1915 года местность. Парк был уничтожен. А дом стоял ободранный: ни парадной лестницы, вводившей гостей сразу в хоромы на второй этаж, ни просторного балкона, где по вечерам пили чай, любуясь закатом солнца, отражавшегося в озере. Наводила жуть глухая дверь, ведущая изнутри в никуда, - балкон уничтожен.
Дом не манил. Подошли к озеру: вот прогнившие доски, остатки ступеней спускающейся к воде лестницы, от которой озеро заметно отступило, - а когда-то здесь была пристань с покачивающейся у пирса красавицей-яхтой, вожделенной мечтой всех нас, детей.
Но голод все же заставил войти в дом, на первый этаж, в бывшую людскую, где сейчас расположилась столовка .

- Последний раз я обедала вон там, - указала я наверх. - Там, на
втором этаже, была столовая, уютная ...

Меня перебила подавальщица, принесшая нам заказанный убогий суп: - И никогда там столовой, гражданка, не было. Я уже 15 лет здесь работаю и живу поблизости. Знаю.
Мы рассмеялись. Ну что тут скажешь!


А в заключение, чтобы продолжить связь времен и довести до наших дней, несколько слов.
1999 год. Сидит уютно в кресле старушка 90-летняя (все тот же автор этого рассказа). На коленях - старинный альбом, она с улыбкой рассматривает фотографии начала ХХ века, на удивление четкие и не пожелтевшие. Прелестный парк! На скамейке возле флигеля, утопающего в кустах сирени, молодой человек в непринужденной позе. Это внук той, которая в далекие времена вытанцовывала СВОЮ счастливую судьбу, пленяя гвардейского офицера Николая Манзея.

РАССКАЗЫ из сборника "МОЗАИКА ИЗ ПРОШЛОГО"
Журнал "Нева" 1999 г.


МОЗАИКА ИЗ ПРОШЛОГО.

То, что хранит наша память, есть камера обскура, которая делает живым и осязаемым давно ушедшее: людей, наше детство, наши чувства, наших друзей и близких. Воспоминания автора сих заметок дарят и нам, ее читателям, возможность вспомнить и пережить вновь любимое' нами когда-¬то.


Рассказ К ТЕМЕ " СВЯЗЬ ВРЕМЁН"

Было это в правление императора Николая 1. В один департамент Петербурга поступило дело. «Да, составлять завещание нужно осторожно, разумея, что все мы под Богом ходим», - сказал, почесывая затылок, столоначальник, прочитав бумагу, поступившую от тверского губернатора. Что же содержало сие удивительное заявление, поставившее в тупик сперва губернатора, а затем и столоначальника департамента? В нем довольно пространно излагалась нижеследующая щекотливая ситуация за подписью «вдовы упокоенного статского советника, помещика П.». К заявлению губернатор присовокупил, что «в практике с таким делом не встречался и решить его в затруднении». А дело заключалось вот в чем.

Помещик П., весьма состоятельный человек, получивший за заслуги еще при покойном императоре обширные земли, да и в приданое за женой немалые имения в разных губерниях, был обеспокоен мыслью о благополучии своих многочисленных дочерей (иx было шесть). Бог не дал почтенной чете сыновей, которые явились бы законными наследниками поместий без всяких забот и волокит. Иное - с дочерьми: тут следует составить завещание о введении дочерей во владение землями. Этим и занялся наш заботливый отец и вполне, как он полагал, своевременно; любя дочерей, и будучи еще полон сил.
Помещик был рачительным хозяином, дело управления поместьями его увлекало. Переезжать с места на место, то в одно имение, то в другое, присмотреть, как справляются в его отсутствие управляющие, он любил и невольно задумывался, как его дочери, получив поместья после его смерти, будут ими распоряжаться. Неумелые женские руки сгубят все его труды, приведут имения в негодность. «Нет, негоже дочерей допустить до хозяйствования. Пусть сперва выйдут замуж, конечно, по моему выбору, за достойного человека, не ветрогона, тогда и передам им мои хозяйства». И вот составил он завещание, в коем указывалось, что по его смерти быть введены во владение имениями (перечислено, которой дочери какое) его волею допускаются лишь дочери, вышедшие замуж. А пока все владения в его руках, умелых и рассудительных, и он, не спеша, так же разумно будет подбирать дочерям солидных женихов.
А случилось неожиданное. Нам неизвестно, при каких обстоятельствах, но скоропостижная смерть помещика П. сбила все планы и лишила дочерей в девичестве возможности стать хозяйками имений. Завещание - закон.

Бедная мать семейства, и без того убитая своим ранним вдовьим положением, понесла и горе утраты ее дочерьми наследственного имущества. Столоначальник, как и губернатор, сочувствовал вдове, хотел бы ей помочь, но как быть? Как обойти закон наследства? Нет выхода. Лежит и лежит это дело в департаменте, и ни с места.
А время идет, вдова торопит, мечется бедняжка. «Дочерей по миру пустить, при таком-то богатстве! Нет! Не допущу, на все решусь - к царю!» Только он сладит судьбу ее дочерей!"
И представьте, царя заинтересовал этот пикантный случаи. Здесь можно развлечься и молодежь повеселить. Царь решил вопрос просто: дал приказ устраивать придворные балы, на которые приглашать только холостых молодых людей, в основном гвардейских офицеров - пусть, мол, женятся, меньше будут по вольнодумным странам болтаться. А среди приглашаемых девиц, ограниченных по числу, - шесть дочерей покойного помещика. Балы устраивать до тех пор, пока все дочери не будут разобраны. Кавалерам намекнуть на возможность приобретения за невестами хорошего приданого.
Все ли дочери были разобраны, мы не знаем, но нам известно, что именно таким путем решилась судьба хозяйки одного прелестного имения.


На живописном озере под Вышним Волочком (полустанок «Академическая» той же дороги) раскинулось большое поместье под названием Боровно с дивным парком и обширными угодьями.
Вспоминается 1915 год, поздняя осень. Отзвуки войны не достигают этого чудного уголка земли и не нарушают здешнего покоя и тишины.



В деревянном доме (постройки конца ХVIП века), где роскошь искусно сочетается с уютом - особенность русских поместий, - лакеи уже вносят в столовую зажженные лампы. Вот собираются домочадцы, и внук бережно усаживает свою бабушку в кресло. Входят дети, набегавшись в саду, и худенькая девочка (будущий автор этих строк) робко приседает перед ней вослед за сестрой в глубоком реверансе: это главное лицо в доме. Девочка всматривается в приветливое лицo старушки и узнает по глазам, таким еще живым, по милой улыбке ту даму, которая изображена на большом портрете на стене в столовой на даче: прелестную молодую особу в бальном платье с букетиком у корсажа, улыбающуюся точно так же, как эта старушка. Боже мой! Да это же она! Одна из шести дочерей помещика П., автора неудачного завещания.
Как она хороша на портрете! Немудрено, что она (мама рассказывала) первая из сестер вышла замуж, приглянувшись гвардейскому офицеру на придворном балу (его портрет тут же рядом на стене).

Как это было давно! Еще при Николае I !

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е. 

свободный перевод  стихов      ВИЛЬГЕЛЬМА  БУША

(выборочно  для детей)

П Р О К А З А     Ч Е Т В Ё Р Т А Я.

***

***

***

***

***

***

***

 

 

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е. 

свободный перевод  стихов      ВИЛЬГЕЛЬМА  БУША

(выборочно  для детей)

***

***

***

***

***

***

***

***

***

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е     С Л Е Д У Е Т.

 

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е. 

ПРОКАЗА ТРЕТЬЯ

свободный перевод  стихов      ВИЛЬГЕЛЬМА  БУША

(выборочно  для детей)

***

***

***

***

***

***

***

 

 

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е. 

свободный перевод  стихов      ВИЛЬГЕЛЬМА  БУША

(выборочно  для детей)

***

***

***

***

***

***

***

***

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е     С Л Е Д У Е Т.

 

 

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е. 

свободный перевод  стихов      ВИЛЬГЕЛЬМА  БУША

(выборочно  для детей)

***

***

 

***

***

 

***

***

 

***

 

***

  

 

Юмор - это то, что помогает в нашей жизни иногда лучше всякого лекарства.

 

Вильгельм Буш (1832-1908) по праву считается родоначальником комикса как литературного жанра. В себе он объединил талант не только поэта, но и художника-авангардиста. 15 апреля исполняется 175 лет со дня его рождения.

 

Предлагаю моим читателям свободный перевод  стихов  Вильгельма Буша

(выборочно для детей).

Иллюстрации Вильгельма Буша.

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

***

 

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Обожая своей нежной душой (так несообразной с его грубой внешностью) «маленькую барышню», как он называл дочь капитана, он вздумал раз доставить ей удовольствие и явился из отпуска с живым медвежонком. Отец семейства, балуя свою дочь и понимая, что это ее развлечет, разрешил держать медвежонка в комнатке Шевченки и лишь при нем позволял изредка показывать забавного зверька ребенку. Но однажды случилось так, что Шевченко недостаточно плотно закрыл дверь своей каморки. В доме как раз в тот день ожидали гостей, стол был накрыт к приему, уставлен яствами, вином и пр. Мишка, влекомый, видно, лакомым запахом, вмиг пустился в столовую и, преследуемый обезумевшей от ужаса прислуги, ухватился за скатерть. Следует ли говорить, что через минуту он барахтался под белоснежной скатертью и всем, что посыпалось на него и разбилось. На следующий день зверек был предан остракизму. Шевченко и девочка тихо плакали каждый в своей комнатке, потеряв друга. А при встрече со слезами бросились друг другу в объятия...

А через много-много лет, когда не было ни капитана, ни кронштадтской квартиры, а по Бабушкиному скромному провинциальному дому бегали внуки, последним разрешалось (как и многое другое) разбирать и любоваться поздравительными открытками к Рождеству, Новому году и Пасхе. И из всех открыток, помнится, нам с братом больше всего нравилась одна, посылаемая всегда к нужному времени. Яркая, осыпанная блестками с избыточными украшениями, что взрослыми расценивалось как «вульгарная», но — с улыбкой — «трогательная».

На обороте неизменное обращение: «Бонжур, Ваше Сиятельство!» Середина нас не интересовала, искали забавный конец: «Целую Вашу виноградную кисть». И витиеватая подпись: «Ваш Шевченко».

Так как середина послания не читалась, я ничего не знаю о судьбе этого трогательного человека после отбытия его из дома в Кронштадте, связанное, конечно, со смертью Дедушки (капитана Бойль).

Обаяние Бабушки, ее легкий нрав и мудрость привлекали людей не только ее круга, но и из простонародья. Из них и составился круг ее домашних помощников. Войдя незаметно в состав семьи, они готовы были служить ей до гробовой доски, и служили, в последние годы своей жизни без всякой денежной оплаты их нелегкого труда. Да даже отслужившие в ее доме и покинувшие его в связи с изменением житейских обстоятельств Бабушку не забывали.

Например, матрос Шевченко (о нём написано в "Повести о Шурочке"), который стал вестовым Дедушки, капитана 1-го ранга, еще в молодости. Продолжать службу на корабле(а Дед командовал ещё парусником) Шевченко, к своему большому огорчению, не мог, потеряв, будучи матросом, два пальца правой руки. Видя его искреннее отчаяние, капитан корабля взял его себе вестовым. И не пожалел о том, так как служил ему вестовой неустанно, прилежно и добросовестно. О нём мне известно лишь из рассказов Мамы и Бабушки.

Это был громадный детина, на полголовы выше своего высокого во всех отношениях: и в чине, и в росте — начальника. Он заходил иногда, особенно когда родителей не было дома, в детскую как-то боком, стесняясь своего огромного роста и некоторой неуклюжести, робея перед маленькой хрупкой девочкой (моей мамой), и с боязнью протягивал ей свою левую руку, предварительно вытерев ее о штаны. Девочка, видя его ласковые, смеющиеся глаза, охотно вкладывала свою маленькую ручку в его огромную длань, и он, чуть ли не сложившись пополам, осторожно прикладывался к ней, как к иконе.
Глаза его увлажнялись от умиления, особенно тогда, когда он, к неудовольствию няни, был, что называется, под мухой. Эта его слабость вызывала не только нянино неудовольствие, но и гнев строгого, не прощающего никаких слабостей, начальника. Наказание следовало мгновенно: «Шевченко, дыхни!» — приказывал капитан. Шевченко широко открывал рот и, демонстрируя могучесть своих легких, втягивал в себя воздух, затем закрывал рот и медленно начинал краснеть, удерживая выдох. Дед ждал. Наконец, когда неудержимый поток воздуха, насыщенного винными парами, обдавал его, отшатывался, и грозное: «На гауптвахту!» — было неизбежным и очень покорно принимаемым следствием допроса.

Теперь заботой Бабушки становилось выгородить вестового из-под ареста, что и следовало в скором времени, так как в доме без Шевченко обойтись было трудно: он все мог, был мастер на все руки, несмотря на их ущербность.

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

И все же это событие оставило след в Вавочкиной психике. Соседи по
кухне в Ленинграде стали замечать и, конечно, доносить Маме о промахах Вавы. И что самое губительное - делали ей замечания, что увеличивало её горестное настроение.

Дело кончилось вызовом психиатра и его пагубным решением - психиатрическая больница! Нас это потрясло, но промахи участились: путала на кухне посуду, разбила чужую чашку и,наконец, забывала закрыть на ключ дверь, уходя. И вот мне, самой любящей и плаксивой, поручено отвезти ее в психушку. Долго мы тянули, стараясь по возможности заменить ее на кухне - настойчивость соседей увеличивалась. Меня врач утешал, дескать, "временно". Свезла, стараясь удержать неизбежные слезы...



Навещаю каждую неделю - работа в Университете отвлекает, но посещения действуют губительно на моё и, пожалуй, на её состояние, и поведение её сожителей по камере ужасно… А она молчит или бормочет кажущиеся ей происшествия: "Настенька упала в яму… Лешу арестовали".. и другие небылицы.... Дома меня отговаривают её посещать…
И наконец, я просыпаюсь с криком: «Мамочка звони в больницу, Вава умерла!!» Так оно и было…

Теперь сопоставляю это мое прозрение с Дядиным поведением в Москве (о чем рассказано в статье о Дядике - о его сне через год во время войны…).
Хоронили Вавочку мы все её воспитанники торжественно: Мама, Шура. Леша и я, неутешно ревущая. Бабушка в отъезде - у младшей дочери.
Наступила весна перед объявлением войны… Она умерла за полгода до войны 41 года, а значит за год до смерти Бабушки и Мамы.
Она служила нашему дому 50 с лишним лет.

Вавочка – светлое, но и самое больное место в памяти моего сердца…

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Деятельность Вавочки в нашей семье была разнообразной. И всё тяжелое, позднейшее с нашей семьей пережила и она. Роль кухарки в коммунальной квартире была ей, застенчивой с чужими, тяжела. Походам за покупками в советские магазины обучила ее уже моя Мама, уж не говоря, как тяжел был сон в проходном. коридоре (хоть и за ширмой). И вот катастрофа.

Вскоре после замужества старшей моей сестры (3О-е годы) брат Алексей заявляет свое естественное желание жениться.
Избранная одобрена, но нам приходиться потесниться:из трех комнат выделить полторы, - таково требование ужасно смущенного этим брата. Мы с Мамой согласны,
но предстоит грандиозная перестройка - дележ большой средней комнаты. Средства
у Лёши есть - он идет на всё, заработок у главного инженера хорош... Но канитель!
Мама уезжает на летние заработки с детьми (её учениками)на дачу, зовёт в помощники меня. Я соглашаюсь...



Но Вавочка?! Как она остается ответственной за всю разрушашаемую квартиру?! Как мы с Мамой на это пошли, оставив бедную Ваву одну?! Обе мучались потом, пост фактум..
Ремонт сделан хорошо и быстро… Леша доволен, без конца благодарит.
А мы решаем Вавочку отправить на отдых в деревню к родным, Прекрасно!!
Радуюсь я затее, но разочарована реакцией Вавы - она принимает зто без
энтузиазма... «Почему?! Вавочка, там же деревня, твои родные! Как тебя там
любят и ждут!" Молчит, но радости в лице нет. "Подумаю." - "Устала она, приедет
к своим - обрадуется и отдохнет" - мамины слова. Я её одеваю в новое платье, собираю вещи и какие-то подарки её родным. Шлём телеграмму: "Встречайте число
такое-то, № - вагона". Всё в порядке… Провожаю, А она грустная… Почему?
Предчувствие свойственно именно таким людям…

Деревня недалеко от Вышнего Волочка. Поезд приходит на станцию (не помню
названия), вечером. Время летнее,- ее встретят, я списалась. И что же?
Поезд подходит, (мало, кто выходит здесь), но сосед по вагону вышел, помог
Ваве слезть. Встречающих нет. "Ничего, посидите на чемоданчике, сейчас
придут." Ушел. Еще одна женщина с девочкой. Тоже ушла. Вавочка ждет… Поезда мчат мимо без остановки.. Ждет, часов нет, ждёт… ждёт… Вот темно уже, неуютно…

Так она просидела всю ночь! Утром к ней подошел проходчик, спросил к
кому приехала и, к счастью, оказался знакомым ее родных - по доброте проводил
её до дома.. Там с криками взволнованной встречи, её приняли, с возмущением
в адрес почтальона, но и с лаской к ней. Постепенно она успокоилась.
Ведь ей было уже за 70 лет…

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

И если я могу назвать свое детство счастливым, даже золотым, то золотила
его в первую очередь ВАВОЧКА. К ней можно было обращаться со всеми
горестями и радостями. Вот только жаловаться на мамину строгость было нельзя.
Тут я натыкалась на каменную стену: "Раз Мама сказала, так надо. Всё!»
Способная и любознательная, Вава быстро научилась читать. Часто: "Дай что-нибудь почитать. Только "реденькое", т.е. с диалогом – сплошной текст с описанием чего-либо ей был труден и скучен. Любила «Бежин луг» и сказки Пушкина, но не всё – отвергала жестокое.

Она так вжилась в интересы нашей семьи, что, побывав в деревне у родных, приехала оттуда раньше отпущенного времени и недовольная: "Не знаю, что с ними говорить и ихнего уже не понимаю." А сама по деревне скучала, думаю, больше по природе. Но зато так наслаждалась с нами на даче! Тут она была по-настоящему счастлива и говорила: «Как хорошо» и с вами, и в деревне». Собирать грибы, ягоды – её стихия.

Дедушка (через много лет после смерти Платона Романовича Бойля, уже второй Бабушкин муж - Нил Сергеевич Путятин) однажды поддразнил её: "Не так уж много принесла. Вот подожди. Покажу, как я собирать умею». Отправился с корзиной в лес. Вернулся, наверно, через полчаса с полной корзиной: "Вот смотри!!" Вава ахнула! А Дедушка нам рассказал, что перекупил грибы у мальчонки.
Я тотчас донесла это до кухни, где все ахали над корзиной, а потом смеялись.

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е


Но вот наступила серьезная тревога, уже во времена, когда её питомица
выросла и поступила в Смольный институт. Вдруг пришла ужасная весть, что
в Смольном свирепствовует смертельная болезнь – скарлатина. Причем в смертную камеру изолированы уже три безнадежно больных, в том числе Наташа Бойль,
Отец в ужасе бросился с трагической вестью к отцу Иоанну.

И вот чудо: Батюшка требует, чтобы его тотчас свезли в Смольный. Это отцу ничего не стоит. Батюшку повели в смертную камеру, где он оставался долго с молитвой возле обреченной на смерть… И что же, Наташа Бойль была единственная из трех спасена (по молитве отца Иоанна Кронштадтского).

Роль няни Вава выполняла отлично. И всё же мысль уйти в монастырь не покидала ее.
Вернулась она к ней позднее, когда ее первая питомица (моя Мама) вышла счастливо замуж и через лет имела уже ТРОИХ детей - новых питомцев Вавы. Но тут опять вмешательство судьбы - на сей раз трагедия нашей молодой семьи, Скоропостижно за три недели схватки с коварной болезнью (туберкулез) сгорел и скончался мой отец.
Перед смертью, уже лишившись речи, он знаками позвал к себе Маму и Ваву и со смертельной мольбой в глазах соединил их руки … И он не ошибся: 27-ми летняя вдова приобрела на всю тяжелую жизнь помощника-друга.

Будущая няня двух поколений нашей семьи появилась впервые в бытность Маминого детства в Кронштадте, где служил глава семьи, ее отец, капитан I ранга Платон Романович Бойль, часто пускаясь в дальние плавания.
Кухней дома заправляла удачно её старшая сестра Аннушка. Она и позвала свою младшую сестру погостить в уютном доме, стараясь отвлечь ее от тягостных мыслей, связанных с трагическими для девушки событиями последних лет.

Частная жизнь Наталии (так звали сестру) в деревне сложилась трагически. Суженый, которого она очень полюбила, утонул, спасая в водовороте коварной реки мальчика. Его он спас, а самого затянуло в омут.
Долго Наталья, по ее словам «ни на кого не глядела». Многие донимали ее своим сватовством, но она всех отвергала. Наконец ей приглянулся один хороший человек. И опять несчастный случай. Работая проходчиком на железной дороге, он как-то темным вечером попал под «машину» - так называли поезд.
Какой-то рок преследовал бедняжку! И задумала она стать «Христовой невестой» - уйти в монастырь. С детства наслышана была об Иоанне Кронштадтском, решила у него просить благословения, затем и приехала к сестре в Кронштадт.

Это «было как раз время, когда кормилица при маленькой дочке капитана
закончила свою службу, и в семье искали няню, уже постоянную. Об этом хлопотали в Петербурге сестры капитана, придирчиво выбирая для дома брата достойную женщину, имеющую опыт няни.
Каково же было удивление капитана, когда его жена заявила, что
собирается взять для дочери молодую «очень славную», неграмотную (без опыта
работы с детьми), но "очень понравившуюся девушку. «Поговори с ней, ты
сразу увидишь, что это то, что нам нужно». Подивившись этому выбору, муж
потолковал с прибывшей, расспросил ее и сам неожиданно для себя признался,
что интуиция, пожалуй, подсказала жене правильное решение. Предложили
Наталье (так ее звали) остаться у них няней. Наталья, уже очарованная
хозяевами и еще больше девочкой, потянувшейся к ней, но робея отказаться
от задуманного, сказала: «Как Батюшка велит».
А сестра Аннушка(кухарка) наседала: «В монастырь всегда уйти успеешь. Здесь будешь ходить в собор на службу отца Иоанна. В монастыре такой службы не увидишь»



Решающее слово за Батюшкой, который часто навещал гостеприимный дом
Бабушки, отдыхая в нем за интересными разговорами с хозяевами от назойливой толпы, преследовавшей его даже на улице. Поговорив с Натальей, Батюшка разглядел в ласковой, покорной девушке ее предназначение - служить самоотверженно людям. «В этом и служение Богу выразиться» - заключил он свои слова. .

Так Наталья приступила к обязанностям няни, прозванной своей первой питомицей (Наташей Бойль) почему-то Вавой (она только начинала говорить). Это имя пристало к няне так, что в дальнейшем никто и не знал её настоящего имени кроме Бабушки и отца Иоанна.

Статья из газеты "Реут" от 11 января 2008 года.


К 100-ЛЕТИЮ А.И. В0ЩИНИНА

ВДВОЕМ В САМОЛЕТЕ.


"В 1942 году в небо блокадного Ленинграда поднялись два самолета. Один - с группой эвакуированных писателей и Анной Ахматовой, следом за ним другой, с двумя пассажирами - на Москву. Ими были крупный ученый Алексей Ильич Вощинин и его супруга Ирина Александровна. В нынешнем году Вощинину исполнилось бы сто лет.
Алексей Ильич в 1928 году окончил Ленинградский институт точной механики, через четыре года - Кораблестроительный институт. После войны защитил докторскую диссертацию, а в 1954 году получил звание профессора.
Когда угроза окружения Москвы миновала, Вощинину с женой, вузовским преподавателем немецкого языка Ириной Александровной, предоставили небольшую квартиру в новом доме в Реутове. Внезапно начавшаяся война не позволила достроить здание. В подъездах лестницами служили временные настилы, о ванной комнате не было и речи. Но в военное лихолетье на неудобства никто не сетовал.
Дом на улице Новой стоит и сегодня и нуждается в капитальном ремонте. Жители считают, что своего рода исторический памятник сносить нельзя. В доме еще живут бывшие ленинградцы, приехавшие в Реутов в блокадном 1942-м.
Профессор, доктор технических наук Алексей Ильич ВОЩИНИН был крупным ученым по теории гидроприводов, занимался их внедрением в производство. По существу, он, один из немногих, если не единственный, занимался теорией гидродинамических приводов и написал 30 научных трудов.
Производимые Московским машиностроительном заводом имени Калинина гидроприводы поставлялись экскаваторным и краностроительным заводам.
Алексей Ильич руководил аспирантурой ВНИИ-стройдормаш, умело организовывал научные исследования.
Работая над докторской диссертацией, Алексей Ильич одновременно предлагал темы начинающим научным сотрудникам. Профессор даже отказывался от авторства при составлении свидетельств на изобретения, разработанные по результатам исследований с его участием. Это был ученый, который все отдавал аспирантам, не требуя ничего взамен.

Сослуживцы и коллеги Алексея Ильича отмечали его высокий профессионализм, интеллигентность и скромность. Все его глубоко уважали".


******************************************************************************





И ещё одна статья.


ПИСЬМА ИЗ БОСТОНА

СУДЬБОНОСНАЯ ВСТРЕЧА

"О том, кем был для сотрудников Алексей Ильич Вощинин, можно судить на моем примере.
Осенью 1946 года я, гвардии старший лейтенант, танкист, был демобилизован из армии.
Я очень волновался, когда по рекомендации руководителя моего дипломного проекта шел на встречу с профессором Вощининым. Но мое волнение быстро прошло, так как Алексей Ильич принял меня радушно как коллегу и предложил работу младшего научного сотрудника.
Я сомневался: вправе ли претендовать на эту должность. Институт я окончил в 1941 году и вскоре был мобилизован. Теоретический багаж за время войны растерял, опыта в инженерной деятельности не имел и в 31 год должен был начинать с нуля.
В ответ на все мои возражения услышал, что мне, выпускнику МВТУ имени Н.Баумана, предстоит работа по избранной специальности.
Доброжелательность и моральная поддержка Алексея Ильича оказались решающими. Я защитил диссертацию. И этому во многом способствовал мой научный руководитель и наставник Алексей Ильич Вощинин.
Встреча с этим человеком стала для меня судьбоносной. Память о нем умрет вместе со мной.
Я и моя супруга считаем, что теперь пришла наша очередь поддерживать вдову учителя Ирину Александровну, оказывая ей наше постоянное внимание, даже из далекой Америки".


Ефим БРАЦЛАВСКИЙ,
старший научный сотрудник,
кандидат технических наук,
ученик Алексея Ильича.
США, г. Бостон

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Вернулся Лёша с множеством новостей в рассказах и вещами, на радость жены. Особенно её радовала машина, от которой он скоро отказался из экономии и по присущей ему застенчивости тревожить шофёра (ведь жили-то за городом). Вот на водителя учится – времени не хватило. Да и не любил он, в отличие от своей жены, обращать на себя внимание. Скромно ездил на работу поездом.

После заграничной поездки его опасения усилились, несмотря на смену в наших правительственных кругах. Тем самым и нервозность Лёши увеличилась. Это заметил и Дядя, хоть и радовался его карьере. Вскоре Лёша защитил докторскую диссертацию. Дядя Петя был на защите и остался очень доволен: «Блестяще защитился! Ручаюсь, что будет академиком».

Увы, увы, увы! Перегрузка его погубила и нервозность не отпускала. Слава Богу, страх перед МВД его оставил, но и это сыграло решающую роль: он стал катастрофически сдавать. Приезжаю в Москву, конечно к Дяде, захожу к Лёше. Он рассказывает мне про свою лыжную прогулку, которая для него стала в последнее время «тренировкой подвижности».

Вот рассказ. Идёт на лыжах в сильный мороз, как обычно, с собакой (привыкла к нему простая дворняжка, очень славная, есть фото с ней). Всё хорошо, лыжи прочно укреплены, с ходу не скинешь. Идёт полем, и вдруг – неожиданная канава, издали не заметил – разогнал, соскользнул и… хлопнулся. Ни встать не может, ни снять укрепление невозможно. Пробует раз, два, уже пять попыток напрасных… И вот чудо: пёсик начинает жалобно скулить, а сам не отходит…. Скулит всё громче и жалобнее…. Вдали показывается человек на лыжах, останавливается, - сначала не видит… Пёсик всё настойчивее, завидя человека… И лыжник понимает катастрофичность положения – быстро подъезжает и помогает Лёше встать (мороз сильный, Лёша одет сравнительно легко). Так собака, плюс человек спасли беднягу, совсем окоченевшего, почти окончательно. Лёшу ошеломила первый раз его слабость и малоподвижность …

Когда я в тревоге его расспросила, он признался, что и без лыж передвигаться стал всё медленнее и медленнее… Обратился к врачу, одному, другому, - ничего не находят. Лечат то одним, то другим – процесс неудержим…. Внешне изменений нет, всё та же красота, но грусть, грусть и полная неподвижность и потеря памяти…



Мы с мужем недоумеваем и даже не доверяем рассказам сестры Шуры, навестившей его в Москве… Наступает необходимость его госпитализировать. «Привезли красавца, румяного…» - слышала жена доклад сестры врачу. Через несколько дней наступила смерть… вскрытие показало опухоль мозга (не знаю, в какой области)…


Он прожил 64 года… Меня так потрясло известие о смерти, что муж испугался. Верить не могла и привыкнуть к мысли тем более. Похоронен он под Москвой…. Больше писать не могу… и похороны не опишу….

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

И вот поездка, время – окончание войны, но бои продолжаются по окраине страны. Их направляют на восток (Балтика ещё, видимо, не допускает или не гарантирует благополучие переезда, а самолёты тогда, конечно, не в ходу). Итак, - из Владивостока, при чем только северными курсами (иначе опасно из-за ещё незаконченных военных действий - это я не знаю почему). А на северном курсе кораблям трудно из-за бесконечных бурь и вообще морских колебаний.
Пришвартовался их корабль в Сан-Франциско. Этот трудный, длительный переход Лёшина группа перенесла «благополучно» - (о чём телеграмма), но Лёшу сняли с корабля с кровавой рвотой на носилках и долго приводили в нормальное и рабочее состояние (об этом узнали по рассказу). Возвращался он уже в хорошую погоду и спокойно через Атлантику. Итак, не отставая от своих предков, - хоть и не моряк, Лёша совершил кругосветное путешествие! Этот корабль затем курсировал в Чёрном море в виде прогулочного судна (забыла название).

О своем пребывании в Америке (и на Севере, и на Юге) он почти нам ничего не рассказывал. Наши встречи были редки: и со мной, и с Шурой, а с вопросами мы к нему не приставали, да и не был он вообще болтлив (английская кровь преобладала). Помню лишь один забавный рассказ.

Первый раз в ресторане. Ещё только кончилась диета после качки, а голодуха российская с убогостью выбора пищи известна. Голова полна тяжёлых дум ответственного работника, к тому же пришлось столкнуться с отличием местного говора – американского, от преподаваемого на Руси английского. Ближе всего, по его словам, был тётушкин язык Марии Васильевны, которую он посещал в Москве. Всё это отвлекло его от задачи заказа блюд в ресторане. Их же группа была, возможно, первой, приехавшей из России, да ещё при окончании нашумевшей войны. (Кстати, об окончании войны в Америке радио сообщало гораздо раньше, чем в России. И при этом с волнением повторяло: «Россия молчит, Россия молчит!»). Словом он заказал, не вникая, да и не зная блюда наугад, ткнув бою пальцем, и тотчас забыв, ЧТО!
Вид его не особенно отличался от обычных посетителей, разве что красота привлекала внимание дам, да и та поблекла в результате трудной поездки. Итак, с удовольствием вкусно поев ( всё убрав с тарелки), ждёт боя. Тот является, с удивлением смотрит на почти подлизанную тарелку и спрашивает: «За что можно получить?» - А Лёша и забыл… Как, разве бой не записал? – Нет! - И тут внимание всех привлечено к новому (теперь поняли) русскому посетителю. Усмехаются… Лёша Смущён. Предлагает заплатить за любое блюдо – «Нельзя», - бой отвечает. Словом – бежит за начальством. Все в помещении смотрят и перешептываются. Скандал! Является шеф кухни с тем же вопросом, - колебание. Наконец шеф вызывает какого–то парня из кухни, дает ему тарелку и требует от него по запаху определить, что гость съел. Тот долго обнюхивает и определяет неуверенно. Лёша, страшно смущенный, расплачивается и уходит. И вдруг его окликает получивший оплату со словами: «Простите, мальчик вспомнил, какое блюдо вы заказали. Получите сдачи» и сует ему переплату пустяковую… Все смеются, и Лёша тоже, чем окрашивает своё лицо – он всем понравился, и общее оживление усилилось разными репликами и шутками.
Растерявшись вначале с неладами языковых отличий, он нашёл француза с той же специальностью (тут выручила Мама), но позднее понял, что так работать не годится. Через полгода самостоятельной работы над языком, отказался от переводчиков и овладел языком полностью!



И всё же, несмотря на невероятную нагрузку и всякие волнения с ошибками подчиненных коллег, он не удержался в летнее время поразвлекаться, конечно теннисом (его страсть)! Приобрел ракетку и начал играть с увлечением. Его противники решили, что это и есть его основная специальность и он «чемпионствует» в России. Особенно, наверно, восхищались дамы. Второе времяпрепровождение – путешествие по стране, которая его заинтересовала (до сих пор его письмо с цветной фотографией водопада, что особенно нас удивило, хранится у меня.)
«На южной части Америки же жарко, как же ты?» - спрашиваю с тревогой за его не богатырское здоровье. Он с улыбкой на мою наивность: «Машина же с рефрижератором!» Для меня это было новостью. Да, нового он много узнал!

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

И вот чудо во время войны, но уже под конец её.

Я, стремясь к Шуре, эвакуировалась за ней в Уфу. Но, приехав поздно осенью, не смогла устроиться в самой Уфе, а лишь за городом и к тому же не по основной моей специальности, словом неудачно. Прошёл год, началась ре-эвакуация многих учреждений и в том числе научного учреждения, в котором работал Лёша. Об этом он известил меня телеграммой, указав срок отбытия и проезда через Уфу. Это было наивно, т.к. в то время поезда шли с задержками и не по расписанию. Узнать срок прибытия в справочном было невозможно. Я же жила поблизости станции железной дороги. Мысленно прикинула время прохождения поезда через эту станцию, которая называлась «ШАКША», я отправилась туда. Надо мной смеялись, ибо даже в Уфе не смогли назвать время прохождения «казённого» (учрежденского) поезда. А я уговорила сестру Шуру, приехавшую меня навестить, взяв с собой Настю (дочь 5 лет) на встречу с Лёшей.


На вопрос начальника станции, когда пройдёт такой-то номер из такого-то города, получила хмурый ответ: «Не известно». Ухожу опечаленной, подхожу к двери и вдруг окрик: «Гражданка, какой номер поезда?» - отвечаю в ответ: «Да он сейчас на станции стоит, задержался перед мостом». Бегу, сломя голову, вдоль поезда и кричу: «Вощинин, мне нужен, руководитель отправки!» - Чудо! – Лёша выпрыгивает и бросается меня обнимать… Бестолково говорим: вопросы, краткие ответы…. и поезд трогается. Лёша прыгает на ходу… и машет, машет платком. А я сквозь слёзы радости и недоумения, стою и не реагирую на окрик сестры… В письме, полученном от Лёши позднее, читаю: «Это Мама нас соединила…» - эти главные слова ещё сильнее сблизили нас.

Лёшино учреждение не вернулось в разбомбленный Ленинград, а направилось в Москву. Я же по вызову неизменно опекающей меня Ольги Конрадовны Самариной бежала из проклятой Шакши в Киров, где вернулась к своей специальности и в конце концов отъелась пайком ВМА(по дороге была арестована, но всё кончилось благополучно. Это описано в рассказах: «Мозаика из прошлого»).

Итак, мы разлучены, но не таким большим расстоянием. Посещая моего Дядю Петю во время отпусков, бываю у Лёши, которому дали квартиру не в Москве, а за городом. Казалось бы столько заслуг! Что такое? – нас это удивляет, а выяснилось следующее.
Его вызвали в определённый отдел учреждения и предложили вступить в партию, мол, сколько заслуг! Обещали при этом прекрасную квартиру в Москве и машину с шофёром, - Лёша отказался… Как он мотивировал, - не знаю… Вышел из учреждения, почти шатаясь, вспоминая, что его дядю за отказ от вступления в партию (конечно, мотивировка была иная и лживая) арестовали и расстреляли. Так, помня об угрозе, он и продолжал работать с тем же рвением, но более уверенно уже после окончания войны и смерти Сталина. И вдруг неожиданно: «О, Чудо!» – ему предлагают командировку в Америку в должности руководителя группой инженеров. Сначала он почти отказывается из-за незнания английского. Но, уговорили, дав определённый сок. Началась у Лёши чехарда: должность та же, ответственная и плюс языковая нагрузка, конечно оплачиваемая учреждением: денно и нощно, без отдыха и срока! Ведь мне - то известно, что срок активного владения языком требует пяти лет его изучения! А тут – максимум 2 года! И всё таки он это одолел! В просьбе ехать с женой отказано…

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Наступила война сорок первого года. Мы все, как родственники сестры, работавшей в Эрмитаже, были любезно приняты директором Орбели в эрмитажное бомбоубежище. Из-за обширных размеров подвальных помещений контакта между нами не установилось. Мама, всё же следившая за Лёшей, заметя его голодающий вид, с волнением мне рассказала, что и здесь Лёша проявил свою рабочую активность: он изучил немецкие бомбы, атаковавшие усердно Ленинград и изобрёл способ их обезвреживать. Конечно, доложил в соответствующее военное учреждение… и что же? – его стали посылать ночью на эту страшную работу. И вот к Эрмитажу время от времени подают Лёше машину, и он уезжает на смертельную деятельность - обезвреживать (разминировать) упавшую где-то бомбу. Однажды он рассказал мне, что, подъехав как-то по указанному адресу, все сопровождающие его вояки убежали, как всегда, прятаться подальше, а он один подошёл к упавшей бомбе и разминировал её. В другой раз, мина, по указанию счётчика, должна была взорваться через 5 минут после его поспешной работы... Вот героический, смелый подвиг Лёши, о котором, кроме нас никто не знал. Всё секретилось тогда и после. Могу лишь высказать своё предположение, что эта Лёшина заслуга, по-видимому, определила его дальнейшее рискованное поведение. О чём ниже.

Моя тревога о нём усилилась, когда я случайно встретила его в бомбоубежище и, заметя его осунувшееся лицо, спросила о самочувствии, на что он ответил, нахмурясь: «Голова, что-то покруживается» (первая его мне искренняя жалоба). И что же я впоследствии узнаю от Ирины: опекающее его учреждение взволновалось и предложило им эвакуироваться (конечно, поздно). И что же? – опять Лёша в своём репертуаре: узнав, что одна из женщин с ребёнком ждёт своей очереди на готовящийся к эвакуации самолёт (очередь подходит, и вдруг её останавливают и предлагают место Лёше с Ириной), Лёша отказывается в пользу этой голодающей матери с ребёнком. Могу представить реакцию Ирины … Маме это не было рассказано. Они все же отбыли на следующий день. Лёша заслужил этим поступком спасения от губительной неотвратимой участи…
Правда, эвакуация протекала для Лёши не так благополучно из-за обычной его рассеянности. Он где-то отстал от поезда и догонял его целые сутки. Об этом тоже рассказ уже пост фактум. Мы надолго расстались…

Фотографии Екатерина_Вощинина : Екатерина Ильинична

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

И вот на курсах я сблизилась с весёлой девушкой(обе мы жили на ул.Чайковского), что сыграло невольно решающую роль в Лешиной жизни – она ему приглянулась. Это было первое и единственное его увлечение – на всю жизнь. Для меня это было неожиданно, но вышло так, что моя роль в их сближении была невольная, однако не скажу,чтобы в семье это всех обрадовало, особенно Маму.
Что она пошла на курсы иностранных языков – не удивительно, т.к. после окончания школы Аннешуле, усовершенствование языка было естественным путем, указавшим ей пожизненную преподавательскую деятельность. Дом профессора (мужа её тёти) как – будто охотно принимал его почти ежедневные визиты. Я видела, что Алёша увлечен, но мне не говорил, и пока всё шло по–прежнему.

И вот вдруг, как снег на голову, Лёша объявляет Маме, что он просит разрешения большую (среднюю при том) комнату разделить, т.к. он жениться и хочет обменять свою плюс половину разделённой большой комнаты на одну большую в коммунальной квартире. Мама ошеломлена… Вид у Лёши, по-видимому, и слова его просьбы выражали такое непреклонное решение, а просьба равна заявлению требования «иначе конец его жизни», что Мама сдалась… и объявила нам, что иначе поступить не могла…
К счастью Шура как раз тоже выходила замуж, и эта новость её мало интересовала (Лёша, видимо это учёл), а я растерялась… чувствовала одно – Лёша уходит уже бесповоротно из семьи и отшатнулся от меня совсем… Рассердилась – нет как ни странно, мне его стало жаль (?!)… И не зря… Был ли он счастлив - не знаю. Одно было ясно – Мама его жену не приняла, и это уже было для Лёши огорчительно.

Всё это – интимные дела… Надеюсь, да и по наблюдениям теперь мне кажется, что это не было главным(хотя и горячо выражаемым),в его жизни. Основным представлялось ему, по-моему, деятельность, работа и наука, которые стали его основной жизненной задачей… И это вощининская черта: перешедшая от родных, из коих знала по карьере отца, увы, лишь по фактам его биографии (скончался он, когда мне было 3 года) и по личным воспоминаниям о его братьях – дяде Пети и дяде Дани ( последнего тоже, увы, по биографии и рассказам родных). И, конечно, результат строгого воспитания моей матери, т.к. для неё воспитание становилось задачей, равной служебным обязанностям.

Итак - деловая часть его жизни, которую живя с ним в разных городах (Лёшина семья - в Москве, я – в Ленинграде), знаю не последовательно.
По окончании реального училища, Леша был устроен дядей на Балтийский завод. Поработав там определенное время (иначе Анкета ходу в ВУЗ не давала), он поступил(опять благодаря лишь одному из дядей), и закончил последовательно два ВУЗа - оба технические. Затем он продолжал работать на том же заводе уже инженером очень увлеченно. Изобрёл какую–то землечерпальную машину и приспособил её на судне, испытания которой проводились на северных ледяных морях – первое его плавание. Вернулся на Балтийский завод, где также опять работал инженером. И потом ещё где–то до войны.

П Р О Д О Л Ж Е Н И Е.

Однако все понимали, что так жизнь продолжаться не могла. Старших тянуло прочь из Волочка. Куда? – Конечно, обратно в Петербург-Петроград-Ленинград.
Началась переписка с родными и друзьями: и Мамиными и Бабушкиными. Друзей, да и родных, оказалось достаточно, с которыми, особенно у Бабушки, переписка не прекращалась.
Кто же там из родных? – Дяди Эмме (две семьи) и Мазуровы. А кто друзья? У мамы сохранялась письменная связь с бывшими «смолянками», которые не покидали Петербурга-Ленинграда и, благодаря знанию языков, благополучно (пока) существовали. И все откликнулись! И все потянули нас туда! Прочь из Волочка!

Явилась возможность обменять нашу квартиру на три комнаты в коммунальной квартире. И Мама проявила смелость, отправив своих старших детей: Шуру и Лёшу – вперёд одних, к родным. Да и их смелость – пуститься в поездку к ещё незнакомым людям, в стольный город, одним! (Правда, в дороге проявилась Лёшина рассеянность: ночью у него украли его новое пальто. Прозевал, проспал!)
Мама осталась оформлять обмен квартир, но, завершив этот процесс, двинулась и сама, поручив меня друзьям в Волочке. Няня отправилась повидать родных в деревню.
А Бабушка, уже оставшись окончательно без всякой площади(!), поселилась у своей младшей дочери, вышедшей замуж за бывшего правоведа, удравшего из голодного преследовавшего ему подобных ,Ленинграда, обретя новую специальность. Мысль объединиться с нами – естественно не покинула Бабушку. Так договорились.
Где и как поселились мои сестра и брат в чужом городе – не помню. Знаю, что Лёша - у дяди Лёни Эмме – корабела, занимавшего руководящую роль на Балтийском заводе, куда он пристроил Лёшу впоследствии чертёжником. Существовали оба частными уроками, ну и с помощью Мамы. По рассказам Шуры, не очень сытно – ждали приезда Мамы, которая и не задержалась в Волочке.

Мечты Лёши были направлены, конечно, на продолжение учёбы в ВУЗе, что, по анкете не осуществилось. Но, к счастью, атмосфера завода, которая его ничуть не испугала, а наоборот (по его словам) прельщала, к моему удивлению, сосредоточила все его помыслы на служение в этой области. Здесь он и отработал то количество лет, которое ему дало возможность поступить в ВУЗы. Первый, не слишком удачный по специальности, – Институт механики и оптики. Затем он закончил экстерном и Политехнический, сблизившись со славным студентом этого института Павлом Тучковым.
Кстати, братья Тучковы включились охотно в нашу компанию, увлеченную шарадами, руководимымой, несмотря на занятость, всё ещё Лёшей. Здесь опять укрепилась связь с Лёшей в области нашего «артистизма».
Шарады были подхвачены с увлечением и Павлом Тучковым, а с приездом Бабушки пошли и новые танцы – танго и фокстрот, благодаря нашей славной учительнице французского языка, которая, уезжая в эмиграцию, подарила нам рояль (наш был в Волочке продан).
Кто же обеспечил нам весёлое существование? – сначала Мама частными уроками, а затем и мы стали работоспособными:Лёша – закончив два ВУЗа, Шура – ИИИ (Институт истории искусства) и я – курсы иностранных языков.

П р о д о л ж е н и е.

Вся семья ложится на плечи Мамы, зарабатывающей отныне (и до последних дней жизни) частными уроками. Бабушка делает попытки ей подражать, но неудачно – не та область, в которой она преуспевала, (она была начальницей гимназии).
И тут включается в помощники Лёша, почувствовав себя впервые мужчиной в семье. Он, уже и раньше помогавший отстающим соученикам, решил испытать себя на мамином поприще, тем более, что частные уроки стали происходить на наших глазах. Окрепший в математике и уже перешагнувший через класс, он приобрёл большую смелость, и поэтому, рекомендуемый учителями, стал давать частные уроки. И теперь мне ясно, что это дало ему больше престижности и в семье, и среди знакомой молодёжи и, по-видимому, среди соучеников последнего класса. Реальное училище он закончил блестяще. Теперь его мечты о ВУЗе и, конечно, с техническим уклоном.
Прежний детский контакт перерастает у меня в чувство всё большего и большего к нему уважения, видя и мамино поощрение его увлеченности уже почти наукой, хотя для неё и далёкой ( ведь она когда – то мечтала для него о Лицее).
Тем не менее, Лёша не покидал наше, скорее уже сестринское общество, которое Мама собирала дома, боясь, как думаю теперь, чтобы компания не ушла из–под её контроля.
Это становление Лёшиного направления к науке технической, неизменного до конца его дней, не выработало в нём какой-то сухости, оторванности от весёлой компании. Во-первых, он с увлечением занимался музыкой, продолжая свои уроки у Валентины Артуровны- единственной учительницы в Волочке. Кроме того, она занялся под чьим-то влиянием мандолиной и, подбирая Мамины романсы, нашёл себе сочувствовавшего товарища (Вова Гасплер), с которым они неплохо исполняли вдвоём несложные песенки. Некоторые и я могла аккомпанировать им на рояле. Поощряемые Мамой, мы устраивали сборища, где после неотступных, всеми любимых шарад, на которых Лёша особенно блистал, звучала и своеобразная музыкальная часть.
В этих вечерах с удовольствием участвовала и Бабушка, играя любые танцы на рояле. Это собирало и былое взрослое общество, что поддерживало настроение в доме после пережитой катастрофы.