Вряд ли этот город когда-нибудь спал, тем более по пятницам. Ночная мгла давно опустилась на его просторы, спрятав дым, копоть, людей, дома и машины. Остались только огни. Но именно в них, казалось, и есть настоящая жизнь мегаполиса. Огни были и слева и справа, и далеко впереди за шоссе, напоминавшего реку из светлячков. Слабый ветер изредка доносил пресный запах с отстойников, что были неподалёку. Где-то за домами гуляла большая компания с музыкой, смехом и криками.
Мы сидели на крыше Дома культуры втроем. Одни, смотревшие вниз на пустоту асфальтовых параллелей. Мы молчали уже минут десять, просто сидели и ждали. А в небе над нами, несмотря на обилие туч, делавших ночное небо по-настоящему жутким, зажглась падающая звезда. Она промчалась по небесной мгле, оставив после себя еле заметный след, но и он скоро исчез.
- Я сегодня снова посралась с родичами, - произнесла Ира, не отрывая взгляда от точки внизу на земле, представлявшей интерес лишь для неё одной.
- Из-за художественного? – спросил Дэн.
- Да. Как всегда, - Ира задумалась, а затем добавила – Лучше бы я переехала к Кристинке.
- Мне кажется, ты специально ищешь повод для ссоры дома, чтобы проводить как можно больше времени с Кристинкой. Ну, с учетом того, что я тебя хорошо знаю, а также видел, что она на тебя конкретно запала, то это вполне нормально. Хотя, маму ты могла бы и пожалеть.
После этих слов Ира со злостью толкнула в плечо Дэна. Мы сидели на краю крыши, и это действие казалось крайне опасным. Но вряд ли в её планы входила такая жесткая месть. Дэн нравился ей всё то время, сколько они знакомы, и только при нём её собственная бисексуальность могла доставлять ей мучения. Особенно, когда она осознавала безответность своего влечения. Он был геем, а она не могла изменить своих чувств. Но её можно было легко понять. Дэн обладал магическим притяжением. Внешне он был очень уверенным в себе человеком с ярко выраженными жизненными позициями. Но вряд ли после его слов или действий ваш мир мог бы перевернуться. Мир переворачивался от его присутствия рядом с вами. Там, где у других находится душа, или её подобие, у Дэна – пустота. Но не холодная отталкивающая, а теплая и завораживающая, словно утроба матери, в которую хочется погрузиться и уснуть. Если вы принимали Дэна, то впускали эту пустоту к себе в душу. Она полностью вас затягивала, и выбраться из нее было уже невозможно. Мне кажется, что не будь Дэна, то не было бы и нас. Благодаря ему, мы могли вот так часами молча сидеть и смотреть, как с закопчённого неба на нас падают звезды.
На действие Иры Дэн никак не отреагировал. Он не боялся смерти. Никто из нас её не боялся. Она всегда была рядом с нами, в наших мыслях и разговорах. Смерть была причиной любых вопросов о жизни: социальных и экзистенциальных, важных и незначительных, духовных и повседневных. Смерть же являлась и причиной того, что эти вопросы оставались без ответа. И чем больше мы старались не думать о смерти, тем сильнее чувствовали её дыхание прямо за своей спиной.
Компания, гулявшая где-то во дворах, утихла. Я услышал чуть различимое звучание песен Slowdive, доносящееся из наушников-капелек, нежно обнимавших шею Иры. Звук был едва слышим, но ему удалось заполнить пустоту вокруг нас и все мои мысли. Почти в медитативном состоянии я плыл по реке “Summer day” и неосознанно любовался Ирой. Она вновь решила нарушить наше молчание.
- Неужели мы совсем одни? И нет никого, кто смог бы нас понять? Никого, кто смог бы избавить нас от этого нескончаемого одиночества?
- Никого, - спокойно произнес Дэн, - Нет никого, кто смог бы нас услышать. Люди – вселенные, люди – клетки, спрятанные друг от друга за толстыми непреодолимыми стенами. Каждый в своей тюрьме, неспособный достучаться до другого, неспособный понять даже самого близкого. И мы, быть может, такие же. Мы не избавляем друг друга от одиночества, мы позволяем ему быть. Принимаем себя такими, какие мы есть. Каждый в своем мире, в своем одиночестве. Может, этим мы и отличаемся от них. Вам сейчас одиноко? Мне - да. Но я знаю, что я могу вам об этом рассказать, как и о многом другом. И ещё мои слова, быть может, как-то отразятся на вашей жизни. Даже если между нами стена, мы не безразличны друг другу.
Казалось, что Дэн хотел продолжить, но раздался звонок. Он достал телефон.
- Да? Привет…как и договаривались…да, там, через двадцать минут. Всё, давай.
- Что, у тебя и сегодня…работа? – спросил я.
- Да.
- И кто на этот раз?
- Ты же знаешь, я не расспрашиваю их о семье, карьере и прочем.
- И тебе не бывает страшно? Они же совершенно для тебя незнакомы, - присоединилась Ира.
- А чтобы изменилось, если бы я знал имена их детей, жён и размер ежемесячной зарплаты? Иногда у некоторых мужчин возникают необычные желания. Я просто помогаю им в их осуществлении небезвозмездно, конечно. И я не вижу в них ничего опасного. Опасность появляется как раз от неудовлетворения этих желаний. Представьте, от скольких потенциальных педофилов я избавил общество своими услугами. Как оказалось, таких людей далеко не единицы. Ты кстати, все еще мечтаешь написать роман? Может, обо мне напишешь? «Казанова XXI века», ему ещё нет и двадцати, словосочетание «сексуальная революция» только-только стало покрываться плесенью, а у него уже сосали все сильные мира сего: политики, звезды радио и телевидения и все те безымянные счастливчики, до которых снизошел его Великий…
- Хватит-хватит, гражданин «Великий…хм», - остановила его Ира, смеясь и слегка толкая в плечо.
- Да, все ещё мечтаю написать роман. Ты бы явно стал популярным героем, - я вспомнил, что Дэн как-то рассказывал про свой первый раз. Это произошло еще в школе с учителем физкультуры, по обоюдному согласию и с бонусом в виде зачтенных отработок пропущенных занятий. На моем лице появилась улыбка, не выражавшая ничего кроме грусти. – Но если бы ты знал зарплату своих клиентов, ты мог сделать прогрессивную шкалу услуг для представителей разных слоев общества. Так сказать - социальная справедливость, - добавил я, решив глупо пошутить.
- Лезешь в мой мир? А не хочешь присоединиться к моему бизнесу? Поделим рынок, выручку, - все по-взрослому.
- Нет уж, эти гейские штучки не по мне.
- Смотрите! – Ира, внезапно застыв, смотрела в небо и показывала пальцем на точку меж облаков. – Снова звезда падает. Уже вторая за сегодня.
Мы замолчали. Ира и Дэн сидели, свесив ноги с крыши, я же теперь решил прилечь, положив руки под голову. Я думал над тем, что пару лет назад мы были на этой самой крыше. Кажется, в классе десятом для меня с Ирой. Дэн - старше нас на год. Мы сидели и думали, что скоро закончится школа, а вместе с тем придёт что-то совершенно иное. Что жизнь станет другой благодаря чему-то интересному, или под давлением рутины и обстоятельств. В любом случае, должен был измениться мир вокруг или мы сами. Но школа пройдена, мы учимся в институтах, подрабатываем, а жизнь всё та же, ничего не поменялось. Вокруг по-прежнему пустота, и всё тот же ледяной холод в душе.
- Хотел бы и я, как эта звезда, сгореть без остатка. Не умереть, а исчезнуть, оставив ускользающий след там, в чёрном ночном небе. Хотел бы, чтобы завтра никогда не наступало. Ненавижу просыпаться и начинать новый день, строить очередные планы, опять возводить песчаные замки. Хотел бы, чтобы сон никогда не заканчивался, ведь мои сны всегда ярче и интереснее всей этой тоски вокруг. А может быть, было бы лучше, если бы я не сгорел в небе, подобно этой звезде, а долетел до чёртовой земли. И ударившись о неё с небывалой силой, выжег половину человечества, без разбора: мужчин, женщин, детей, стариков, грешников и праведников. Чтобы другая половина человечества хотя бы попыталась жить иначе.
В ответ на мои слова было молчание. Но я знал, что они меня услышали и поняли. Мне показалось, что в глазах Иры появились слёзы. Ещё несколько минут мы просидели молча, затем Дэн достал телефон, посмотрел на время, сказал, что ему пора на встречу и предложил расходиться. Я ответил, что еще останусь тут ненадолго. Ира попросила Дэна проводить её до дома, и я простился с ними. Я снова прилёг на спину, посмотрел немного в небо и закрыл глаза. Воздух стал влажным, и я ощутил микроскопические капельки влаги, падающие на моё лицо.
Дэн уже спустился по пожарной лестнице с крыши, вслед за ним спускалась Ира. Где-то на полпути, она остановилась и спросила его:
- Интересно, если я отпущу руки, я смогу полететь в небо?
- Конечно, сможешь.
- А если я упаду, ты меня поймаешь?

    Я не поэт и не писатель, но тем не менее пишу, наверное отвратно. А много ли в наше время хороших поэтов и писателей? Я читаю, но видимо не так много, чтобы научиться жить. За свой короткий век я видел не всю жизнь, но мне оказалось предостаточно. Я неуверен, что доживу до тридцати, по крайней мере, мне бы этого не хотелось. Я не очень-то верю в Бога, и совершенно не верю в церковь. Еще меньше я верю в справедливость. Поэтому политика мне кажется интересной вещью. Но я не хожу и, наверное, не буду ходить на выборы. Я не националист, и даже не патриот. Мне кажется, ничто не принесло столько страданий человечеству, как границы государств. Наверное, я - мирный анархист. Я ненавижу традиции и обряды. Ненавижу праздники и церемонии. Меня тошнит от слова «надо». Я не умею работать и жить по расписанию. Я не умею одеваться и быть гордым. Я плохой сын, и, наверное, из меня получился бы еще худший отец. 
    Мой личный опыт общения с гомосексуалистами крайне негативен. Но я готов умереть за их право быть такими. Я чертовски люблю женщин. Если бы я был женщиной, то все равно бы предпочитал женщин. Почему-то меня тянет к лесбиянкам. Я люблю секс, и уже очень многое в нем успел попробовать. Я люблю любовь, и уже знаю, что значит полюбить на всю жизнь. Я считаю, что секс и любовь не совместимы. Может быть, поэтому всегда после секса я испытываю чувство вины. Я прекрасно знаю, что значит быть брошенным, и что в жизни женщины есть вещи важнее любви.
    Я боюсь детей, толп людей и незнакомцев, которые любят поговорить. У меня нет «тех самых» вредных привычек. Но я не вижу в них ничего плохого. Я ненавижу людей и мне их очень жалко. Я люблю невыносимое пекло. Мне кажется, что людям в такие минуты также херово, как и мне по жизни. Я не понимаю, почему «люди чувствуют то, что чувствую я»? Хотя Будда говорил о том, что причина этого – наши желания. Но лично я нихуя не желаю. Я не люблю спать и есть. Может быть единственное, чего бы мне действительно хотелось - это никогда не спать и как можно реже есть. Я люблю грустные истории и ненавижу оптимизм. Я из тех, кто включает телевизор, и даже смотрел «MTV» и «2*2». Я не приемлю правил поведения и этикета. Мне бы хотелось, чтобы люди как можно чаще ходили голыми. Я хочу свободно общаться с другими на том языке, на котором они со мной говорят. Я хочу, чтобы легализовали легкие наркотики и проституцию, хотя не думаю, что я бы этим пользовался. Я занимаюсь музыкой, люблю джаз и играю альтернативный рок. Хотя это нахрен никому не нужно.
    Я – часть того поколения, которому ставят в вину всё его существование. Я тот, у кого нет прошлого и будущего. У кого нет совести и нравственности. Тот, кто не терпит стариков и пыльные истины. У меня нет души и нет бессмертия. Я точно знаю, что такое смерть. Я боюсь ее, но иду к ней. Я знаю, что грешен, и принимаю себя таким, какой я есть. Я сотни раз слышал от вас эти слова на свой счет, или на счет таких как я. И знаете, что я вам скажу? Не я создал этот мир. Я просто его закончу.

Александр Смыслов
"Фотография"

Встреча первая
    
    Он лежал на кровати незнакомой квартиры. Стрелки часов, стоявших рядом на столике, близились к полуночи. Девушка, с которой он познакомился этим вечером, была в ванной и через приоткрытую дверь рассказывала что-то о своем прошлом. Он не слушал ее, перестав слушать еще тогда, когда она только начала, заговорив о том, что у нее давно не было ничего подобного. Он просто лежал и смотрел в окно, на бегущие черные тучи по ночному небу и огни, сопровождающие городскую тишину. Он был фотографом и думал о том, как часто за красотой и совершенством кроется пустота и полная бессмысленность. За картинкой и блеском нет ничего. И что подлинное и настоящее всегда обнаруживает себя, если ни в уродстве, то в серой безликости, в том, что не может быть красивым, что совершенно не интересно.
    Девушка вошла в комнату и застала его одевающимся. «Ты уже уходишь?» - спросила она. Он молча кивнул головой, застегивая рубашку. «Ты даже до утра не останешься?» - произнесла она, опустив глаза и медленно приближаясь к нему. Ответ был очевиден, и поэтому он молчал. На нее нахлынули обида и злость, которые она с трудом сдерживала. Такая ситуация для нее не была новой, но впервые все закончилось еще до наступления следующего дня.
    Он обнял ее и почти шепотом произнес: «Прости, - отчего слезы покатились по ее щекам. – Может быть, мы еще встретимся, если сможешь простить, или тебе снова понадобится фотограф». Приобняв ее на прощание еще крепче, он вышел из квартиры. Краской налились щеки девушки, и она швырнула тикающие в одиночестве часы в закрытую дверь, так и не поняв, на кого именно она обижена: на него или на себя.
    Проехав несколько станций на метро, домой он так и не пошел, а стал гулять по знакомым местам. Выйдя на набережную, он застыл, заворожено наблюдая за безмятежной водной гладью, очищающей мысли. Впервые его охватило безразличие и к этим девушкам по пятницам, и к проблемам с начальством, и к тому, что уже более трех месяцев он не делал фотографий для себя. Пустые улицы за спиной, впереди – холодный мрак воды и московского неба. Мертвые тишина и спокойствие охватили все вокруг.
    Он размышлял о том, что такое фотография. Неужели всё это только поверхности? Идеи, смыслы, значения – всего лишь фон для линий и цветов, композиции и перспективы. Бессмысленная красота. А что же жизнь? Разве она другая? Все цели нашего существования – это просто ложь, необходимая нам для того, чтобы идти из ниоткуда в никуда. Скитание по замкнутому кругу, где ложь ради жизни, жизни в бесконечном обмане, хуже – в самообмане. Единственная подлинная радость заключается лишь в том, что ты всё-таки жив. Ведь альтернатива слишком холодна и неуютна, - беспросветный мрак. Но жив ли ты, если ты не чувствуешь жизни?
    Около четверти часа он был наедине с бездной. Постепенно, звук шагов и разговор приближающихся людей растворили безмятежность его одиночества. Это была молодая пара, они шли чуть позади него. Молодой человек что-то самозабвенно рассказывал о своей работе и информационных процессах. Девушка шла молча, изобразив на лице одобряющую улыбку и делая вид, что ей очень интересно. Они давно были вместе, а эти разговоры для нее никогда не были в радость. Она смотрела на реку и иногда поглядывала на темную фигуру у воды.
    Через некоторое время пара поравнялась с ним. Ее взгляд застыл на незнакомце. Цоканье каблуков полностью рассеяло его состояние отрешенности, будто дух жизни вернулся в покинутое тело. Он обратил на нее свое внимание. Их глаза встретились и время, словно замедлилось в сотни раз. В это малое мгновение, в течение нескольких секунд, прошла целая жизнь в ином мире, в котором было только два человека, соединенных воедино кротчайшей прямой линией их взглядов. Бушующие волны чувств накинулись на них, выбив из этого мира и отправив на небеса.
    Пара прошла мимо. Мгновение кончилось, связь взглядов разорвалась, свет чувств стал уступать холодной ночной мгле. Он проводил взглядом цокающие каблучки; она шла вперед, закрыв глаза, на щеках играл румянец. Ее молодой человек продолжал рассказывать о своей работе, не придав большого значения изменению в ее лице. Они медленно направлялись к дому. Домой пошел и он, думая о девушке, что осветила его пустоту лучом чистой и естественной красоты.
    
Встреча вторая

    Утро субботы началось непривычно рано. Необычным казалось и то, что он проснулся до полудня, и то, что это произошло у него дома и к тому же в одиночестве. Впервые за несколько месяцев ему хотелось фотографировать. Не ради денег, не потому что этого требует начальник и даже не ради, того чтобы засветиться на выставке. Просто сегодня он видел мир другим, таким же, какой заставил его еще в школьные годы приобрести "Зенит-11". Весь день он провел на улице, стараясь ловить объективом солнечные лучи, падавшие на землю сквозь сплетения осенних туч. Московские дороги сменялись, узкими улочками, затем аллеями, позже парками, он постоянно возвращался к реке. Вечер подкрался незаметно, как и усталость. Уже темнело, когда он, идя к дому, делал крюк по местам вчерашней ночной прогулки. Он снова остановился на набережной, любуясь легкой рябью волн. Время шло - темнота разрасталась.
    Издали послышался звук, приближающихся шагов. Те же самые каблучки заполнили окружающую тишину. Он стоял и смотрел на воду, хотя все его внимание было направлено на этот звук. Шаги прекратились прямо за его спиной. Он обернулся и увидел ее. Она стояла рядом с ним, чуть смущаясь и кокетливо улыбаясь, явно ожидая первых слов с его стороны.
    - Это Вы? Я видел Вас здесь вчера, но мне показалось, что это был сон, - сказал он неуверенно, пытаясь убедить себя в том, что и сейчас не спит.
    - И я Вас помню, особенно Ваш взгляд, - она сделала паузу. - Не думала, что мы снова встретимся. Может это судьба? - она подошла к перилам, встав рядом с ним. - Быть может что-то свыше решило, что мы должны встретиться, и именно так, как это произошло? Может нам необходимо чему-то научить друг друга или вместе что-то пережить? Но чтобы там ни было, это определенно, что-то важное. Ведь если бы это было не так, то это была бы нелепая случайность, а случайностей не бывает. А Вы верите в судьбу?
    - Мне кажется, что "судьба" - слишком сильное слово, не оставляющее за собой никаких исключений. Я не верю, что человек способен на всё по одному своему желанию. И есть что-то, что своей незримой рукой помогает или препятствует его воле. Но у человека есть выбор и зачастую, даже слишком большой и тяжелый. Случается и наоборот, что обстоятельства не оставляют иного пути, кроме как поступить именно так, даже если это плохо. Желания уже не играют никакой роли, так как осознание необходимости подчиняет волю обстоятельствам. В этом случае, я соглашусь с вами, и готов назвать это судьбой.
    - Вы реалист? - спросила она, почти утвердительно.
    - Скорее, номиналист.
    - Вне зависимости от этого, спрошу: неужели наша встреча - просто случайность?
    - Не знаю. Но я ей определенно рад.
    Они замолчали. Тихая, безветренная ночь забирала их в свои объятия. Мертвый город был освещен фонарями и светом фар где-то на другом берегу. Вокруг - ни души. Если в этот выходной кто-то не спал и гулял, то это происходило где угодно, только не здесь. Наедине, одни в целом мире, ставшим маленьким, как эта набережная. Это не было ни сном, ни действительностью, просто данность для них двоих. Она отвела взгляд от воды и посмотрела на него.
    - И часто у Вас бывают радостные встречи в такое время?
    - Скрывать не стану. Встречи – не редкость. Но мне кажется, что эта - особенная.
    Он посмотрел на нее, и увидел дрожь волнения в ее манящих глазах. На щеках играла краска.
    - И что же особенного Вы в ней видите?
    - Мне кажется, что Вы правы, говоря о судьбе. Но до этой встречи я бы не смог в это поверить. Может быть, уже завтра я буду спорить с самим собой сегодняшним. Но пока Вы заставляете меня верить в невозможное. Мне даже лезет в голову банальность о любви с первого взгляда.
    - Вы не верите в такую любовь? А Вы верите в любовь вообще?
    - Сейчас я верю в любые чудеса. Но в любовь я верил всегда. Хотя, больше как в идею или утопию. В жизни все оказывалось иначе: разбитые идеалы, растоптанные мечты или просто секс. Когда-то я думал, что любовь вечна, и мы вместе с моей богиней всю нашу жизнь проживем вместе, чтобы не произошло. Но она ушла, появилась другая, затем третья, четвертая… Вечная любовь осталась в прошлом, пришли бессмысленные ночи. Но теперь я точно знаю, что любовь если и не есть, то, по крайней мере, была.
    - Вы это произнесли с таким теплом, а нас самом деле это так трагично.
    - А Вы верите в любовь с первого взгляда?
    - Я точно знаю, что она есть.
    - А Вы любите? – вопрос был не из легких, еще тяжелее для него стало ожидание ответа на него.
    - Да, когда я в первый раз встретила Диму (Вы могли видеть его вчера), я точно знала, что нам суждено быть вместе. И мы вместе уже больше года.
    - А я вижу грусть в Ваших глазах, и вчера не было похоже, что Вы с ним счастливы. Сейчас же Вы не с ним, а со мной наедине, в такой романтической обстановке. Я не хочу сказать, что это как-то напоминает измену, но мне кажется, ему не следует знать, где Вы и с кем.
    - Легко рассуждать о любви в такой обстановке. Вы наверняка ни с кем долго не жили, и не знаете, что такое быт семейной жизни. Я учусь, он работает, изо дня в день всё одно и тоже. Если раньше я могла отдохнуть от этого, находясь с ним, теперь он – часть моей повседневности. И уже иногда я хочу отдохнуть и от него тоже. Я устаю от жизни по расписанию, от разговоров о работе, от уборки, стирки, плиты. Устаю от споров, иногда возникающих на пустом месте. Порой хочется хотя бы полчаса побыть в себе, забыв о надоевшей повседневности. Но, несмотря на это мы с ним по-прежнему можем относиться друг к другу так же тепло, как и в день нашей первой встречи. Я считаю, что именно это и есть любовь, может быть не та, о которой говорите Вы, но более взрослая, с которой можно жить вместе до глубокой старости.
    Она знала, что ему трудно согласиться с такой точкой зрения, и что в эту минуту, она наверняка воздвигла между ними непреодолимую стену. Но все же, эта встреча и разговор были ей необычайно приятными. Взглянув на часы и поняв, что задержаться далее, будет равносильно преступлению, она совсем отвернулась от воды и посмотрела в сторону домов на этом берегу.
    - Может быть, Вы и правы в том, что такая встреча, в какой-то мере - измена. Но я надеюсь, это не помешает нам встретиться в следующий раз в то же время и на том же месте.
    С этими словами она отправилась домой, оставив его наедине с пьянящей водной гладью и безмятежностью. Он размышлял о прошедшей встрече, слушая отдаляющийся шаг любимых каблучков. Он не знал о ней практически ничего, даже ее имени. Не знал и того, придет ли она сюда завтра или послезавтра, а может быть через неделю. Но он точно знал, что они еще встретятся, и то, что у него уже давно ни с кем не было такой настоящей беседы.

Встреча последняя

    Прошло десять дней. За это время они встретились еще три раза. По-прежнему на том же месте и все так же под покровом темноты. Подобно преступникам они не рассказывали друг другу своих имен, не спрашивали о том, как проходят их дни и не знали, куда уходят по окончании встреч. Они беседовали обо всем и ни о чем сразу. Весь мир был открыт для их мыслей и разговоров.
    В этот раз они прогуливались вдоль набережной, и уже довольно долго беседовали. Он не отрывал взгляда от ее прекрасных каштановых волос, глаз блестящих в темноте, словно звезды, и выразительных неповторимых губ. На высоких тонких каблуках она казалась чуть выше его. Они неспешно шли параллельно темной почти однородной толще воды. Звук ее шагов медленно отсчитывал ритм их разговора. Она почти не смотрела ни на него, ни по сторонам. Только чуть вперед, себе под ноги. Давно это заметив, он все же решил спросить:
    - Вы сегодня необычно печальны. Снова поссорились?
    - Скорее капельку повздорили.
    Ему стало не по себе от мысли, что он для нее всего лишь отдых. Не потому что его используют, а от того, что это может закончиться, если она найдет себе что-то иное. И ему до боли чуждыми казались те отношения, о которых она рассказывала.
    - Неужели Вам с ним так хорошо, что Вы способны любить, несмотря на то, что он Вас не понимает?
    - Не понимает?.. – ее слова звучали сомнением. - Может быть.
    Она хотела возразить, но не смогла, так как на нее нахлынуло чувство, что он может быть прав. Она подняла огоньки своих сверкающих глаз выше и посмотрела на него.
    - Мы с ним давно живем вместе. Это уже семья. Более того, мы испытываем сильные чувства друг к другу, которые я считаю любовью (хотя, мне кажется, что Вы иного мнения). Вы хотите сказать, что я должна все это бросить только потому, что мы с ним не до конца друг друга понимаем? Ради чего? Ради идеи о том, что я встречу когда-нибудь того, кто сможет полностью меня понять? Это наивно даже для меня.
    Он уже знал, что должен сказать, но молчал. Это был бы безвозвратный шаг. У него не было желания что-либо менять здесь и сейчас, и он боялся ее потерять. Они остановились. Вокруг них была небывалая ранее тишина. Он слышал биение своего сердца и ее дыхание, а собственные мысли казались ему криком.
    - Нет, не ради идеи, а потому что Вы на самом деле встретили такого человека. Я прошу Вас не губить собственную жизнь и душу. Я хочу, чтобы Вы сделали выбор ради любви, ради меня, ради нас и ради Вас самой. Семья, работа, дети, а что дальше? Видите ли Вы еще хоть что-нибудь в такой жизни? Видите ли Вы саму жизнь? Вы думаете, будет счастье? Да, может быть оно и будет. Мгновенное и иллюзорное. А страданий такая жизнь Вам принесет нескончаемо. Я уверен, что Вы его не любите.
    Почти украдкой она достала телефон, который уже давно вибрировал. Мельком взглянув на номер, она положила его обратно, не желая прекращать разговор. Он продолжал говорить:
    - Наверное, я не лучший кандидат на Ваше сердце. Моя жизнь уже давно идет вниз по наклонной. Не представляю, что я могу дать Вам, кроме любви и преданности. Вы – единственное, что оправдывает мое существование за последние годы. Я не могу обещать Вам счастья или безмятежной стабильности, но я люблю Вас, и Вы это знаете. Я стал Вам ближе, чем он всего за десять дней. Он чужой Вам, и что бы вы ни делали, вы будете причинять друг другу боль.
    Знаете, Кьеркегор писал, что жизнь человека являлась бы сплошным отчаянием, если бы в ней не присутствовал Бог, а сознание было бы конечным. Если бы причиной и малого и великого были бы только дикие и темные страсти. Если бы подо всем таилась бездонная, ничем не насыщаемая пустота. Великий мыслитель, при том очень набожный, видел каким страданием является жизнь. Его единственным спасением являлась вера в Бога. Но что если Бога нет, или нет веры в Него, что если смерть станет концом? Что тогда у нас есть? Сегодня я знаю, что у меня есть Вы, есть любовь. Пусть даже если завтра уже ничего не будет, любовь сейчас – это то единственное, благодаря чему я не кляну себя за появление на свет. Если она взаимна, то у нас с Вами есть шанс доказать хотя бы самим себе, что жизнь – это что-то большее, чем непрерывный круговорот рождения и смерти. И если нам посчастливилось любить, неужели в этом мире, полном страданий, есть что-то такое, ради чего стоит отказаться от любви? Любите ли Вы меня?
    - Люблю. И быть может, Вы правы сейчас во всем. Но мы не всегда можем поступать так, как хотим, или так, как было бы лучше. Зачастую мы делаем то, что нам приходится делать, и иногда даже по неведомой сразу причине. Вы, кажется, сами об этом говорили. Наверное, Вы ждете ответа, буду ли я с Вами или нет. Я не знаю. Все, что я могу сейчас сказать это то, что я Вас люблю.
    Она снова достала телефон, уже длительное время дрожащий от нетерпения. Грустно посмотрела на него, и ее глаза заблестели еще ярче, чем обычно. Они наполнились слезами, которые она с трудом сдерживала. Последний раз, взглянув на своего спутника, она сказала:
    - Мне нужно идти. Встретимся с Вами здесь через три дня. У меня будет время подумать и решить. Я так рада, что знакома с Вами. До встречи!
    Она уходила, быстро и божественно красиво. Длинные каштаново-рыжие волосы развивались на ветру, скользя по поверхности плаща. По мокрому асфальту она шла навстречу ночным неоновым светилам. В обилии света она казалась богиней. Для него она и была богиней, придавшей ему желание жить. Он сфотографировал ее и проводил взглядом до тех пор, пока она не скрылась в городском массиве.
    Он пришел на это место через три дня, и приходил почти каждый день после. С той самой встречи он больше никогда ее не видел. Он не знал, что той ночью она поругалась с Димой так, что тот впервые ее ударил. Не знал, что она решила уйти, и приходила на место их встречи на следующую ночь. Не знал он и то, что она выяснила, что беременна и не смогла уйти. Что они уехали из Москвы, ради хорошей работы и через несколько месяцев поженились.
    Все, что у него осталось от нее, это фотография настоящей богини и желание жить в мире, исполненном страданием.

( «It’s the edge of the world
And all of western civilization» )

 

На восточной окраине западной цивилизации, на границе вечного кочевья, утопающие в пьянящей тьме и безумной страсти двое грешников - остались одни, посреди вселенского потопа. Не чувствуя раскаяния и не рассчитывая на спасение, они слились в одно целое. Мир катится в ад, и все что осталось – это подбросить еще немного дров в мировую печь. В маленькой комнате дешевой гостиницы два великих одиночества в первый раз обрели друг друга в чувственном забвении и слиянии тел, впервые они были по-настоящему счастливы, впервые они жили. Никогда и никому она не отдавала себя на столько как ему в эту ночь. Никогда и ни одной женщине он не дарил столько любви. Это был секс, это была нежность, это была вся палитра возможных чувств и наслаждений. Это была любовь, ожившая спустя столько лет. Соитие сопровождалось поцелуями, поцелуи перерастали в миллиарды ласковых прикосновений, ласки становились оральными и снова перетекали в любовное соитие.

Они молчали, им нечего было сказать после стольких лет разлуки. Единственное, что теперь они могли – это трахаться так, будто завтра уже не наступит. И делать это несмотря на то, что за стеной в соседнем номере безымянная шлюха в передозе лежала у телевизора, по которому в новостях рассказывали о милиционере, застрелившем посетителей магазина. Несмотря на то, что за окном в переулке под проливным дождем лежал бездомный, и жить ему оставалось не больше недели. И на то, что офисные крысы (работники скрепок, принтеров и сканеров) в этот пятничный вечер, «загуляв» и свернув в переулок, по щедрости души сократили срок его жизни вдвое. И даже на то, что рано утром ей придется бежать домой, чтобы приготовить завтрак и встречать своего мужа после ночной смены; бежать в то место, где царит непонимание, бессилие и все напоминает о их не родившимся ребенке. И на то, что после этой единственной ночи своей жизни он вернется к серой, невыносимой повседневности, разбавляя ее виски, однодневными «кисками» и попытками преодолеть творческую импотенцию.

Ничего из этого не имело для них уже никакого значения. Это была их первая встреча за время равное трети их жизней, единственная ночь вместе, которая никогда больше не повторится. Они не знали будет ли расплата за этот грех, что будет дальше, и бывает ли что-то после конца света? Но одно они знали наверняка: это единственное, в чем они не ошиблись, единственное, что имело смысл в их жизни. На краю смертельно больной западной цивилизации два одиночества в грехе обрели свою жизнь.

На седьмой день полной луны родился мальчик со знаками на теле, и гром ударил трижды в небе над землей. С детства он отличался серьезным отношением к жизни и глубокой мыслью. Дети называли его странным и избегали, словно прокаженного. К тридцати годам он прослыл среди одних людей дураком, среди других - сумасшедшим. Он обладал великими знаниями, но почерпнутыми не из книг и не от учителей. Люди не понимали его, клеветали, гнали, преследовали, били. Спрятался он в уединении и стал читать молитвы, не существовавшие до его рождения.

И на седьмой день молитв снизошел к нему Дух Божий, Свет безграничный и Озарение, и предстал перед ним в Своем сиянии Отец светов, Творец и Вседержитель мира. Сказал Он человеку: "Ты, сын Мой, воплотил учение истинное в жизнь, ты смог прочесть неписанное и объять необъятное. Ты смог постичь Меня, ты смог явить Меня перед своими очами. Так, послушай же, сын Мой, тебе предначертано явить Меня и перед очами всего мира. Иди и проповедуй слово Мое людям, иди и собери вокруг себя народ всякий. Явлюсь тогда им, и прозреют слепые перед образом Моим, и услышат глухие голос Мой, дабы сердце каждого приняло слово Мое". И последовал человек воле Господа, понес слово Его в массы. Не услышал народ слов истинных и оставил ищущего в одиночестве. Тем яростнее завел речь человек, и пробудил он праздный интерес в окружающих. Но выслушав его, люди не узнали в словах привычного, и стали смеяться и глумиться над ним.

И ушел он и остался в одиночестве, без людей и без Бога. Он начал молиться и спрашивать, но напрасны были его старания. Никто ему не ответил. Прошло много лет, этот человек наблюдал за миром. Он перестал обращаться к людям, к Богу, к себе. Он просто смотрел, и видел, как мир с каждым днем покидает цвет, как люди живут, ничего не замечая, ничего не меняя, просто существуют в медленно угасающем постоянстве. Миром правит беспросветный грех, в нем нет справедливости, в нем нет Бога.

И вновь вышел этот человек к людям и заговорил. И никто из слушавших уже не помнил его речей в прошлом и его самого. Он сказал им, что нет с ними Бога, нет морали, нет справедливости, что они одни, и никто не будет вести их за руку к свету, не будет воздаяния за грехи и награды за добродетель. Что им самим нужно занять то место, которое занимал Бог, им самим нужно создать мир, в котором есть справедливость и мораль, им самим нужно вознаграждать добро и пресекать зло. Им нужно жить здесь, пока еще есть жизнь. Но и к этому не прислушались люди. Не желая ничего менять, они заговорили о присутствии Бога в их жизни; и о том, что мир, таков какой он есть, и не им что-либо менять теперь. И что в мире есть справедливость, и она будет после смерти. Те, что были богаче, не желали расставаться с плодами своих трудов; те, что беднее - не хотели разменивать свою гордость, на чью-либо жалость и сострадание. Никто не захотел, чтобы кто-то устанавливал какие-либо новые правила, все желали жить, так как они живут.

Тогда человек, перестал слушать людей и удалился к себе в уединение. Он понял, что свершил грех. Пока сомнение было в его сердце, это была лишь его внутренняя борьба, но только приняв и проповедовав итог сомнения, он свершил грех. Этот грех больше не приносил страха перед Богом. И лишь одно не покидало его тепер: этот мир пуст и холоден, по спирали со скоростью света он падает в бездну, в нем нет добра и не будет спасения, но свершив грех, он почувствовал себя ближе к Богу, не через раскаяние, но именно свершая грех, перебарывая себя и свой страх. Люди ждут конца своей жизни, конца света, иного бытия, но они не знают, что конец уже наступил, а для грешников его не будет никогда.

Я шел по зеленой долине. Под ногами – яркая сочная трава. Над головой - далекие, залитые солнечным светом небеса. И ни души, ни намека на существование цивилизации, человека, жизни. Только ветер блуждал со мной вдоль всего моего пути. Незаметно я зашел на ровный и пологий холм. К вершине он сужался и заканчивался обрывом. Небеса спускались в эту пропасть, и не было за ней ничего. Подойдя к вершине холма, я увидел, что мир обрывается в этой точке и уходит в пустоту. А там далеко внизу - небо, облака и тоже мир, но совсем другой, шумный и серый.
Раздался хлопок, и я услышал голос, шепотом читающий молитву. И этот голос обращался ко мне. Я - Бог? Эта странная мысль меня, столь маленького и ничтожного, передернула, оставив мурашки по всему телу. Я снова услышал хлопок, присмотрелся к небу другого мира, находящегося в сотнях или тысячах километрах подо мной, и увидел пузыри поднимающиеся вверх, похожие на воздух, сорвавшийся с морских глубин, но сейчас это скорее была вода в окружении воздуха, вода столь легкая, беспрепятственно взлетающая в высь. Долетая до края холма, на котором я находился, пузыри лопались, извергая из себя молитву, просьбу, или просто бессвязные слова. Меня просили помочь, понять, исправить. Но я всего лишь человек, упавший на колени на краю моего одинокого мира. Я был бессилен, даже потому, что там внизу жизнь летела столь стремительно и быстро, что пузыри, долетавшие до меня, оказывались отголосками давно прошедших времен того мира. И все, что я мог – это слушать… Слушать голос времени, эхо идущее из прошлого.
Поначалу, я не заметил, как все вокруг стало блекнуть. И только когда растворились цвета и исчезли молитвы, я увидел, что вокруг нет ничего, только пустота бесконечная, но при этом тесная и давящая. И прямо передо мной – шар. Прозрачная сфера располагалась в центре этой пустоты. А внутри ее - зародыш, даже не похожий на человека. Маленькое существо, у которого еще не появилось сознание, чувства, восприятие окружающего мира. Столь малый, что казалось, даже душе в нем еще нет места. У него не было ни глаз, ни оформленной головы. Это был крохотный, немного вытянутый комок, и больше ничего.
Странно, но я почувствовал взгляд. Я не мог понять как, но что-то смотрело на меня. И чем больше я всматривался в комочек перед собой, тем больше чувствовал тяжесть этого взгляда. Я понял - меня нет, не существует. Нет реальности, ничего нет. Есть лишь этот зародыш, который сейчас смотрит на себя через меня, а я – всего лишь его же собственная и неосознанная проекция. Мира не было и нет, а есть только этот маленький и беспомощный Бог.

Мне снова снился Сайлент Хилл, тихий и мрачный город, всеми покинутый и забытый. Но ведь раньше он был иным, раньше он дарил нам с тобой счастье и любовь. Помнишь наше особое место в самом центре города, в парке у озера? Разве это не был рай на земле? Наш с тобой рай.
Я был там снова в своём сне. Искал тебя сквозь плотный туман, окутавший каждый сантиметр этого призрачного города. Бродил по улицам оживающих теней и звуков, застывшей истории и мертвого молчания. Город, в котором даже страхи живые, но при этом он абсолютно безжизненный. Здесь призраки - это фантомы прошлого, а сам город - его кровавый шрам. Улицы, на которых застыло время, запечатлели последние минуты покинутого города. И в этом застывшем мгновении остается все, что туда попадает. Оттуда нет выхода, как и нет туда входа.
Я нашел наше место, пробрался к парку сквозь плотный, жуткий туман. Там было пусто, ничего кроме сплошной белой дымки, медленно сгущающейся вокруг меня. Туман заслонил все, я не мог увидеть даже своих ног. Затем он рассеялся, и я оказался между могильных плит. Я был на кладбище, что находилось на северо-западе города. Это то самое кладбище, где была похоронена ты, совсем незадолго до того, как все это началось. Мы покинули этот город, но заболев ты пожелала, упокоиться именно в нем.
Я шел среди каменных обелисков чужого прошлого, медленно пробираясь к своему. И вот оно это место, где я видел тебя последний раз, много лет назад, бездыханную, бледную, но все столь же прекрасную, мою Мэри. И теперь я снова видел тебя, живую, прямо на том месте, где когда-то ты была похоронена. Ты сидела недвижимо, незамечая моего присутствия, смотрела на надгробную плиту, и слезы медленно падали на землю в нескольких сантиметрах от молчаливого гранита. Твои волосы плавно развeвались на ветру, и языками пламени ложились на красное пальто. Я подошел ближе и встал прямо у тебя за спиной. Мой взгляд приковала надпись на могильной плите. На ней было мое имя.
Я проснулся, еще была ночь. У моей двери лежало письмо, на конверте - имя "Мэри". Я открыл его и прочел первые строки: "В моих беспокойных снах я снова видела этот город...". Теперь я знаю, что должен отправиться в Сайлент Хилл. Мэри, мы снова будем вместе.