Журнал
ОБРАЗ ЖИЗНИ

Александра Захарова: «Надо чтобы было, чем играть».

Сначала о ней говорили, как о дочери Марка Захарова, потом вспоминали Фимку из «Формулы любви» и трогательную авантюристку Шурку Рукояткину из «Криминального таланта», а теперь знают просто как Александру Захарову, талантливую актрису «Ленкома». В прошлом году Александра Захарова стала народной артисткой России. По ее словам, хотя это и мало что меняет в жизни, она испытала чувство огромной радости и благодарности. «Если честно, я обрадовалась так, что думала, как бы не уехала крыша и как бы не сойти с ума от зазнайства или от радости. Как сказал кто-то из великих: «Можно как угодно относиться к орденам и регалиям. Главное, чтобы они были».
Саша, возраст влияет на отношении к жизни? Или так же смотришь на жизнь и людей сквозь розовые очки, как это бывает в юности...
Мне уже не 16, не 20 и даже не 30 лет, но это зависит не от взросления. Фаина Георгиевна Раневская до конца дней разочаровывалась и удивлялась. И мне бы очень хотелось вот так же, когда мне будет лет семьдесят, радоваться траве, птичкам, удивляться людям. На сегодняшний день негативные поступки людей меня уже не удивляют, как ни странно. К этому мы привыкли. А когда человек поступает благородно, когда за тебя радуются, переживают или помогают... Я скажу честно, у меня это вызывает удивление и преклонение. И в такие минуты я начинаю думать: «Господи, почему же я все время жду удара?» А оказывается, бывает и другое. И для меня это более сильное потрясение, чем какая-то подлость. Хотя, опять же, наверное, когда в очередной раз по отношению к тебе совершают что-то нехорошее, все равно удивляешься, переживаешь. Особенно если какую-то бестактность совершает близкий друг, для которого ты много делаешь.
То есть привыкнуть к этому нельзя?
Нет. И не надо.
У тебя есть какие-то способы, чтобы быстрее успокоиться в минуты сильного душевного расстройства?
Нет, к сожалению. Я переживаю долго, мучаюсь, страдаю, сжираю сама себя.
А с кем ты делишься, если на душе плохо?
По-разному. Но чаще переживаю и оставляю это в себе.
Как я поняла, сейчас тебя больше всего в жизни радуют хорошие человеческие поступки?
А они всегда больше всего радуют. И больше всего удивляют. Я завидую Марку Анатольевичу. У него есть такие друзья, которые кидаются и по первому зову, и без него. Например, Александр Анатольевич Ширвиндт. Он всегда рядом в тяжелый момент. Умение дружить, сопереживать вызывает у меня чувство преклонения. У меня есть близкая подруга Маша Курилко. Она не актриса. Это дочь академика Курилко, художника. У нас такая генетическая дружба. Очень дружили родители. Была одна компания: Миронов, Курилко, Ширвиндт... Мы знакомы с детства. Это даже не дружба, а что-то странное. Маша может позвонить мне и, не сказав ни «привет», ни «как дела?», тут же: «Я вот то-то сделала, мне надо то-то». И я могу так же. А потом вспомнить, что мы не виделись давно, и хорошо бы спросить: «Здравствуй, как дела?» Но вот такие у нас отношения... У нее трое совершенно замечательных детей. Она не работает. Муж – художник-постановщик.
Несмотря на то, что у нее совсем другое семейное положение, ты не чувствуешь никакой разницы при общении?
Нет, но я прислушиваюсь к ее советам (смеется). Она все-таки девушка, умудренная опытом. Она всегда говорит: «Ты меня слушай, слушай». Мне кажется, что она умненькая. И она очень хороший человечек, настоящий. Я считаю, что все-таки гены очень много значат. А Маша из удивительной семьи.
А среди мужчин у тебя есть друзья?
Есть и тоже не артисты. Это художники, люди, которых я очень давно знаю.
Кому тебе легче «открыться»? Подруге или другу-мужчине?
А лучше никому не открываться. Так мне кажется. Я это поняла с опытом. То есть, конечно, подруге, в которой я уверена... Хотя, наверное, можно быть уверенной только в себе, да и в себе нельзя (смеется). Можно иногда такое выкинуть, что сама себе удивляешься. Кто-то из великих людей сказал, что «распахнутая душа так же неприлична, как расстегнутая ширинка». У Тютчева есть строки: «Молчи, скрывайся и таи и чувства, и мечты свои – пускай в душевной глубине встают и заходят оне... Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя? Поймет ли он, чем ты живешь? Мысль, изреченная есть ложь». Так что не знаю, не знаю... Я не уверена, что надо распахиваться. Но здесь не может быть панацеи. У каждого своя жизнь. И кто-то находит выход в распахивании. Я иногда качаю права, но качаю их перед родителями, которые стопроцентно на моей стороне и никогда в жизни не перейдут на другую сторону. Они всегда меня пожалеют. А качать права перед человеком, который того и гляди переметнется, – бессмысленно.
Не раз видела тебя уставшей после репетиции, но ты все равно выглядела свежо и молодо. И еще меня всегда поражало то, что ты всегда очень ухоженная и аккуратная... Как ты находишь время на это?
Если честно, то я собой очень-то не занимаюсь. Но я уверена, что для того, чтобы хорошо выглядеть, чтобы не было морщин, основное – это не завидовать. Не впускать в себя этого зверя, потому что два самых сильных чувства, из-за которых человек может убить – это зависть и материнство. Нельзя никому завидовать – у тебя определенная жизнь, своя судьба. И честно говоря, я никогда не завидовала, особенно каким-то материальным вещам. Ну есть – есть, нет – и слава Богу, у меня есть что-то другое. Может быть, это ценнее. Что касается каких-то «технических» вещей... Женщина должна спать не меньше девяти часов. К сожалению, не всегда выходит. Но это очень важно. Надо следить за питанием. В деревне говорят: «Свинью чистят изнутри». И поэтому женщине нужно стараться есть побольше фруктов, овощей и рыбы.
Удается?
Нет, мне не удается. Я человек спонтанный. Завишу от настроения. Могу наесться. Люблю мясо, к сожалению. А от него стареют. Больше всего люблю котлеты. Как-то мы с Марком Анатольевичем сидели с компаний в ресторане, в Германии. Ели каких-то лангустов, омаров, пили сумасшедшее вино. А тот ресторан находится при очень дорогом небольшом магазинчике. Под рестораном, внизу, продавались разные деликатесы. Мы спустились и увидели... домашние котлеты: такие рубленые бифштексы. Купили по бифштексу и съели прямо там. И вот вкуснее этого бифштекса, который напомнил мне детство, когда моя бабушка делала котлеты, для меня ничего нет. Я люблю, к сожалению, котлеты, макароны, жареную картошку с солеными огурцами. Очень люблю шоколад. С шоколадом у меня вообще связано детство. Я родилась и жила до шести лет в небольшой квартире, в Замоскворечье, в Монетчиковском переулке – напротив фабрики «Рот Фронт». Я безумно люблю Замоскворечье, старую Москву, эти домики, которые сейчас стали заповедниками, эти удивительные кривые улицы. Сейчас фабрику «Рот Фронт» достроили, а в моем детстве она была двухэтажным красным зданием, той самой купеческой фабрикой, которая, наверное, осталась с дореволюционного времени. Я хорошо помню, как маленькая выходила гулять во двор – и пахло шоколадом. Этот совершенно сумасшедший запах стоял в воздухе. На грузовых машинах привозили зерна какао, кофе. А тогда к этому не очень бережно относились, и все рассыпалось. И мы, дети ходили по этим зернам. А работники фабрики из окон кидали нам «Мишки», «Трюфели». А «Мишка» был другой... Еще бывало, нам давали колотый шоколад, его называли «ломом». Он был горьким, без сахара. Я помню эти черные-черные, как каменные, куски шоколада. Мы ели его на морозе, и вкуснее этого ничего не было. Может быть, сейчас французский горький шоколад, в котором 80 процентов какао, чем-то похож… Но в общем, нет. Вот такое у меня было замечательное детство со старой замоскворецкой Москвой и запахом шоколада. Я очень люблю Москву. И должна сказать, что Лужкову, наверное, надо поставить памятник при жизни за то состояние, в которое он привел Москву. Как радостно по ней ходить! Мне кажется, что Тверская сейчас краше Елисейских полей. И не стыдно приглашать людей, показывать им Москву.
Твой опыт все-таки несколько опровергает теорию о том, что, для того чтобы сохранить молодость и привлекательность, очень важен правильный и здоровый образ жизни...
Кроме умения не завидовать, нужно уметь радоваться. Если ты живешь, значит, надо находить что-то хорошее. В противном случае это все потом вылезет на лицо. Можно от себя все отрезать, но злость останется и все равно проступит. И потом, мне кажется, что в переделывании себя есть какая-то чертовщина. Как будто в тебя внедряется темная сила. Бог тебе послал такую внешность. Одно дело, заниматься собой. Например, Екатерина Вторая, которая изумительно выглядела и вообще была гениальной женщиной, рано вставала и полтора часа льдом натирала лицо и декольте. Кажется, Андре Моруа сказал, что к сорока годам ты сам отвечаешь за свое лицо. Но я считаю, что ненормально в 60 лет иметь лицо 16-летней девочки. В этом тоже есть что-то из ведьмачества. В каждом возрасте свое благородство. Хотя для актрисы это особенно сложно – трудно перейти в другой возраст. Нелегко понять, что не надо играть Ассоль и Наташу Ростову в 72 года. Можно в любом возрасте выглядеть достойно. Какими были Андровская, Раневская! Я не представляю, как можно проснуться и увидеть в зеркале другое лицо... Мне кажется, понадобится психиатр. Но у каждого свой путь, и каждый сам хозяин своей жизни. И я не могу влезть в шкуру другого человека. А может быть, он не мог поступить иначе, может, его жизнь заставила. Поэтому я никогда в жизни не возьмусь никого осуждать.
Какие у тебя отношения со спортом?
Ужасные. Я не занимаюсь – я ленивая. Хотя иногда у меня бывают лихорадочные спортивные приступы. Тогда я иду в клуб, начинаю тренироваться. Вначале хожу регулярно, потом все реже и реже, а потом прекращаю.
Как-то ты мне очень смешно рассказывала, как несколько лет назад пошла, кажется, на аэробику... И когда ты услышала, как тренер все время задорно повторяла: «Голова пустая, пустая, все мысли ушли», ты поняла, что это у тебя точно не получится и что тебе там делать нечего...
Да-да, она говорила: «Не думаем ни о чем, мысли ушли, расправили лоб, расправили, не надо этих складок». Я думала: «Что делать?» Но потом перестала это слушать. И иногда хожу туда, причем к той же девочке, потому что я к ней, как ни странно, привыкла. Решила: «Ну и ладно, пусть говорит». Она всех называла: «Солнце мое, счастье мое». И вначале я думала: «Ну неужели правда я для нее солнце и счастье?», а потом поняла, что она просто имен не помнит. Это как в анекдоте. Муж говорит жене: «Радость моя, счастье мое». А кто-то: «Ой, какие у вас отношения, а вы столько лет прожили». А он: «Да я имя ее не помню».
Ты можешь сказать, что все-таки ты счастливый человек?
«На свете счастья нет, а есть покой и воля». Помнишь, как Понтий Пилат у Булгакова просил у Воланда покоя? Но с покоем тоже сложно. И дело не только в профессии. Как обрести покой, если взрывают переходы, если можно заснуть и не проснуться, если тонут подводные лодки, если все время какие-то бури и ураганы? У меня нет покоя. Я боюсь за близких. Что такое счастье? Ты живешь, живешь, что-то происходит. А потом спустя какое-то время ты думаешь: «Боже мой, я же была в ту минуту счастлива и не поняла». Мы, к сожалению, так воспитаны, что живем будущим. Мы ждем, ждем, ждем... А ведь есть сиюминутные радости. Меня один раз осадила удивительная балерина Людмила Семеняка, которую в свое время американцы назвали первой балериной земного шара. Я ее встретила на Тишинском рынке. Шел дождь. И она спросила: «Саш, ты идешь куда-то?» «Да, я иду на спектакль», – ответила я. «А чего ты такая кислая?» «Да вот, дома ничего в холодильнике нет, дождь, сейчас еду на репетицию». Она на меня посмотрела удивленными глазами (она уже тогда не танцевала в Большом театре): «Саша, Саша, это все быстро кончается. И ты поймешь, что в тот момент, когда у тебя не было дома хлеба, ты торопилась, на улице шел дождь, а ты не могла открыть дверцу старой машины, чтобы поехать, потом попала в пробку и злилась, ты была счастлива, потому что у тебя есть театр, потому что, слава Богу, близкие твои, тьфу, тьфу, живы и здоровы, ты репетируешь роль, ты играешь в лучшем театре Москвы и вообще, я считаю, в лучшем драматическом театре Европы, ты репетируешь с лучшим режиссером, и ты снимаешься в кино». А мы этого не понимаем. Не умеем оценить. А это достигается мудростью.
Ты говоришь, что все морщины, вылезающий возраст, все это от зависти и злости. А разве от страданий не появляются морщины, от того, что человек слишком глубоко переживает?
А это другие морщины. Они иначе закладываются. Они не суетные. Кажется, Ани Жирардо сказала, что ей каждая морщина так дорого далась, что она от них никогда не откажется. Морщинки есть и у маленьких детей, есть мимические морщины. Но они не портят людей.
Твой стиль в одежде, прическе, еще в чем-то как-то меняется с возрастом?
Вообще-то я думаю, что женщина должна меняться. Но я не очень меняюсь. Я все-таки консерватор. Я что люблю, то и люблю. Я консерватор и в еде, и в одежде, и улицы я люблю одни и те же. Что касается работы, то здесь для меня всегда лучшее – джинсы и свитер. Я вообще не люблю перемены, даже хорошие. Не знаю, может быть, время такое, мы издерганы, все время на каком-то нерве, на острие ножа, хочется какого-то спокойствия и стабильного существования. А еще я не люблю рыжие, морковные цвета. И громкую роковую музыку. Она несет разрушение.
А какую ты любишь музыку?
Что касается эстрады, мне ближе, может быть, из-за детства, музыка 70–80-х годов. А что касается классической – это всегда Моцарт.
Тебе на сцене приходится носить очень красивые костюмы, украшения. Многие актрисы говорят, что в связи с этим у них происходит некая женская самореализация. И в жизни они уже спокойнее относятся к нарядам, украшениям, косметике, им хочется быть чуть скромнее...
Нет, неправда. Хотя, наверное, у всех по-разному. Я люблю красивую одежду. Просто это зависит от настроения. Иногда, к сожалению, не хочется одеваться. И ты напяливаешь джинсы, не красишься и завязываешь хвост. Но когда в таком виде ты встречаешь знакомых, то в этот момент думаешь: «Ах, черт побери. Надо краситься. Никогда больше не буду так ходить». Но так не получается. И, как правило, если я иду за хлебом и надеваю что-то красивое, то никого не встречаю.
Ты часто заглядываешь в магазины, чтобы доставить себе радость?
Я люблю магазины. Но особенно, честно говоря, продуктовые. Я люблю покупать продукты. Вот люблю и все. Обожаю супермаркеты: чтобы была тележка и ты ехала, смотрела, и выбирала. Больше всего люблю выбирать фрукты и овощи. Из фруктов очень люблю помелло, а из овощей почему-то огурцы. И сколько бы я ни ходила в магазины и не старалась купить разнообразные продукты, постоянно в холодильнике у меня оказываются только огурцы.
На диетах никогда не сидела?
Я могу целый день не есть, а на ночь наесться. Потом думаю: «С завтрашнего дня начну». Потом завтра не получается, решаю: «Начну с понедельника». Если не выходит с понедельника, тогда начинаю с первого числа каждого месяца. А если опять никак, тогда думаю: «Ну не сложилось – значит, не судьба». Так что у меня с диетами как-то не складывается. А вообще с диетами надо быть тоже очень осторожными. Может быть, и надо не есть какие-то продукты, но если ты садишься на диету, есть опасность, что диета сядет на тебя верхом, и пойдет тебе уже просто во вред.
Твоя жизнь сопряжена с постоянным общением и присутствием среди людей... Насколько ты нуждаешься в одиночестве?
Если мне нужно отдохнуть, я стараюсь остаться одна, особенно перед работой. Когда я прихожу в какой-то салон, чтобы подстричься или сделать маникюр, то мне всегда говорят: «Вы сейчас отдохнете». А для меня это не отдых. Наверное, женщины расслабляются, когда их причесывают. Для меня же это нагрузка. Я устаю, к сожалению, от людей, от общения. И у моего организма появляется потребность в одиночестве.
Какие качества ты ценишь в мужчинах?
В мужчинах я больше всего ценю юмор. А юмор – это талант. И за этим уже все тянется: отношение к себе и многое другое. Такой мужчина остается мужчиной.
Ты легко влюбляешься?
Честно говоря, я очень влюбчива. Моментально влюбляюсь Я в этом совсем не изменилась с возрастом. И мне кажется, что это очень хорошо.
В это время ты не забываешь про работу? Или тебя, наоборот, это вдохновляет?
Может быть. Но главное, что в конечном итоге это – определенный опыт, определенный капитал. Особенно если это не очень счастливая любовь. Это твой человеческий багаж, а стало быть, и актерский. Все переживания, страдания в жизни ты потом выносишь на сцену. Надо чтобы было, чем играть.
Ты так же остро переживаешь?
Надеюсь, что да. Мне не хотелось бы, чтобы это изменилось. Страшнее, когда уже ничего не трогает, когда на все наплевать. Хотя я считаю, что вообще человек должен жить хорошо, он должен быть богатым и счастливым, потому что бытие не определяет сознание, как нас учили. Можно ничего не иметь и быть великим философом или открывать звезды. И в конце концов, Вселенная внутри тебя. С другой стороны, если очень долго внутри себя копаться, ничего, окромя дерьма, не выкопаешь. Это уже другая грань. Надо быть очень осторожным. И при этом уметь жить каким-то внутренним миром. Опять же, бытие не определяет сознание. Декабристы вышли на Сенатскую площадь. А они были очень благополучными. И очень высоко стояли на иерархической лестнице. Хотя я считаю, что это ужасно, что они вышли на Сенатскую площадь. Я не историк и не занимаюсь наукой, это мое личное мнение... Я вспомнила, как в школе мы писали сочинение на тему: «Печорин как первый революционер». Ужасно! Вот так отбивается любовь к литературе, вот так перестаешь читать Пушкина, потому что в тебе убили к нему интерес в этой жуткой школе. А потом оказывается, что Пушкин-то гений. И система Станиславского пошла от Пушкина. «Я в предлагаемых обстоятельствах» – это первым высказал Пушкин. Я в свое время много прочла – у родителей был порыв отправить меня учиться в МГУ, на филологический или на журфак. Мне наняли педагога по литературе. Вот она-то и открыла мне глаза на Достоевского, хотя нет, чуть раньше мама. Мама имела и имеет на меня очень сильное влияние. Когда она приходит на спектакль... Я вообще со сцены никогда не вижу зала – он для меня что-то сплошное и темное. Но где бы ни сидела мама, я вижу ее лицо. У меня такое ощущение, что она светится. Я невероятно волнуюсь, когда она в зале.
А когда папа в зале?
Наверное, в чем-то привыкла. Хотя и сейчас, когда он приходит на старые спектакли, я волнуюсь. И играю, как ни странно, чуть хуже, потому что мне хочется ему понравиться.
Мне очень понравилось, как ты сказала в одном интервью, что самое сложное – быть простым и улыбчивым...
Да, это сложно. Это сказал Есенин. Главное, не сойти с ума, чтобы не поехала крыша ни от званий, ни от чего. К сожалению, это такая тонкая грань: где ты теряешь ориентир, почему ты вдруг становишься другим, что происходит в этот момент? Главное, не начать притворяться в жизни. В жизни играть нельзя. Но нельзя играть и на сцене. Играть можно в карты. На сцене надо жить. И в жизни надо жить. Надо уметь сопереживать и радоваться за других. Это иногда бывает сложно. Если сопереживать мы еще умеем, то со вторым гораздо хуже.
И ценить, когда к тебе хорошо относятся...
И дарить... Причем, дарить то, что хотелось бы иметь тебе. Тогда это будет в радость. А подарить можно и вещь, которую хотелось бы тебе, но можно подарить и что-то нематериальное: улыбку, силу, отдать часть своей энергии. И это очень важно. Выходил Леонов на сцену и дарил людям часть себя. А они потом ему назад все возвращали. Все вернется. Самое сложное – сохранить душу.
А тебе никогда не расстраивало, что ты кому-то отдаешь всю себя, а к тебе не то что это не возвращается, а наоборот?
А есть закон: «Что отдал, то твое». И это обязательно вернется. В жизни все за все платят: за все плохое, за каждую гадкую мысль, за каждый негативный посыл человеку. Но, к сожалению, ты расплачиваешься и за все хорошее. Такова жизнь.
Марина Зельцер