НеСказки. Элиза



На руках заживают следы от крапивной плети, и Элиза опять - как изящный лесной бутон.
А толпа, что недавно, беснуясь, вопила: "Ведьма!", превозносит ее, называя своей святой.
И король обнимает ее виновато-нежно...
...А толпа углядела чужого, и шум растет.
Не хватило на всех лебедей колдовской одежды.
Значит, надо исправить. И все же зажгут костер.
Человеку ходить с оперением не пристало. Что за нелюдь, раз вместо руки - лишь кусок крыла?
Значит, сам он - из той колдовской и порочной стаи, если чистая жертва проклятия не сняла.
И вообще, вдруг заразен такой результат проклятий? Нет уж, нечего думать - сожжем его от греха.
А Элиза - не вздумай кричать, мол, любимый, братик! и тебе же на пользу - молчи и не выдыхай.
И не помни, что он твои сны охранял все время, позабудь его грустно-ласковые глаза,
Ты его спасала, шептала ночами: "Верь мне"...
Только вышло - вот так, и исправить уже нельзя.

Расцветает огонь торжествующе-злой воронкой, ликованье багровой радостью проросло.
Отвернувшись, Элиза расслышит: "Не плачь, сестренка.
Знаешь, я все равно бы не выжил с одним крылом."

Без заголовка



А небо пылало, и было пронзительным, словно
копье, на котором осталась вчерашняя кровь.
Там муках рождалось и корчилось первое слово,
еще не надеясь на пищу, защиту и кров.
Закатом облиты, дрожали осклизлые перья,
на самой границе захлопнутых кожистых век,
на стенах пещеры, застыли карминные звери,
И плакал от боли придумавший их человек.
Но слово взлетело, и мир потерял первородство.
И вкус чечевицы отныне нам смутно знаком.
Слова умирают - они не умеют бороться...
Слова убивают - они не сидят под замком.
То, первое, в перьях, и складках морщинистой кожи,
Пропахшее глиной, познавшее страх темноты,
Умрет предпоследним - когда ничего не поможет,
до смертного часа. Последним останешься ты.

http://mousss.livejournal.com/215341.html

Все пройдет (Ив, тебе...)



Все однажды закончится, черное-черное
И руины отстроятся, лучше и радостней.
Сохранят на земле чудо-перьями вороны
Наши души в посмертии, сладостном-сладостном.

Отыграют спектакль, за спинами зрителей
"К черту!" - крикнут актеры, сценарии комкая.
Они будут на сцене, как в светлой обители,
Не играть, просто жить, не торгуя осколками

Рваных душ. В разноцветии писем неистовых
полетят нам вдогонку слова, диво теплые.
Укрывает земля тело осенью листьями,
Прикрывая капканы с толчеными стеклами.

Все однажды пройдет, и тоскою ведомые
Мы собьемся с пути, чтобы новый вдруг выискать.
И по кромке миров, по закону рандомному,
Мы на жизнях своих перепутаем вывески.

Птицы в небо взлетят, по весне беспризорные,
Унося за собой нашу боль, горе-горькую.
А над нашей землей кружат белые вороны,
Память - злую иглу отпуская задворками.

Флейтист



Он убирает со лба золотые волосы
где-то недалеко, – на границе весны и лета.
Он играет на флейте среди мегаполиса, 
стройный, тонкий, изящный, как его флейта.

Мимо проходит ветер в пуховом вычурном палантине,
бросив под ноги – дзынь! – золотые блики.
Мимо идут художники, приносят с собой картины,
мимо проходят дети, приносят с собой улыбки.

Мимо проходят девушки – спрашивают время, имя;
он называет имя героя любимой книги,
а про время не знает, и зачем ему говорить с другими, –
у него есть небо, а теперь ещё – золотые блики,

у него – весь огромный мир, и леса, и горы,
семь отверстий на теле флейты и ловкие пальцы,
и музыка, перед которой хищный голодный город
убирает оскал и вспоминает, как улыбаться.

http://kaitana.livejournal.com/280107.html