СВИДАНИЕ
1
Утром парк безлюден.
На главной аллее появляется высокий, сутулый старик с железной тростью в руке. Он проходит в глубь парка и тяжело опускается на скамейку. Старик оглядывается по сторонам и устало бормочет.
— Пройдет ли сегодня...
Он сидит долго, концом трости вдавливая камешки в землю.
Солнце жжет ему спину. Поводя лопатками, он прислоняется к спинке скамьи.
Невдалеке показалась опрятно одетая, пожилая женщина. Клеенчатая сумка, доверху набитая покупками, оттягивает ее плечо.
Старик приосанился, на одутловатых бледных щеках выступили розовые пятна.
— Марья Прокофьевна! — несмело окликнул женщину старик, когда она поравнялась с ним.
Женщина обернулась и долго вглядывалась в него.
— Усов... Нешто не помнишь? — сказал старик.
— Вспомнила...
— Ну, так вот — присядь.
Старик показал тростью место подле себя. Марья Прокофьевна приставила сумку к ножке скамьи и присела на край.
— Не узнала меня, — с укором сказал старик, закручивая седые усы, — видать, глаза у тебя попортились.
— Только из-за этого и с фабрики ушла.
— Годы наши такие. Я тоже теперь на покое.
Марья Прокофьевна знала, что дом у него на окраине, прежде сюда он никогда не заходил, и подивилась:
— Каким ты чудом здесь очутился?
— Поговорить с тобой пришел. Себя объяснить хочу...
— Помню, как ты мне объяснялся. Чую — теперь оправдываться будешь. Только не приму я пустых оправданий. Что было, то прошло!
— Не забывается, Марья Прокофьевна. И в газетах, и по радио, и куда ни придешь — везде чутко про нее. Слушаю ли, читаю ли, все думаю: „усовска порода".
Марья Прокофьевна покачала головой и усмехнулась:
— Ишь ты какой породистый.
— А что? — горячо вскинулся старик, — чай, помнишь, какой Иван Усов работник был.
Марья Прокофьевна тихо и рассудительно возразила:
— Ты тоже, наверно, помнишь, какая Марья Спирина ткачиха была. В тебя ли, в меня ли удалась — пустой разговор. Учили ее работать не мы с тобой. Она работница новая, нас за пояс заткнет.
И помолчав, добавила удовлетворенно:
— Не нарадуюсь я на нее.
— .А мне-то вот каково? — огорченно сказал Усов.— Страдаю... Расступись сердцем, скажи ей — может она примет меня.
Марья Прокофьевна задумчиво устремила взгляд в просветы листвы. Усову показалось, что она набирается решимости отказать ему в этом.
— Ты не беспокойся, мне ничего не надо, только бы посидеть с ней, да о себе дать знать. Неужели я на старости лет такой отрады недостоин. Ты хоть под конец жизни не сердись!
Марья Прокофьевна с сожалением посмотрела на него:
— Да не сержусь я... Диво мне на то, что ты поздно надумал... Хватился монах, когда смерть в головах!
— Спохватишься, — вздохнул Усов, — в семье, говорят, и смерть красна, а я один, как перст... Показаться хоть бы ей... Она будет знать меня в лицо. Умру — вспомнит!
— Что ж, я скажу...
Марья Прокофьевна встала, с трудом подняла сумку.
— Накупила всего — не дотащишь,— заметил Усов,— дакось я...
— Невелика ноша — донесу, — остановила его Марья Прокофьевна. — Так я попробую ей сказать. Может и примет. Только как тебе объявить?
— Очень просто: завтра утром я опять сюда приду.
— Завтра — нет... Я хожу через два дня.
— Тогда после завтра...
Усов встал, опираясь на железную трость:
— Только ведь откажет! Ты, поди, набила ей в уши с малых лет, что отец...
— Хуже, Иван!.. За всю жизнь я ей ни одного слова о тебе не сказала... Может она по стороне и слыхала, кто ее отец, а я не говаривала, нет.
Он в волнении глубоко вдавил конец трости в землю, но, спохватившись, выдернул и заровнял ямку подошвой.
2
Усов пришел на фабрику нескладным, застенчивым пареньком. Дальняя родственница, обучавшая его ткацкому делу, бранила его за неловкость, ротозейство, и за румяное, широкое лицо прозвала Макридой Ивановной: Он шарахался в сторону от вылетающих челноков, боялся начальства, но с годами огляделся, стал изворотливым и смекалистым,— через шесть лет был уже ткацким подмастерьем.
Маша Спирина пришла на фабрику много позже. Он знал ее еще по деревне. Он был из Козихи, она из Соболихи. Деревни разделял широкий суходол, и соболинские с козихинскими каждый год дрались при дележе этого единственного луга. Деревни были маленькие, малоземельные, — одна семь, другая десять дворов.
В соседних больших деревнях козихинских звал питерцами, соболихинских москвичами и гоорили, смеясь, перед сенокосом:
— „Горожане" подрались — пора на луга.
Маша работала на фабрике второй год. Ни одеждой, ни манерой держаться на людях не отличалась от бойких фабричных девушек.
Усов часто выходил к фабричным воротам встречать ее. И она, издалека завидев новый синий картуз, сдвинутый на правый висок, незаметно исчезала из группы подруг.
В парк тогда рабочих не пускали. Фабричная молодежь ходила гулять в орешник, туда, где теперь Ленинский поселок. Они садились на лужайку и говорили о фабрике, о расценках, Маша жаловалась на плохой уток, на рваные основы, на приставанья табельщика и мастера. Усов, будучи подмастерьем, похвалялся уменьем исправлять станки и особенно вниманием к нему молодых ткачих, стараясь вызвать в Маше ревнивую любовь к себе.
Их роднило чувство землячества, воспоминания детства, и скоро они уносились мыслями в родные деревушки. Нахохлившиеся избенки под соломенными крышами, плетни, серая пыльная дорожка, убегающая в лес, трепетные осины за гумнами — все это казалось милым дорогим сердцу. От душных корпусов, замусоренного орешника и пыльной слободки их тянуло в поля.
— Теперь сенокос,— вздыхала Маша.
— Сенокос, — подтверждал Усов. — Степка Соболинский ходил овин продавать, сказывал, что в воскресенье свара была.
— Неужели все еще дерутся? — ужаснулась Маша. В душу девушки уже проникло чувство рабочего коллективизма, и вражда двух деревушек казалась ей теперь дикой и непонятной.
3
Усов был скуп и никогда не баловал Машу ни сластями, ни подарками.
— Муж у тебя будет жадный, — говорили ей подруги.
— Вот и хорошо, — отшучивалась Маша — станет примеривать расход к приходу, а не так, чтобы есть — так ешь, а нет — зубы на полку.
Он долго добивался ее любви и не раз, лаская ее, говорил:
— Вот дадут мне каморку, и к попу.
— Холостым каморок не дают, — смеясь замечала она.
— Мне дадут, я там кой-где руку подбил. За квартиру знаешь, какие деньги надо выпячивать?...
На другой год после их первой встречи, под осень, она открылась ему, что тяжела.
Усов растерялся.
Маша напомнила обещания.
— Завтра пойду... наступлю на горло... каморку чтобы немедленно, — с притворной решимостью сказал Усов.
Но с того дня он перестал выходить к фабричным воротам.
У него уже были другие намерения. Он мечтал о домике с мезонином и палисадником из точеных балясин. Он добивался перевода в старшие подмастерья, чтобы эта мечта стала явью.
И зимой, в мясоеде, он женился на портнихе с богатым приданым, дочери табельщика, засидевшейся в девках. Весть эта дошла до Козихи. В деревушке все ахнули от восхищения:
— Ванюха-то Усов — на портнихе женился!..
Козиха гордилась своим преуспевающим сыном. Позже, другая весть притащилась в Соболиху. Фабричные, пришедшие на пасху, потихоньку сообщили постыдное:
— Манька Спирина принесла от Усова пригульного ребенка.
Деревня приняла это, как мирскую обиду. В сенокос Соболиха, несмотря на то что в ней на три двора было меньше, наголову разбила Козиху и на три сажени обкосила козихинскую часть суходола.
Маша родила девочку и на третий день вышла на работу. Городской поп дал девочке хорошее имя Надежда и записал отчество по крестному — Петровна. Крестным отцом был Петька — четырнадцатилетний сын квартирного хозяина.
Петля нужды захлестнула Машу. Из общей пришлось уйти и снять угол. Доглядывала за ребенком и носила к матери в проходную будку кормить хозяйская девочка, — и за это надо было платить.
В деревне жил отец — немощный старик и восьмилетний братишка,— их тоже нельзя было оставить без помощи. Она жила впроголодь, каждая копейка была на счету. Через несколько лет Усов выбился в мастера, при встречах Машей в корпусе отворачивался, а на фабричном дворе далеко обходил ее.
Маша ниже опускала взгляд и проходила мимо него, до боли прикусив нижнюю губу.
Он построил обширный пятистенок с мезонином и палисадником и вдруг обнаружил, что стремиться больше не к чему. Предел его мечты был достигнут. Жена его прихварывала, детей не родила, и в доме стояла тоска и тишина небытия.
Проходила жизнь, умерла жена, пришла старость — и в старости Усов почувствовал себя совсем неладно. Он страдал от пустоты и холода, того холода, который проникает в душу одиноких и несчастных стариков.
Когда прогремело имя дочери, когда наградили ее орденом, он потерял покой, честолюбие отца загорелось в нем. Усов каждый день ходил в читальню, просматривал все газеты и незаметно совал в карман ту из них, в которой писали о Наде.
Газеты писали и о Марье Прокофьевне, сравнивали ее жизнь с жизнью дочери. О нем же не было ни одного слова...
Усов ходил по городу, болтался в людных местах и при каждом удобном случае заявлял, что он отец Нади; но люди или отделывались шутками, или пропускали это мимо ушей.
Обида на свою нескладную жизнь и чувство невозвратной утраты сломили его. Два месяца он пролежал в постели, ждал смерти, но это была болезнь духа, не тела. Весной он поднялся чувствительным и покорным.
В нем проснулась не эгоистическая, а естественная отеческая любовь — и он припал к имени дочери сердцем и мыслями. Ему хотелось видеть дочь с глазу на глаз и заявить себя отцом, чтобы она знала его и помнила.
4
Последние два дня показались ему вечностью. Он вытащил из сундука суконный костюм, вывел пятна, почистил его на ветру. Достал из шкатулки часы, выверил ход.
В назначенный день старик встал рано, почистился, примолодился и долго стоял перед костюмом, который висел на стене под белой накидкой.
„Надеть или не надеть? — подумал он. — А вдруг она откажет, не примет!"
И представил себе, как он понуро плетется домой домыкивать свое горе. Встречаются знакомые и, видя его в праздничном костюме, окликают:
— Иван Семенович, куда это ты принарядился?
„Ну, что им ответить?"
И он решил не надевать костюм.
В парк Усов пришел спозаранку. Какая-то девушка бродила между деревьями, искала потерянную вещь. Сегодня он стал ждать Марью Прокофьевну с другой стороны — от дома, а не с базара.
Марья Прокофьевна появилась в начале девятого.
— Поздно ты встаешь, — с облегченным вздохом встретил ее Усов.
— Ай давно сидишь?
— Давно. Ну, как? — спросил он с нетерпением.
— Да вот так, — важно начала Марья Прокофьевна, — говорила я ей и решила она тебя принять. Приходи сегодня к пяти... Знаешь ли, где мы живем-то?
— На Ленинском поселке, а улицу, дом не знаю.
Она сказала адрес и собралась уходить.
Усов молодцевато встал и пошел с ней рядом.
— Ну, вот и у меня на душе праздник, — порадовался он.
— Эх, Иван Семеныч, — вздохнула Марья Прокофьевна и посмотрела на него через плечо, — промахнулся ты тогда. Ой, как обидно мне было, но все я перенесла и на одни гроши свои кровные подняла Надю.
— Промахнулся, верно, Марья Прокофьевна, — с чувством сказал Усов, — и тем себя обездолил и тебя обидел. Но зато теперь ты счастливая. По-другому бы я сейчас поступил, да только уж второй молодости не перейдешь. Э, да что говорить... Тяжело одному. Сегодня только вот передо мной все просияло.
— Говори, еще Надя умна и к людям внимательна, другая не признала бы,— просто заметила Марья Прокофьевна.
Ровно в пять часов вечера в суконном костюме, при часах, потный и возбужденный Усов позвонил в квартиру дочери. Дверь открыла Марья Прокофьевна:
— Проходи.
Усов торопливо вошел в прихожую и привстал отдышаться. Он стоял перед Марьей Прокофьевной тихий и сгорбленный, склонив голову набок, словно просил сожаления и ласки.
Марья Прокофьевна безразлично взглянула на него и, показав рукой на ближнюю дверь, медленно пошла в конец коридора.
В квартире светло и тихо. Дверь в комнату дочери открыта. Усов вошел несмело, бесшумно.
У открытого окна, спиной к двери, стояла статная женщина в розовом платье без рукавов, в красных туфлях на босу ногу.
„Высокая, в меня", — обрадовался Усов и как-то сразу осмелел. Теплый ветер перебирал ее густые кудрявые волосы.
Усов шумно вздохнул. Надя резко обернулась и смело, решительным шагом подошла к нему.
Он вильнул головой, торопливо схватил и крепко пожал ее руку.
Надя показала ему на стул, сама опустилась на диван. Он поискал взглядом орден у нее на груди и, не найдя, подумал: „К платью, видно, не прикалывает".
— Жаркий денек сегодня,— сказал Усов.
— Жаркий, — согласилась Надя.
— Старик вгляделся в лицо дочери. Темные длинные брови делали взгляд ее светлоголубых глаз прямым, серьезным. Нежный, цвета молодой сосновой коры, загар покрывал лицо, шею и руки.
— В корпусах, поди, теперь духота? — 'постепенно приступал к разговору Усов.
— Я не сказала бы... У нас хорошая вентиляция.
— Вентиляция, — живо подхватил Усов, — она шибко притесняет духоту, но все-таки летом в корпусах томительнее... И как это вы управляетесь,— Усов развел рукой и опустил ее на колено,— на двести восьми?
— Вы на автоматах работали? — справилась Надя.
— Не приходилось... Но видать — видал.
Говорила Надя неторопливо, но охотно, подчеркивая жестами тонких пальцев выразительность своих слов.
Марья Прокофьевна принесла на подносе электрический чайник, тарелку с булочками, вазу с карамелью, стаканы — и вышла. Надя принялась разливать чай.
Старик говорил. Да, он тоже был хороший работник. Надя внимательно слушала его. Он разошелся и рассказал, какие на фабрике при хозяине были нравы и распорядки.
Усов сделал неловкое движение и облил чаем полу пиджака. Надя сделала вид, что не заметила неловкости, и громко спросила:
— Как вы живете?
Усов показал палец:
— Один-одинешенек.
— Я знаю, что один... Но материально?
Он поднял на нее изумленный взгляд.
— Может быть нуждаетесь? Пенсия ведь небольшая.
В ее голосе звучала искренняя забота, она смотрела прямо и ждала ответа.
„Ведь ты за всю свою жизнь копейкой им не помог", — сказал он себе и склонил голову, скрывая стыд.
— Вы не стесняйтесь. Мы вам можем...
— Не надо, — умоляюще проговорил старик, — хватает мне... не надо!
— Что вы... что в этом особенного?
— Я не за этим пришел.
В комнату впорхнула девочка, на дыбках заглянула Наде в глаза:
— Мы с бабушкой в парк идем.
— Старик впился в нее взглядом.
„Вот и Надя, наверно, такая же была шустрая и звонкоголосая, — думал он, — а теперь — и я бы ходил с внучкой гулять... Какое счастье я оттолкнул от себя. И ничего нельзя вернуть!"
Мать поправила тюбетейку на голове девочки и нежно коснулась ладонью румяной щеки.
— Идите.
Усов тяжело поднял голову и заговорил напряженно:
— Надежда Ивановна!
— Петровна, — машинально поправила Надя.
Он сделал усилие, но не мог выдавить из себя этого слова.
— Надя, — почти криком сказал он, — Надя, я хочу отписать вам свой дом.
В глазах ее мелькнуло что-то похожее на досаду.
— Куда же нам его?! У нас хорошая квартира... Рядом с фабрикой,— поспешно добавила она.
Зазвенел телефон. Надя сняла трубку, слушала минуту-другую, потом заговорила:
— На полчаса? Не больше? Но мне скоро на смену. — Она вскинула руку, глянула на часы: — Это время уйдет на дорогу... Пришлете? Только сейчас же...
Надя положила трубку. Усов встал, находя не удобным дальше оставаться.
— Ночную сегодня работаете?..
— Да.
Помолчали. Старик кивнул на фотографии:
— Нельзя ли мне с вас карточку на память! Умирая, глядеть буду.
— Зачем вы так говорите?..
Надя сняла со стены один из снимков, надписала и отдала ему.
Он взял снимок осторожно, двумя пальцами:
— Вот спасибо... Пожелаю здоровья, счастья...
Надя протянула руку, но тут же опустила ее — за окном раздался гудок автомобиля..
— А я вас подвезу...
Она зашла к мужу, в прихожей сняла с вешалки легкий плащ и, кинув его на руку, направилась к выходу.
Усов последовал за ней.
Он с трудом протиснулся в дверцу и рухнул на сиденье.
Надя сидела, откинувшись в угол, и улыбалась.
Машина вздрогнула и ринулась вдоль улицы.
— Первый раз довелось,— сказал Усов.
— Неужели? — отозвалась Надя.
У белого трехэтажного дома машина описала широкий полукруг и стихла у подъезда.
Надя склонилась к затылку шофера.
— Ты, Саш, отвезешь его дальше. Куда?! — обернулась к Усову: — Скажите ему свой адрес.
Кивнув, она вышла и захлопнула дверцу за собой.
Машина, спокойно миновав людные улицы, промчалась по зеленой окраине и выскочила на огороды.
Усов очнулся и виновато сказал:
— Маху мы дали... Надо обратно. Вон мой домик, показал он пальцем, — желтый с палисадничком...
Шофер повернул к палисаднику.
Усов вылез из автомобиля и пошатнулся. Кружилась голова. Рой звездочек золотился в глазах. Он добрел до палисадника и устало опустился на лавочку.
Неужели все кончилось? Неужели он уже больше не побывает там, в этом родном, счастливом мире?
Вытащив карточку из кармана, Усов долго вглядывался в нее, отыскивая в лице дочери свои черты, потом вспомнил: „Надя что-то написала", повернул снимок обратной стороной и прочитал:
„Отцу. Надежда".
Усов поцеловал эти слова.
Поверх надписи расплылась слеза.
