Герман Гессе. Клингзор. Сборник. Перевод с немецкого.
Мои и наиболее понравившиеся мысли произведения.
Сохранить на память.
Книга на всем времена, написано прямо на обложке книги. Правда Это действительно так. Читая книгу. У меня не было чувства века, времени, места, просто книга о людях, о их горестях, печалях, взаимоотношениях, осмыслениях жизни.
Правильно отмечено, что наклонности особенно ярко выраженные в детстве, обязательно рано или поздно проявятся в сознательной, той что называют взрослой, жизни человека. Не всегда это принятые в обществе «хорошие» качества человека. Чаще всего человек стремиться реализовать свои «дурные» склонности характера. Герой романа, Франц Клейн, еще будучи ребенком, живет сам с собой в разладе. Какая-то неведомая сила заставляет его при первой же возможности проникать в кабинет отца и что-нибудь там брать. Брать чтобы украсть. Просто украсть, хоть это и противно ему самому. А потом ждать наказания, упреков, ходить с этим тяжелым чувством вины, состояния преступления. Часто разговоры с отцом для него носят характер неприятный, расследований, но именно это ощущает его, наполняет добром, наполняет силами бороться со злом. Но это временно. Потом снова наступает минута, когда он совершает преступление. А которое ждет очередное наказание и очищение. Он входит в кабинет отца и сразу понимает что «теперь быть беде, что-то случится, теперь я сделаю что-то дурное и запретное». Он ждет, надеется, что войдет отец и помешает этому свершиться. Но! Рок не умолим. Он крадет из ящиков стола немного винных ягод, инжира, судорожно распихивая добычу по карманам, пытаясь уговорить себя не делать этого дальше, положить все на место, пойти покаяться. Увы, его мысленные желания неподвластны ему. Что-то подлое, противоречие заставляет его красть все больше и больше, набивая карманы не нужными вещами, заметая следы своего преступления.
Порок, преследовавший его с детства, ждущий удобного случая проявиться находит его в период семейного кризиса. На первый взгляд у него хорошая семья, он примерный семьянин, ответственный работник. Но одна статья в газете и ее обсуждение на работе коллегой пробудили в нем низменный инстинкт – необходимость совершить преступление. С этого момента его неотвязно не покидает мысль о смелости преступного замысла. Повинуясь темному желанию, он легко встает на путь преступления, вступая в первый ряд с отверженными, пускается бега, спасаясь от наказания, от мира людей, который он никогда не уважал, не жил в нем не признавал его законов. Он позволяет себе забрать общественную зарплату в крупной сумме и скрывается.. Совершив преступление Франц Клейн мысленно смирился со своим положением, приняв ситуацию как судьбу, как рок, к которой он предназначен и почувствовал себя счастливым, найдя свое место в жизни.
В поезде ОН задумался над своей неудавшейся жизнью, своей жены, своего преступления, своего безнадежного будущего. Вернулся страх, всезнающее «я» потонуло, как стон, которого никто не услышал. Раньше он часто думал, что живет довольно одиноко, и, не без тщеславия приписывает себе некую философию довольства малым, слыл и среди сослуживцев ученым, книжником и тайным эстетом!. На самом деле, Он осознает что никогда не был одинок. Он разговаривал с сослуживцами, женой, детьми, с самыми разными людьми и день походил незаметно, и заботы становились терпимее. Если он и бывал один, то это не было одиночеством. Он разделял мнения, страхи, заботы, радости, утешения многих, целого мира. Вокруг него всегда было что-то общее, он всегда принадлежал к какой-нибудь массе, союзу, миру добропорядочных и благопристойных граждан. Только теперь он оказался одинок. Все надо добывать из себя самого, никто ему не поможет.
Понимая сложившее положение, он ищет смысл всего сверщившегося, и как всегда разум дает человеку необходимую зацепку. Для начала ОН понимает, что избавился навсегда от ненавистной ему с детства фамилии Клейн!. ОН больше не маленький, он большой! Осознавая произошедшие с ним перемены он понимает, что необходимо найти новое состояние духа, новые размышления, благодаря которым может показаться, что одиночество становиться сильным, гордым, прошлое преодоленным, грядущее больше не ужасает его.
В номере гостиницы открыв наугад том Шопенгауэра, всегда сопровождающего его в поездках, он прочел: «Озираясь на пройденный путь, особенно же присматриваясь к своим злосчастным шагам и их последствиям, мы часто не понимаем, как могли мы сделать то-то или не сделать того-то; сдается, будто наши шаги направляла посторонняя сила. Гете говорит в «Эгмонте»: «Человек думает, что сам творит свою жизнь, что им руководит собственная воля, а на деле сокровенные силы, в нем заложенные, неудержимо ведут его навстречу его судьбе»
В то время, когда, казалось отчаяние о своей дальнейшей судьба преступника, отверженного обществом, должна была его страшить, Франц чувствует обратное. Он слышит голоса Бога или голос собственного истинного, самого сокровенного «Я» и ему кажется что открылась дверь в счастье.
Встреча с женщиной, у которой есть кажущаяся многим безумная мечта – сыграть по-настоящему, с азартом, в крупном казино привносит в его жизни что-то новое, ранее неведомое. Чувство счастья и душевного покоя все чаще посещают ЕГО. ОН вспомнил одно замечание, услышанное им как-то в школе:
«Если провести мелом черту по полу, идти по этой черте так же трудно, как по самому тонкому канату. И все ты по ней преспокойно проходишь, потому что тут нет никакой опасности. Если ты представишь себе, что перед тобой просто проведенная мелом черта, а воздух – это пол, ты уверенно пройдешь по любому канату.» Главное не быть на ножах самим с собой, жить самим с собой в любви и доверии – и тогда сможешь все. Тогда не только сможешь ходить пол канату, но и летать.
Ненадежность, в которую для него канул привычный мир, страшно измотала его и измучила. Он сталкивался с тем чудесным явлением, что наиболее осмысленная жизнь делается в минуты, когда нам наплевать на смысл и все нипочем. Но снова и снова к нему возвращалось мучительное сомнение в том, что такое ощущение действительно существенно, что оно нечто большее, чем случайная рябь на поверхности усталой и больной души, каприз по сути дела. Теперь он увидел, вчера вечером и сегодня, что его ощущение соответствует действительности. Оно засветилось в нем, преобразилось, оно привлекло к нему другого человека. Стена его одиночества рухнула, он снова любил, существовал кто-то, кому он хотел служить и доставлять радость, он мог опять улыбаться, опять смеяться! Он вспомнил слова из библии: им суждено было трусливо и в страхе идти тем же трудным и темным путем, что и ему, до того, как наступил час озарения и просветления. Кто преодолел страх жил уже не в мире, а в вечности.
Казалось бы, душа Клейна пылает счастьем, полна сил и энергии жить, наслаждаться этой свободой быть собой. НО! Человек не может быть счастливым и жить в этом мире. Он ищет некую отрешенную от мира вечность, ту, в которой ему будет безумно хорошо, хорошо всегда, где не будет условностей. И стремясь к этой вечности, скорее всего, придет к смерти. Но не к смерти души, просто настолько счастливой и просветленной душе уже нет места на земле. Она ищет и жаждет объят весь мир сразу. Единственное решение в такой ситуации, уход в вечность. Уход от реальностей, условностей и вообще от этого мира.
Это было достигнуто, что великое, единственное: он решил упасть! То что он решил упасть в воду и в смерть, ре было необходимо, с таким же успехом он мог бы решиться упасть в жизнь. Но от этого мало что зависело, важно это не было. Он был бы жив, он вернулся бы. Но тогда ему уже не нужно было бы ни самоубийство, ни всех этих странных обходных путей, ни всех этих утомительных и мучительных глупостей ибо тогда он преодолел бы страх. Преодолеть страх – это блаженство. Он вдруг понял, что его познал. Теперь его страшило только одно - решиться упасть, сделать шаг в неизвестное, маленький шаг через все существующие предосторожности. Он не умом так думал, он жил этим, чувствовал, ощущал
Было на свете только одно искусство, только одна наука, только одна тайна – решиться упасть, ни за что не цепляясь, тогда ты свободен, ты избавлен от страха, только тогда
Есть только один покой, только одно блаженство, которое можно найти внутри самого себя. Имя ему: решись упасть! НЕ противься! Умри с радости! Умри с радостью! Живи с радостью! Умирать так легко, так просто, что радость и торжество! Ничего на свете не надо бояться, ничего не страшно – только в безумии мучим мы себя всеми этими ужасами, только в нашей душе возникает добро и зло, ценность и ничтожность, вожделение и болезнь.
Сливаясь с потоком воды Клейн обретает силу, смысл, веру, любовь, страдание и все это делало его счастливым в последний раз.
Фигура Вагнера растаяла где-то вдали. Он не Вагнер, уже нет, никакого Вагнера не существует, это все был об¬ман, Так пусть Вагнер и умирает! Он, Клейн, будет жить.
Вода лилась ему в рот, и он пил. Со всех сторон, через все органы чувств в него лилась вода, все растворялось. Его всасывали, его вдыхали в себя. Рядом с ним, вплот¬ную к нему, сплотившись, как капли в воде, плыли другие люди, плыла Терезина, плыл старый певец, плыла его, Клейна, бывшая жена, плыли его отец, мать, сестра и ты¬сячи, тысячи других людей, а также дома и картины, Ве¬нера Тициана и Страсбургский собор, все уплывало, тесно сплотившись, чудовищным потоком, гонимое необходи¬мостью, все быстрей и неистовей — и навстречу этому чудовищному, неистовому, огромному потоку творений несся другой поток, чудовищный, неистовый, поток лиц, ног, животов, животных, цветов, мыслей, убийств, само¬убийств, написанных книг, пролитых слез, густой, могу¬чий поток, детские глаза, и черные кудри, и рыбьи голо¬вы, женщина с длинным застывшим ножом в кровавом животе, молодой человек, похожий на него самого, с пол¬ным священной страсти лицом, это был он сам, двадцати¬летний, пропавший без вести тогдашний Клейн! Как хо¬рошо, что и это ему довелось узнать — что времени не существует! Единственное, что стоит между старостью и молодостью, между Вавилоном и Берлином, между доб¬ром и злом, между тем, что даришь, и тем, что отнимаешь, единственное, что наполняет мир различиями, оценками, страданием, спорами, войнами, — это человеческий ум, молодой, яростный и жестокий человеческий ум в состоя¬нии бурной молодости, еще далекий от знания, еще дале¬кий от Бога. Он придумывает противоречия, он придумы¬вает названия. Он называет одни вещи прекрасными, другие — безобразными, одни — хорошими, другие — пло¬хими. Одна часть жизни зовется любовью, другая — убий¬ством. Вот до чего этот ум молод, безрассуден, смешон. Одна из его выдумок - время. Хитрая выдумка, тонкое орудие, чтобы еще сильнее мучить себя, чтобы сделать мир многообразным и трудным! От всего, чего человек жаждет, он всегда отделен только временем, только этим временем, этой сумасшедшей выдумкой! Оно — одна из опор, один из мостов, которые надо прежде всего упразднить, если хочешь свободы.
Не останавливался вселенский поток форм, вбираемый в себя Богом, и другой, встречный, выдыхаемый. Клейн видел особей, которые сопротивлялись течению, отчаянно барахтались и навлекали на себя ужасные муки: героев, преступников, безумцев, мыслителей, любящих, верующих. Видел и других, легко и быстро, подобно ему самому, несшихся по течению в сладострастном восторге готовности и самоотдачи, блаженных, как он. Из пения блаженных и из нескончаемого вопля злосчастных над обоими потоками выстраивался прозрачный свод, как бы купол из звуков, храм из музыки, посреди которого, в вечно кипящих волнах музыки вселенского хора, восседал Бог, яркая, невидимая из-за яркости сияющая звезда, воплощение света.
Герои и мыслители высовывались из потока, пророки, провозвестники. «Вот он, Господь Бог, и путь его ведет к миру!», - восклицал один, и многие следовали за ним. Другой заявлял, что стезя Бога ведет к борьбе и войне. Один называл его светом, другой — ночью, третий — отцом, четвертый — матерью. Один восхвалял его как покой, другой — как движение, как огонь, как холод, как судью, как утешителя, как творца, как ниспровергателя, как дарующего прощение, как мстителя. Сам Бог никак не называл себя. Он хотел, чтобы его называли, чтобы его любили, чтобы его восхваляли, проклинали, ненавидели, обожали, ибо музыка вселенского хора была его обиталищем и его жизнью, — но ему было все равно, какими словами его восхваляют, любят ли его или ненавидят, ищут ли у него покоя и сна или пляски и неистовства. Каждому вольно было искать. Каждому вольно было находить.
Тут Клейн услышал свой собственный голос. Он пел. Он громко пел новым, сильным, звонким, звучным голосом, громко и звучно пел хвалу Богу, величал Бога. Он пел, уносимый неистовым потоком, среди миллионов созданий, пророк и провозвестник. Громко звенела его песня, высоко поднимался свод звуков, и в этом своде восседал и сиял Бог. Потоки, клокоча, неслись дальше.
Выписала особо впечатлившие меня мысли
