Небо - отражение Моря. Море - отражение Неба. И Чёрт знает, что было раньше Небо или Море.
Небо и Море - универсальные, вечные темы для сказок, рассказов, историй.
Небо любит Море.
Море любит Небо.
Вот по Небу пробежались белые барашки, мёртвая русалочка. Красиво.

Люди спорят, рассуждают о красоте картин, видов, книг, женщин, а я вам скажу, что я никогда не видела ничего красивее этих изумрудных листьев, сквозь которые просвечивает солнце. Ничего красиве этого кусочка асфальта. Солнечный свет обладает удивительным свойством - он всё может сделать красивым.

Небо. Приятно произносить это сочетание букв. Не-бо. Всего два слога, всего четыре буквы, а за этим прячется целая бесконечность синевы, волшебства, изменчивости.

Когда-нибудь я тоже стану кусочком Неба, а люди, с земли, будут смотреть на меня. И никто никогда не подумает о том, что он смотрит на меня, на сказочницу.

Я точно не помню куда я шла, не помню сколько было времени, наверное это было не важно. А, может быть, этого всего не было? Ну, понимаешь - не было пространства и направлений, не было времени! Ведь это возможно, я точно знаю, что это возможно! Но ты прав, скорее всего, я просто этого не помню.
А ты помнишь тот день? Ты помнишь. Тот. День? Помнишь? Ты - должен - помнить! Это был такой день! Такой! Неужели ты не помнишь?! Не помнишь как мы с тобой случайно встретились? Случайно... Мир любит случайности. Ты так тогда удивился. А я-то? Я? Это было глупо... Да, ты прав - я часто совершаю глупости.
Ну, так что? Ты вспомнил? Нет?! А вот я помню... Мы встретились... и пошли. Куда-то. Куда-то пришли. Ты много говорил. Ты всегда много говоришь. А я тебя слушала. Мне нравиться тебя слушать. Я люблю тебя слушать. Мне приятен твой голос, мне нравится твоя манера говорить: ты наклоняешь голову вперёд и киваешь ей в темп, одному тебе известного, ритма - это выглядит забавно. Да, да... ты прав, "забавно" - глупое, хотя и, признай, универсальное слово. Так вот... я люблю тебя слушать. Я, вообще, тебя... Нет, ничего.
Ты вспомнил? Хватит притворяться - ты вспомнил!

Он закурил. Она, положив голову на руки, следила за ним.

Тогда ты, тоже, много курил. Ты всегда много куришь.
Ещё ты всегда посмеиваешься и делаешь удивлённое лицо.
Я вспомнила! Ещё тогда ты смеялся! По настоящему! Что значит, как это?! Вот так! Ты - Смеялся! Долго и с удовольствием. Я могу по пальцам сосчитать сколько раз ты так смеялся.
Раза четыре всего! Ну... в моём обществе. Неужели ты не помнишь?!
Нужно? Если нужно, то, конечно иди. Я не могу тебе запретить.

Он ушёл.

Конечно, ты не помнишь. Конечно, тебе не важно.

Она ещё долго сидела на том же месте. А мысли её кружились над его лохматой, чёрноволосой головой. Она чему-то несознательно улыбалась. А Мир продумывал альтернативы.

Мы разбросаем подушки по полу. Достанем старые альбомы, с пожелтевшими от времени страницами. Найдём где-нибудь акварель, пусть давно засохшую. Нальём себе по кружке горячего чая с мятой и бергамотом. Сядем на подушки и помолчим.
Будем вслушиваться: сначала в тишину пустой квартиры; затем в дыхание, своё, твоё; потом в стук сердца, своего, твоего; позже в мысли свои, чужие.
Я найду где-нибудь старую, пустую банку, налью в неё воды, опущу в неё кисточки. Мы будем следить за небольшими пузырьками воздуха, которые будут подниматься от них.
Мне сложно сказать чем будешь занят ты, но я точно знаю, отчётливо вижу, как я пододвину к себе альбом, сяду "по-турецки", долго, придирчиво буду изучать краски, в конце концов выберу золотистую охру и проведу на листе линию. Одну, вторую. Я не умею рисовать, мы оба это знаем, но никогда не произнесём это в слух. Не умею, и никогда не умела. Но я буду старательно выводить линии, разной толщены, разных размеров - это будет мёртвый лист. В крайнем случае, что-то на него похожее. Ты улыбнёшься. Я улыбнусь в ответ. Потом я скажу что-то глупое и мы начнём смеяться.
Звонкий, заразительный смех разрушит стереотипы, сотрёт с лица земли грусть, уничтожит обиды и разочарования. Он будет уходить в мир, через прикрытые тюлью окна. Он наполнит нас целиком, пропитает собою воздух. И только после этого мы начнём говорить, яро спорить, продолжать смеяться, шутить, напевать какие-то давно забытые песенки. Темы, которые мы будем затрагивать будут сменяться с поразительной лёгкостью и быстротой, это всё будет не важно. Мы перестанем замечать, что что-то рисуем, кисть станет продолжением руки. Сложим рядом несколько альбомных листов и будем рисовать одну большую картину. Я обязательно перепачкаюсь в краске. Я себя знаю. Меня к краскам подпускать нельзя.
Мы натворим что-нибудь удивительное! Нарассказываем друг другу множество различных сказок о Времени, Вечности, бесконечности, тумбочках, мёртвых листьях, свете, воздухе, ветре!
А закончится всё это театром теней в лучах умирающего дня.

Когда-то давным-давно вода была создана для того, что бы на ней, время от времени, появлялись круги. Те, кто придумал воду, не потрудились додумать для неё ещё какое-либо применение. И вода такой и осталась.
Потом появились Фантазеры. Появились и тут же начали фантазировать! Своими Фантазиями они преобразили всё то, что было когда-то кем-то создано; так, благодаря Фантазёрам мы знаем сейчас, что деревья созданы не только для того, "чтобы росли", а так же для того, чтобы по ним можно было лазать! Мы знаем, что верёвки существуют, не только для того, "чтобы были", но так же для того, что бы ими связывать кого-либо! И о других назначениях воды мы, тоже, узнали от Фантазёров!
Над водой они долго фантазировали - она такая разнообразная, умеет принимать самые различные формы - тут можно много всего нафантазировать! В итоге мы знаем, что воду можно пить, что в ней можно купаться, что она населена различными видами существ и растений!
Из этого всего можно сделать вывод, что Фантазёры - очень полезные существа, что они привнесли в нашу повседневную жизнь разнообразие, веселье и что каждому из них, персонально нужно отлить памятник в полный рост из бронзы!

***
Версия один:

Однажды, один из Фантазёров гулял по лесу, фантазировал назначения для различных муравьёв, букашек, насекомых и набрёл на небольшой прудик. Сел рядом с ним и нафантазировал, что вода, которая в нём находится может быть живой! Что она может иметь свои собственные чувства, своё личное мнение и свои индивидуальные пристрастия!
День был такой, тёплый, такой замечательный, что Фантазёр, под действием этой идиллии, решил этим не ограничиваться! И нафантазировал в эту Воду Кувшинок, которые всего боятся. Нафантазировав всё это он, довольный собой, ушёл восвояси.
Вода ожила, огляделась. Кувшинки, которые теперь в ней жили, тоже ожили и тоже огляделись.

***

Лес оглушил визг - стая птиц взметнулась в небо, сурки и зайцы попрятались в норы, а небольшие динозаврики разбежались кто - куда.
Это кричали Кувшинки: визг, плачь, всхлипы, кто-то даже потерял сознание. Их плачь был похож на звук бьющегося стекла, а крик напоминал скрип половиц в старом доме.
Вода не понимала, из-за чего такое началось, но, решив не отставать, тоже завыла и забилась. Кувшинки испугались ещё больше, но вскоре смекнули, что Вода - тоже боится! Тогда они замолчали и удивились. Вода тоже замолчала и тоже удивилась.
- Ты чего? - спросили Кувшинки.
- А вы чего? - ответила вопросом на вопрос Вода.
- Мы тебя боимся!
Вода задумалась и удивилась ещё больше.
"С чего бы это им меня бояться? - думала она. - Я вроде совсем не страшная".
- А чего вы меня боитесь? - после минутного молчания спросила она у них.
- А мы всего боимся! - с дрожью в голосе ответили Кувшинки.
- Всего - это чего? - продолжала интересоваться Вода.
- Всего-всего! - залепетали Кувшинки. - Мы всего боимся: тебя, леса, темноты, динозавриков, Фантазёров, кошек, сусликов, ветра, света, глубины и замкнутых пространств!
- Уууу... - проукала Вода и опять задумалась:
"А чего я боюсь? - думала она. - Не знаю. Вроде, нужно же чего-то бояться. А я ничего не боюсь. Бояться - это, наверное, здорово! Кричишь, волнуешься! Чего-бы забояться..."
- А почему вы боитесь кошек?
- Потому что...
На этот раз задумались Кувшинки. Они не знали, почему бояться кошек, так же, как не знали, почему бояться Воды, темноты и всего-всего.
- Потому что боимся, - таинственным голосом ответили Кувшинки, на их трусливый взгляд, это был самый лучший и самый обоснованный ответ.
Вода побурлила и снова задумалась:
"Кошки. Кош-ка. Ко-шка. Какое красивое слово, оно так и внушает трепет и страх! Да, я буду бояться кошек!"
- А я тоже кошек боюсь! - радостно заявила Вода.
- Это хорошо, - решили Кувшинки. - Давай бояться вместе!

***


Версия Два:
В одном небольшом лесу жил крокодил, который очень боялся темноты. Как-то Фантазёры услышали, как он бегает по лесу и ищет фонарик: он забрёл в какую-то лужу и там отчаянно бил лапками по воде, поэтому звук получался хлюпающем. И Фантазёры решили, что это такая Вода, а чтобы оправдать этот плескающийся шум они нафантазировали, что эта Вода боится кошек, которых сейчас встретила. С тех самых пор в этом небольшом лесу нет крокодила, который боялся темноты, зато есть Вода, которая боится кошек.

Мы с тобой уйдём. Соберём свои немногочисленные вещи и - уйдём. А что нам, собственно, нужно? Пару апельсинов, ты возьмёшь гитару, я прихвачу Мешочек со Сказками. И мы уйдём. Уйдём в закат, на запад, за горизонт. Спрячемся в лучах заходящего солнца. Нас никто не найдёт.
Там, на западе, за закатом творятся чудеса. И пусть ни одно чудо не сможет сравнится с тобой, всё же, думаю, тебе там понравится. Мы проведём там незабываемые часы... нет, не будет часов, не будет минут! Время растворится! Пропадёт, затеряется в пространстве! в чистом воздухе, наполненном хрусталиками солнечного света!
На наши голоса прилетят птицы. Ты никогда ещё не видела таких птиц! Я, впрочем, тоже; я лишь слышал о них. За ними, я в этом уверен, придут другие, не менее волшебные, жители заката.
В какой-то момент эта вечность закончится, мы покинем их, покинем умирающего феникса. И ни о чём не будем жалеть! Мы пойдёт туда, в горизонт. В эту уходящую, теряющуюся бесконечность.
Горизонтом одержимы путники, путешественники, которые нашли своё счастье в скитаниях. Так, почему бы и нам не стать такими? Почему бы нам с тобой, тебе и мне, этому возможному Мы не стать скитальцами? не стать искателями? Почему бы нам, не встретится, абсолютно случайно, где-нибудь (всё равно где!) и не пойти к горизонту? не пройти огонь, воду и медные трубы?
Всё возможно.

Взяв с собой Мещочек со сказками , шоколадку и коробОк с мышками, я вышел в Вечер. Солнце, преподнеся мне грациозный книксен, спряталось за западный конец Земли. Я искал направления, прислушивался к Ветрам. Присаживался на понравившееся мне скамеечки, смотрел на, уже темнеющее, Небо. Шёл без продуманного пути, пока не забрёл в какой-то вполне загадочный, волшебный парк: со всех сторон меня окружала изумрудная, пышная листва. Воздух был наполнен жёлтыми бабочками и сладкими запахами: ванили, корицы, муската. Не догадываясь об этом, я шёл в самую глубь парка-лабиринта.
Устав скитаться и восхищаться я вошёл в сферу янтарного света, которую создавал Старый Фонарь. Чёрная краска на его ножке местами слезла, кое-где виднелась ржавчина, в его "короне", среди пламени, танцевали золотохвостые саламандры.
- О, Великий Маяк, для тех, кто ищет уют, тепло и счастье_не_одиночества! - начал я свою речь, обращённую к Фонарю. - Приветствую тебя, тебя - того, кто готов дарить свой свет!
Я замолчал, сел рядом с Фонарём и задумался. Кленовый лист спланировал мне на колени. Где-то в парке закричала не знакомая мне птица, на её крик откликнулись другие.
- ...хочешь шоколадку? - спросил я у Фонаря.
- Нет, спасибо, - ответил он.
Голос его оказался глубоким, с лёгкой хрипотцой. Я пожал плечами и откусил кусочек от шоколадки.
- ...ты ведь Демон, так? - продолжил он.
- Да.
- А что за Демон?
- Сказочник.
- Как?
- Демон-Сказочник, - повторил я громче.
- Не кричи. Я не глухой. Старый, но не глухой.
- Сколько тебе лет?
- Что?
- Лет тебе сколько?
- Не кричи. Лет-то... Много, Демон-как-бишь-тебя.
- Сказочник.
- Где?
- Я - Демон-Сказочник.
- Не кричи. Какой ты, всё-таки, звонкий, Демон. И так, небось, весь парк разбудил.
Ещё один кленовый лист приземлился рядом с моей ногой. Птицы уже не кричали. Тишина опустила на парк свой покров.
- Так, какой ты там Демон?
- Сказочник.
- Сказочник, - повторил Фонарь за мной. - Сказочник. И, что? Сказки, что ль рассказываешь?
- Пишу.
- Куда?
- Пишу.
- Не кричи. Пишешь, значит. А что пишешь-то?
- Сказки.
- Сказки. Так ты, наверное, Сказочник?
- Да, - я терпеливо отвечал на все его вопросы.
- Сказочник. Сказочник. Ну, давай, сказочник. Расскажи Сказку Старому Фонарю.
И Я рассказывал ему о разнообразных разнообразностях около часа. Я рассказывал о мёртвых листьях, о саламандрах, о цветущем жасмине. Я с пафосом вещал о драконах и рыцарях, о тумбочках и трамваях. Не забыл упомянуть о Солнце, Юге и запахе корицы. Фонарь слушал меня очень внимательно, не перебивал. Однако, в какой-то момент мне показалось, что он уснул, но я предпочёл тешить себя мыслью о том, что мне лишь показалось.
Утро застало меня на том же месте, под Старым, уже потухшим, Фонарём. Солнце улыбнулось и подмигнуло мне. В парке было тихо, саламандры разбежались кто - куда до следующей ночи. Фонарь спал. Я улыбнулся и ушёл.

Рисуйте меня:
-
Всегда с хвостом, не причёской, а что бы позвоночник у меня продолжался в хвост - это будет правильно
-
И с карандашом за ухом - это тоже будет правильно
-
В таком случае ещё и с блакнотом в кармане - это будет совсем правильно
-
С блакнотом в левом кармане, в правом у меня рука - это до педантства правильно
-
Ещё можно с апельсином - в большинстве случаев это будет правильно
-
И с верёвочкой на правом запястье - это просто обязательно
-
Ещё я должен улыбаться - это будет уместно
-
По желанию автора, можете одеть меня или во что-то зелёно-синее, или в кремовые тона, или просто в чёрно белое - это будет красиво
-
Не забывайте, что глаза у меня зелёные - что бы было точно
-
Очень важно не забыть, что на левой руке, на среднем пальце у меня кольцо в виде летучей мышки - это очень важная деталь
-
Фон лучше не делать однотоным - это не продумано
-
Будьте точными - не рисуйте меня с распущеными волосами - это для большего совподения с оригиналом.

Но всё равно рисуйте меня, рисуйте ...

За Восточными горами, в липовом лесу живёт Эльф. Самый простой, среднестатистический Эльф: льдом не питается, лунным светом не дышит. Живёт себе потихоньку, никому не мешает.
Жизнь непринуждённого отшельника сделала его добрым и приветливым. Он не страдает от одиночества, он не знает, что это за зверь, где он живёт и зачем нападает на людей. Не мучается из-за скуки: раз в две недели через лес проезжает повозка гнома, в которой он возит много всякой всячины, в которой, в свою очередь, попадаются книги. Гном с радостью меняет "это барахло" на различную еду, которую ему может предложить Эльф. Благодаря этим случайностям с книгами Эльф прочёл много всего, знает три языка (итальянский, русский и ауренфэйский) и томик стихов Пушкина наизусть.
До полудня Эльф работает в саду, потом занимается делами по дому, готовит обед, после обеда, обязательно, полчасика сна, а там уже самое время почитать, потом закат, который он идёт встречать на западную гору, а вечером - чай с мятой, булочка с корицей и очередной вязаный носок. Этот Эльф - пунктуален, точен, как дорогие швейцарские часы.
Зимы в липовом лесу за Восточными горами - не бывает, просто приходят в этот лес Ветры. Приходят, чудят в нём свои шалости, а потом уходят ещё куда-нибудь. Как-то, в ветреный сезон, пришёл в сад к Эльфу приболевший, старый Ветер. Он пришёл ночью, его хриплый кашель разбудил Эльфа. Он, накинув на себя халат, вышел в сад и почувствовал, как к его коже слабо прикоснулся этот древний, уставший, простудившийся Ветер. Без долгих размышлений, Эльф пригласил его к себе, усадил в глубокое кресло, накрыл клетчатым пледом, дал янтарного мёда, лимонов и горячего чая. К утру Ветер уже не кашлял.
<...>
С тех пор, смотреть на закат они ходят вместе

... из какой-то очередной случайности появился Мир. Появился, оглянулся и назвал себя Ори. Такое имя он дал себе не случайно: сочетание звуков "ори" - это единственный звук, который умеет издавать этот Мир. Дав себе имя, Мир начал обогащать себя всевозможными волшебностями: выстроил на себе великие, непобедимые горы; пустил по себе сильные реки, наполненные хрустальной водой; возвёл леса, которые тянулись на сотни километров.
Занимался всем этим он с азартом ювелира. В итоге в Мире появились тысячи видов деревьев, миллионы различных цветов и кустарников, десятки горных хребтов и бесконечное множество рек, водоёмов и ручейков, которые брали своё начало в горах и на возвышенностях. Над всем этим разнообразием Мир поставил четыре солнца: одно, самое большое, безразличное; второе, поменьше, доброе; третье, среднее, злое и четвёртое, вечно меняющее свои размеры, сумасшедшее. Эти светила дарили разное свечение: безразличное было бесцветным; доброе - золотистым; злое - чёрным, а сумасшедшее вечно меняло свою окраску. В таком порядке они шествовали по зеленоватому небосводу.
Мир заметил, что злое солнце обжигает листья деревьев, что безразличное не дарит тепла - вообще. Ори решил, что нужно каждому солнце дать равные шансы и он создал облака. Они все были не большими, белыми и кучевыми. Позже Ори заметил, что из-за того, что солнцы светят постоянно трава становится жухлой, а реки теряют своё сияние. И тогда он создал ночь, он не знал, что это называется ночью, он просто решил, что с какой-то там периодичностью, солнцы будут уходить за горизонт. Когда Мир прогнал их, в темноте ночи он увидел отдалённое сияние звёзд. Сияние ему понравилось и он попросил звёзд, чтобы они были поближе к нему. Звёзды повелись на грубую лесть и подошли поближе к Миру. С тех пор, когда солнцы уходят за горизонт, над Миром, приглушенным, голубоватым светом сияют звёзды.
Время шло, камни скатились в овраги, леса разрослись, реки разлились. И Миру стало скучно. Тогда он наделил камни и деревья искрой жизни. Благодаря этому они стали живыми. Поговорили между собой о том, о сём и уснули. Ори хотел их растолкать, но они так сладко спали, что ему было жалко их будить. И тогда, чтобы не было скучно, Ори поселил в себя Ветры. Ветрам в этом Мире понравилось безумно! Они гуляли среди необъятных стволов деревьев, гонялись друг за другом над равнинами, окунались в хрустальные воды рек, озёр. Миру сразу понравились Ветры: они так забавно щекотали его, когда пробегались по траве, что Мир захотел сделать им приятное и позвал в себя Духов.
Духи сначала удивились, потом ошалели, а потом уже стали приживаться: ушли в леса, а по ночам хозяйствовали на равнинах; некоторые ушли в воду и стали полупрозрачными рыбами; большинство подружилось с Ветрами и стали птицами, оперение которых, на свете солнц отливало серебром; какие-то так и остались в лесах, даже ночью не покидая это прибежище, эти стали сияющими изнутри деревьями, которые очень просто спутать с обыкновенными привержанцами флоры. Не противясь своей шустрой природе, Ветры смешивали Духов с солнечным светом и получались забавные, сияющие различными оттенками шарики.
Мир стал очень довольным собой. Он разрешал Ветрам творить свои шалости, Духам - свои. Не противостоял их буйству. Не мешал солнцам. Флиртовал со звёздами. Жил с воём тихом, идеалистическом покое и по вечерам заводил свою тихую песню в которой слышалось: "Ори... ори... ори...".
Как однажды...

Я устала от вечной недоговорённости в жестах, в письмах, в разговорах.
Почему бы всему миру не собраться в одном бАААльшом зале и не договориться о том, что Тоши можно рассказывать и что - не_льзя. Тогда всё будет оправданно и никому не надо будет утыкаться взглядом в немытый пол, говоря Тоши всякие глупые оправдания всеобщей жестокости и несправедливости.
Хотя, конечно, я понимаю, что нет, покачто, такого бАААльшого зала, где смог бы собраться весь мир. Так, может быть, соберётся часть этого мира? Небольшая совсем. Думаю, вся эта часть вполне может уместиться в какой-нибудь уютной кафешке.
И пусть они там, покуривая свои разнообразные сигареты, обнявшись со своими пепельницами, попивая свой чаёк всё решат. Всё, всё, всё. И про то, что нужно говорить Тоши, и про то, как нужно с ней поступать. И пусть решат всё с её чувствами и мыслями. Всё, всё, всё пусть решат. Пусть даже запишут. Разноцветными ручками на помятых салфетках. Запишут и сожгут! Сожгут! И вот потом... да, потом! потом появлюсь я, незаметно так, по снусмумриковскому, вылезу на середину сцены, соберу там пепел и буду небольшими порциями, как яд, подсыпать его им же, в их же чаёк, долго и с удовольствием наблюдая за реакциями их организмов.

Приоткрыв, дверь я проскочил внутрь. Здесь было тепло, пахло сном, постелью. Комната была совсем небольшая, кроме широкой, высокой кровати тут ничего не было. На цыпочках, я подкрался к ней.
Под одеялом, на множестве подушек, мерно посапывая, спала Т***.
Я залез под одеяло, свернулся в клубочек и стал ждать волшебных снов.
<...>
И они пришли.

Мы сидели на парапете: Я и Мёртвый Художник. Я не видел его. Т*** где-то носили холодные ветры. Мы любовались закатом.
Боковым зрением я заметил какое-то движение. Присмотревшись я увидел, как крохотные частички пыли смешиваются с солнечным светом, ветром, запахом приближающейся прохлады; всё это творило картину. Она медленно, как мозаика, собиралась в воздухе, где-то в метрах двух над крышей. Пыль смешивалась с капельками влаги из воздуха и становилась полотном. Медленно, я бы даже сказал - неспешно.
В блике солнечного света я, каким-то загадочным образом, углядел Художника. Высокий, худощавый, в просторной рубахе и свободных штанах; у него были длинные-длинные, белёсые волосы; его лица я не увидел, может быть, к счастью. Он стоял перед появляющемся полотном неподвижно. Но видел его я лишь мгновение.
Когда полотно было закончено на нём стали прорисовываться блёклые линии, казалось, что и их проводят пылью. Вскоре я уже видел горизонт, заходящее солнце, леса в дали.
- Что это? - я был несколько напуган. - Неужели это всё мертво?! И солнце и небо, и лес?!
Послышался смех, сначала совсем тихий, с каждой секундой усиливающийся. Я его узнал - это была Т***. А вот и она сама, образовалась из очередного свободного, северо-восточного ветра.
- Т***, что это? Ты говорила, что он, - я указал в сторону Художника, - рисует только мёртвое. Неужели это всё мертво?!
- Спокойней, Юный Демон, - она поднялась с крыши и подошла ко мне. - Он рисует мгновение, которое уже прошло, которое погибло, умерло. У него своеобразный взгляд на Время.
Она приобняла меня за плечи и посадила на крышу, рядом с собой. Её присутствие меня успокаивало: как могло всё это - солнце, небо, леса - погибнуть, когда Т*** сидит тут рядом и улыбается чему-то.
Мгновение уже получало цвета - все оттенки красного участвовали в раскраске заката, тени легли в основу цветов дальнего леса, а синева неба, приукрашенная розовым сиянием, точно перешла в картину. Художник брал цвета из пространства, наверное, из той самое его части, где "настоящее" переходит в "невозможное". Последняя тень заняла своё место и Мёртвое Мгновение Заката уже жило в картине. Полотно легло рядом с Т***, она улыбнулась и кивнула.
<...>
- Ты ведь видишь Художника, так? - засыпал я вопросами Т***, когда мы, уже спустившись с крыши, ночью, лежали на коврах в одной из многочисленных комнат "замка".
- Естественно, - улыбнулась она. - Когда-нибудь я попрошу его нарисовать свой автопортрет, если тебе так интересна внешность мёртвых художников.

Если войти в "замок" Т*** через восточный вход, пересечь холл, при первой развилке повернуть на лево, а при второй на право - перед вами окажется лестница.
Вот и передо мной оказалась. Думаю, недоумение на моём лице, вызванное этим открытием, лестнице льстило, но речь не об этом. А о чём? О лестнице... Лестница. Лестница была, на удивление, узкая, старая, шаткая, не устойчивая и пыльная. Судя по этой самой пыли - по ней не поднимались столетия три - точно. Любопытство дало мне пинок и я начал восхождение.
Слой, уже упомянутой, пыли был приблизительно сантиметра 3-3,5. При каждом шаге пыль, мягким облачком, поднималась в воздух и оседала на моих пушистых тапочках. Шагов было совсем не слышно.
Преодолев 2-а лестничных пролёта я понял, что старушка-лестница ведёт на чердак.
Спустя пять минут ноги начали болеть, голубого цвета тапочек стало не видно, да и вообще - в пыли я был по пояс. Однако, я всё так же мужественно, не останавливаясь поднимался.
Спустя ещё минут 15 - высота была взята! Но увидев лишь голые, пыльные стены, обтянутые красным бархатом, я был готов разочароваться в своей интуиции и надавать хороших #@%№&лей своему любопытству.
Сев на лестницу я огляделся: пыль, грязь, каменный потолок, пространство уходящее в тьму. Однако, к своему несказанному счастью, справа от себя я заметил, заваленную мёртвыми листьями, совсем маленькую дверь! Отгребая листья, я толкнул её: ураган пыли захватил меня. Кашляя, зажмурившись я нырнул в дверь. Упал на что-то мягкое, как позже оказалось на гору самых разнообразных тканей. Отплёвываясь от пыли, вычищая её из глаз, рта, ушей и носа я смог подняться на ноги. На ногах я простоял не долго, так как тут же ударился головой об потолок и снова рухнул в пыль. Ползком, с зажмуренными глазами я преодолел метров 5-ть, пока не стукнулся головой об комод. Облокотившись на него спиной я протёр глаза и осмотрелся. Было темно, единственным, что я понял оказалось то, что я нахожусь в мансарде и что здесь можно было уже встать. Поднимаясь, я пошатнулся и, случайно схватившись за какой-то кусок ткани, открыл окно и пустил в это пыльное царство старины лучи дневного света.
В пыли было всё - начиная от меня и заканчивая воздухом. Теперь я убедился, что нахожусь на чердаке, заваленном старыми, ненужными вещами. Ах, что может быть прекрасней старой, волшебно-сказочной рухляди? Правильно, только целый чердак этой самой рухляди! Аккуратно ступая, открывая по возможности окна, прикасаясь кончиками пальцев к столам, шкафам, комодам, книгам я шёл всё дальше и дальше.
В какой-то неопределённый момент времени мягкость ковров сменилась мраморным полом, а стены, обитые красным бархатом сменились деревянной обивкой завешанной картинами. Вскоре все предметы мебели закончились и остались только картины.
Расстроится по этому поводу я не успел, так как красота полотен захватила меня полностью. Все они были выполнены с завидным мастерством, существа, которые были на них изображены, казались живыми. Художник передавал в картинах их души, их мысли, их жизнь. В основном это были портреты самых различных существ, начиная от грациозных Эльфов, проходя через весёлых Демонов и заканчивая задумчивыми людьми.
Попадались и пейзажи - изумрудные поля, девственные леса, непобедимые горы, сильные реки. Ещё реже встречались натюрморты - горящая свеча, мёртвые листья, книга, перчатки.
- Тебе нравятся работы Художника?
Т*** сидела на подоконнике и лукаво улыбалась.
- Да. Кто все эти существа?
- Это не имеет значения. Они умерли. Художник рисует только мёртвых. Только своих собратьев.

- Я найду для тебя такууую лестницу, с помощью которой ты сможешь забраться на небо! Обязательно, принеприменно найду! Ты по ней заберёшься, сядешь на мягкое облачко, свесишь ножки и будешь смотреть на звёзды, которые окажутся совсем-совсем близкими! Они будут так близко, что ты даже сможешь увидеть ниточки, которыми они привязанные к ночному небу! А если будешь внимательно-внимательно вглядываться в черноту за пологом то, может быть, углядишь ночных ангелов, они похожи на птиц, их выдают длинные волосы.

Т*** сидела в кресле-качалке на восточной веранде и что-то мастерила, тихо напевая себе "под нос" какую-то смутно знакомую мелодию. Босиком, в смешном халате с саламандрами (единственное, что я нашёл себе по размеру), вытирая голову махровым полотенцем я вошёл.
- Доброе, - поприветствовала она меня не поворачиваясь.
- Доброе, - ответил я немного растерянно.
Я сел на стол, который стоял перед ней.
- Что ты мастеришь?
- Мешочек для сказок.
- Для сказок?
- Да, для сказок. - Взяв мешочек за затяжки она немного его потрясла. - То, что на нём "сверху" - это облачение сказок, их внешний вид, а то, что внутри - это содержание сказок.
Я оглядел то, что было у неё в руках: это, действительно, был мешочек, из полупрозрачной синей ткани, на которой были изображены звёзды и луны, в нём что-то лежало; верхняя кромка была золотой, к кончикам затяжек - тоже золотым - были привязанные маленькие бубенчики и голубые перья, которые Т***, как раз, сейчас привязывала.
- А зачем перья?
- Чтобы сказки были лёгкими, мягкими и легко забывались.
- Забывались?
- Да, сказки должны легко забываться.
Пёрышки заняли своё место, Т*** ещё раз поправила мешочек: в нём что-то постукивало, бубенчики позвякивали, а золотые звёзды переливались.
- Красиво, - сказал я честно. - А что внутри?
- Внутри? Ты, действительно, хочешь знать, что там, внутри? - она говорила с лёгким лукавством в голосе.
Я улыбнулся и немного наклонился к ней.
- Внутри ещё несколько перьев, разных цветов, для непринуждённости; губная гармошка, для созвучия; мёртвые листья, для красоты; 27 кофейных зёрнышек, для запаха и 3-и жёлудя, для разнообразия.
- А почему 27?
- Потому что 27 - моё любимое число.
Несколько минут мы провели в молчании. Я - обдумывал всё, что услышал, она - рассматривала мешочек на наличие "опечаток".
- Хорошие из этого мешочка получатся сказки.
- Самые лучшие. - ответила она мягко улыбаясь.

Огненные бабочки наполняли прохладный воздух. Фонари уже изливали свой томный свет. Мух сидел на лавочке и вёл высокоинтеллектуальную беседу с самим собой, от обоих лиц одновременно. На его цилиндр упал мёртвый кленовый лист, мух взял его в лапку и задумался.

Мужчина в шикарном костюме из фиолетового вельвета прогуливался по кленовой аллее. Легкокрылые огненные бабочки заполняли тёплый вечер мая. мух, этот самый мужчина, улыбался каким-то своим мыслям и, с периодичностью, примерно в 3-и минуты, вскликивал:
- Ага! Да ты что?!
От этих возгласов, обращённых самому себе, бабочки разлетались, но вскоре опять собирались в небольшие кучки и становились похожими на костёрчики.
"Огненные бабочки - они такие" - думало лохматое чудовище в шапке с помпоном, выглядывая из своей полосатой тумбочки.
А девушка с золотыми волосами, гуляя в другом конце кленовой аллеи, ни о чём не думала, она просто мурлыкала себе под нос незатейливые мотивчики.

Я аккуратно приоткрыл лёгкую, стеклянную дверь: она открылась с лёгким скрипом. Т*** сидела на плетёном стуле ко мне спиной. Небольшая комната, заполненная лёгкостью, казалось, всё здесь излучает невесомость, непринуждённость, свободу. Нежно-голубой оттенок стен сочетался с белой мебелью, как нельзя удачно. Странные амулеты сделанные, в основном, из перьев заполняли одну из стен. Несколько плетёных стульев и небольшой стол на тонкой ножке - вот и вся мебель. Большое окно во всю стену, противоположную входу, было зашторено на половину синей, атласной тканью. Сам ставень открыт. Т*** сидела лицом к открытой части окна, в тени. На столике стояла большая подарочная коробка то ли не до конца открытая, то ли не до конца запечатанная. Я подошёл к ней сзади и положил руку на плечо. Она не шевелилась. Я наклонился к ней: от её золотых волос шёл запах непонятного дурмана, они были немного спутаны. Я движением, которое можно было назвать привычным, отодвинул несколько прядей волос и поцеловал её в ушко. Она ожила: повернула ко мне своё лицо, на удивление, бледное, и слабо улыбнулась.
- О чём ты задумалась? - спросил я её тихо, убирая непослушные пряди с её лица.
- Я?.. - её голос был тихим и немного хриплым, как бывает, когда долго молчишь, взгляд её недолго блуждал по моему лицу, затем устремился в окно.
Ни чуть не стеснённый молчанием я стал разглядывать её: чёрное, как всегда, длинное платье, полы которого были испачканы в земле (видимо уже где-то лазала), голубые шёлковые перчатки, в мешочке на поясе что-то увесистое.
- Всё нормально?
- Нет, всё просто Правильно; Правильно, спокойно, тихо, на мой вкус слишком меланхолично, но зато просто. Хорошо, идеалистично. Знаешь, наверное, то же самое настроение, которое сейчас у меня, испытывают облака: настроение, которое, ещё не опытный, но явно талантливый поэт назовёт "настроением безветрия" или ещё каким-нибудь глупым поэтическим оборотом. - Она говорила тихо, отчётливо.
Мы помолчали чуть-чуть, а потом ещё чуть-чуть. Тишину "безветрия" нарушила она:
- Пойдём на задний двор собирать яблоки, потом мы их вымоем и построим из них пирамидку.
Мы вышли в окно, обогнули её "огромный дом" и стали собирать яблоки, и не важно было, что сейчас только май, и не важно было, что яблоки собирают в августе. Она улыбалась совсем детской улыбкой.
<...>

<...> музыка души - это так же неописуемо как, стоять "по середине" улицы, задрав голову вверх, глядя в небо; кружиться до момента падения, можно и на асфальт, но на траву, как-то приятнее. Неописуемо и необъяснимо. <...>

У некоторых людей есть странный дар: выносить музыку своей души на поверхность, при таком своеобразном раскладе они чувствуют музыку невообразимо тонко: их души блуждают в увертюрах, их мысли уносятся туда же, в те же заоблачные дали, куда несёт свою музыку ветер. Такие существа "мыслят нотами", а хаотичные, казалось бы, движения рук складываются в переборы на гитаре. Такие люди или постоянно слушают музыку, или сами её пишут - в таких случаях чтобы понять, что это за человек, достаточно прислушаться к его музыке. Я не отношусь к таким существам - моя душа гуляет, скорее, в запахах и созерцании, чем в звуках, но это не значит, что моё внутреннее существо не обладает своей музыкой, нет, что вы! Моя музыка вырывается в том, что я напеваю себе "под нос", когда собираю мёртвые листья и в тех непонятных ритмах, которые выстукиваю на коленках иногда. Ах, да и ещё! Ещё, она вырывается в смехе, у меня, как может подтвердить одно Чудо, она, музыка души, прорывается непроизвольно и очень рвано, как бы кусочками - не знаю, что именно это означает.

Сказку о музыке души нужно не писать и не рассказывать, а скорее напевать или наигрывать.

Один очень хозяйственный домовой решил смотаться от людей - на небо. Для этого он стал стоить дом_в_облаках. Сначала домовой решил, что если дом окружить облаками - небо спустится, и он даже окружил свой шикарный дом белыми, кучевыми облачками, но только вот небо взяло и не спустилось. Тогда домовой стал стоить огромные сваи, для того, чтобы на них поставить дом, что бы он находился далеко-далеко над землёй, в небе, среди облаков.
Домовой строил сваи "на совесть"; выбирал самые прочные дубы, вкапывал их в землю, утрамбовывал потом эту землю; к этим дубам он приделывал следующие и так далее. Долго домовой трудился: целые дни напролёт он проводил в суете, беготне к лесу, взбирании на уже установленные сваи, а вечером, домовой отдыхал под кустом можжевельника, где мечтал о том, как здорово будет жить в доме на небе... как по утрам, он будет встречать Ангелов, этих сильных, красивых существ с белоснежными крыльями, а по вечерам будет засматриваться закатами, и сны ему после таких мечтаний снились самые-самые волшебные, самые-самые замечательные.
И, наконец, спустя много времени, сваи достигли уровня облаков; вид с них открывался прекрасный, было видно весь-весь-весь мир. И далёкие леса, и широкие реки, которые текли до горизонта, а от туда срывались в бездну огромными водопадами, и, казавшиеся с такой высоты, абсолютно крошечные домишки людей - всё, всё было видно от туда. Домовой начал уже строить на сваях дом, сначала создав одну, большую площадку, на ней устанавливая фундамент. Строить дом, находящийся на такой высоте, оказалось совсем не просто - спускаться и подниматься на такую огромную высоту, для домового было очень затруднительно, но спустя ещё много времени - дом, таки, был построен. Теперь домовой жил на небе.
"Какой, всё-таки, странный, упёртый Гном, - думал Ангел, наблюдающий за всем процессом строительства. - И зачем оно ему было надо?"
Я тоже задавался этим вопросом... и, кажется, даже нашёл ответ. Ответ заключается в счастливой улыбке домового, которая появляется на его лице, каждый вечер, когда он любуется закатами и каждое утро, когда он мельком видит Ангелов.