Закончив пятый класс я в первый и в последний раз поехал в пионерский лагерь имени "Вали Котика". Лагерь располагался на берегу реки и был огорожен по периметру высоченным забором утыканным для надежности гвоздями. Гвозди нужны были для того, чтобы пионеры ненароком не разбежались. Пионеры тогда имели большие головы, тонкие шеи, слабые мускулы и на воле просто погибли бы, под напором социалистического дазайна эпохи распада и застоя.

 

Там, в лагере, я встретил свою первую любовь - пионервожатую, которую звали Мыршеда Идрисовна и втюрился в нее по самые уши. Полюбил всем сердцем ее яркие синие глаза и чувственный рот. Иногда она без всякой причины ласково смотрела на меня. И всякий раз мне становилось невыносимо грустно. А для того, чтобы доказать свои к ней искренние чувства, я решил на ней жениться. Похоже это у нашей дрогой редакции рефлекторное.

 

Но так как до женительного возраста мне оставалось еще дохуя лет и примерно столько же сантиметров, то я взял в руки иголку, спрятался за нашим жилым корпусом в тени и сделал себе, капая алой кровью на одуванчики, шрамирование на левой руке: "Мыршеда Идрисовна"

 

В родительский день приехала бабушка и, не оценив мои художественные способности, спокойно выкурила маленькую злую папиросу, а потом устроила директору лагеря тихим, наводящим страх голосом, выволочку под лозунгом "У вас тут не пионерский лагерь, а концентрационный!", перемежая свою негромкую филиппику грациозными

речевыми карнавальными вольностями и жестами.

 

Сказывались ее длинные аристократические корни. Потом она забрала меня в середине смены домой. Мыршеду Идрисовну я больше никогда не видел. Зато весь остаток лета провел на пляже, читая нет повести печальнее на свете Шекспира.

 

С тех пор желание набить себе тату у меня не возникало. Как лезвием врезался в память бабушкин аргумент

- Твой любезный дедуленька-румынский шпион и враг народа пятнадцать лет отмотал в гулаге и не сделал ни одной наколки!

 

Хуй знает почему, но мне это показалось убедительным.

 

А еще через некоторое время я стал вполне приличным философом и затем, через десяток другой лет превратил философию в упражнения в нарциссизме.