-Падай! – сурово приказал Ньютон зависшему в воздухе яблоку и ткнул пальцем себе в темечко. – Сюда!
- Не-а! – беспечно ответило яблоко и продолжило висеть на прежнем месте.
- Я кому сказал?! – рассердился Ньютон. – Сюда!
- Не-а! – подлое яблоко цинично продолжало издеваться над гениальным учёным.
- Так, слушай, это что за новости? – Ньютон начал закипать от злости (так был изобретён чайник). – Я уже и подготовился, и каску надел, и страховку подписал…
- Не-а, - яблоко весело хихикнуло. - Ты что, важности момента не осознаёшь? - ужаснулся Ньютон. - Я тут, понимаешь ли, ночами не сплю, формулки всякие придумываю, закон всемирного тяготения открываю, а ты его на него, можно сказать, плюёшь?!
- Ага! – яблоку явно нравилось глумиться над академиком.
- А я тебя и сожрать могу! – пригрозил Ньютон. – Вместе с огрызком. А закон вместе с другим яблоком открывать буду!
- Ой-ой, напугал! – притворно заохало яблоко. – Скажите пожалуйста. И скажи мне, мил человек, где ты зимой, в феврале месяце, яблоки искать будешь? Нетушки, одна у нас судьба! Но закон мы открывать не будем!
- Это ещё почему? – удивился Ньютон.
- У меня к нему антипатия, - заявило яблоко. – Не люблю я его.
Закон всемирного тяготения тихонько заплакал. Он почему-то хотел, что б его любили.
- А за взятку? – осклабился Ньютон, пересыпав горсть монет из одной руки в другую.
- И что я, скажи, буду с твоими деньгами делать? Я ЯБЛОКО! Яблоко, дурень! Мне деньги нафиг не нужны!
- Ну не нужны – так не нужны, - обиделся Ньютон. Он посмотрел на монеты и нежно их погладил, затем перевёл полный ненависти взгляд на яблоко. – Я их, между прочим, всю ночь штамповал! Могло бы и взять.
- Денег не беру! – гордо сообщило яблоко. – У меня принципы!
- Какие такие принципы? – Ньютон удивился.
- Моральные!
- Скажите пожалуйста, - брезгливо проворчал Ньютон. – Принципы у него, понимаете ли, моральные. А на науку нам плевать, да? Ну и почём нынче принципы?
- Петь хочу, - украдкой шепнуло яблоко. – В опере. В "Вильгельме Теле". И режиссером тоже. А то мне нынешняя трактовка не нравиться. По бедному, беззащитному яблоку – стрелой. Сволочи!
- Ты хоть петь то умеешь? – с тоской в голосе поинтересовался Ньютон.
- Показать? – угрожающе сощурилось яблоко.
- НЕ НАДО, - шарахнулся Ньютон. – На слово, на слово верю!
- Вот и хорошо, - расслабилось яблоко.
- Ты падать-то будешь? – нетерпеливо почесал нос великий учёный. – А то время, время бежит! Сейчас какому-нибудь мерзавцу горшок с цветами на голову рухнет, и во-о-от мы с тобой в мировой истории останемся!
- Да ладно, ладно, падаю, - пробурчало яблоко. – Надоел совсем. Каску сними. А то с ней эффект не тот – стукнем, а закон-то и не откроется. Выходит, зря падало.
Ньютон неохотно снял каску с головы. Наука в очередной раз требовала жертв. Яблоко прицелилось…

Полчаса спустя Ньютон всё ещё матерился. Голова болела дико.
- Ледышку приложи, - посоветовало яблок. – В таких делах ледышки – это первый сорт. Я тебе как профессионал говорю.
Ньютон не ответил.
- Да ладно тебе дуться, - пихнуло его яблоко. – Зато закон открыли. Новенький, с иголочки. Правда, здорово?
Ньютон хотел ответить, но промолчал. Слов в английском языке не хватало. "Русский, русский пора учить!" – мысли Ньютона метались, словно бешеные тигры по клетке. Затем он посмотрел на сидевший в сторонке Закон. Тот сидел такой юный, свежий, незатёртый. И Ньютона отпустило.
- Ну что, в оперу? - с надеждой спросило яблоко.
- В ОПЕРУ! – решительно произнес Ньютон.
- Урррррра! – завизжало яблоко.
Через минуту они уже продирались по сугробам с сторону города. Шёл снег. А вслед за Ньютоном и яблоком тихонечко крался, изредка чихая в ладонь, Закон всемирного тяготения. У него был насморк.

"…В 1666 году Исаак Ньютон, гуляя по саду в родовом поместье в Вулстропе (графство Линкольншир, Англия) наблюдал падение яблока. Мысль, пришедшая ему в голову в результате данного события, предполагала, что одна и та же сила заставляет и яблоко падать на землю, и Луну оставаться на околоземной орбите. В последствии это рассуждение легло в основу Закона всемирного тяготения, формулировка и доказательство которого были опубликованы в 1687. Дальнейшая судьба яблока осталась неизвестной…"

В тридевятой федерации, среди тридесятой титульной нации жил да был огромный боевой человекоподобный робот. Служил робот на отдаленной погранзаставе, охраняя рубежи своей необъятной Родины, пока не закончился у него период эксплуатации. А как закончился период эксплуатации, то и списали его подчистую.
Вызвал к себе робота начальник заставы -- и говорит: «Что ты хочешь за верную службу? Хочешь -- квартиру дам бесплатную где-нибудь за Полярным кругом. Хочешь -- денег дам немного. Хочешь -- орденом награжу, каким не жалко». Подумал робот -- да и отвечает: «Ничего мне не надо из вышеперечисленного кроме трех вещей: живого горячего сердца, настоящего человеческого разумения в мозгах и смелости поменьше -- а то я сейчас иной раз сам себя боюсь, когда в зеркало смотрю». «То есть,-- понял начальник.-- Ты человеком хочешь стать и гражданские права получить. Не могу я тебе этого дать. А вот Президент может. Иди-ка ты к Президенту в столицу, а я тебе дам на то свое благословение». Долго ли, коротко ли -- собрали робота с командирского благословения в дорогу. Выдали ему двойной комплект аккумуляторов сухим пайком, отлил зампотех от щедрот литр солидола, списал робот себе на винчестер встроенный свой дембельский альбом -- и пошел в столицу.

Шел-шел робот -- и вышел на берег моря-окияна. А на берегу страховидло со щупальцами перекрученными лежит и стонет. «Помоги мне, служивый.-- говорит страховидло.-- Я тебе еще пригожусь». «Отчего ж не помочь? -- отвечает робот. -- Рассказывай, кто ты есть, и что за беда у тебя приключилась?»

И сказало страховидло: «Зовут меня Ктулху. А беда у меня вот какая: повадились браконьеры японские шастать в нашей экономической зоне, аккурат где мой подводный город Р’льех расположен. Плавают туда-сюда, спать не дают. Я уже в полсилы сплю -- а как совсем проснусь, тут всему на свете и конец придет».

«Этому горю помочь нетрудно,-- отвечает робот.-- Я с нарушителями границы дело иметь специально обучен. Ты только уши свои заткни, чтобы я тебя не разбудил случайно».

Заткнул тут Ктулху уши щупальцами, сложил робот свои железные пальцы на руках в специальную дулю, к сабвуферу на груди приложил -- и ка-а-ак свистнет! Японцев всех из родной экономической зоны сразу как ветром сдуло и на острова Кунаширской гряды повыбрасывало. Поблагодарил тогда Ктулху робота и сказал: «Если тебе от меня помощь потребуется, ты только встань на правую ногу, подпрыгни три раза, скажи “Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн” -- и я сразу появлюсь». И в глубины моря-окияна спать уплыл.

Идет робот дальше по тайге, вдоль БАМа. Долго ли, коротко ли -- пришло время на привал остановиться. Только присел робот на камень, выходит из кустов медведь и говорит: «Превед, служивый. Помоги мне, а? А я уж тебе еще пригожусь». «Отчего ж не помочь? -- отвечает робот. -- Рассказывай, кто ты есть, и что за беда у тебя приключилась?»

И сказал медведь: «Зовут меня Медвед. А беда у меня вот какая: пришли намедни в мой лес какие-то кросавчеги и устроили игрища богопротивные, хоббитские. По лесу туда-сюда носились, мечами деревянными махали, берлогу мне всю разворотили. А ведь зима уже на носу, не успею я берлогу отремонтировать, замерзну.»

«Этому горю помочь нетрудно,-- отвечает робот.--Я, когда на заставе служил, командиру нашему дачу строил. И тебе, зверю лесному, тоже какое ни есть, а жилище оборудую.»

Поплевал себе робот солидолом на ладони железные -- и за работу взялся. Споро пошла работа, и сделал робот Медведу за день такую берлогу повышенной комфортности, что закачаешься. Поблагодарил тогда Медвед робота и сказал: «Если тебе от меня помощь потребуется, иди только в лес какой-нибудь, скажи “Превед!” -- я перед тобой и явлюсь». И в берлогу спать ушел.

Ну а робот пошел дальше. И уже около самой столицы попался ему пацан малый с метлой. И сказал пацан: «Помоги мне, служивый -- а я тебе еще пригожусь». «Отчего ж не помочь? -- отвечает робот. -- Рассказывай, кто ты есть, и что за беда у тебя приключилась?»

И сказал пацан: «Зовут меня Гаррипоттер, учусь я в Англии, в спецшколе для детей с магическими заскоками. Подбили меня друзья идти в Дурмстранг прикалываться. Поприкалывались мы -- и гонятся за мной теперь дурмстрангцы, что-то плохое хотят сделать. Спрячь меня, а?»

«Этому горю помочь нетрудно,-- отвечает робот.-- Я сам прикалываться люблю, и приколистам всегда помогаю, если они не надо мной прикалываются. Полезай!»

С этими словами открыл робот у себя в бедре люк дополнительного аккумуляторного отсека и спрятал там Гаррипоттера. Только спрятал -- глядь, летят на метлах мужики в ушанках. «Где,-- кричат.--Гаррипоттер? Не видал ли ты его, служивый». «Никак нет,-- отвечает робот.--Не видал». Ну они и улетели. А Гаррипоттер вылез, поблагодарил робота и сказал: «Если тебе от меня помощь потребуется, я тебя найду». Сел на метлу, махнул специальной палкой, крикнул какие-то слова неприличные на ломаной латыни -- и улетел.

А робот дальше пошел. И, вскоре, пришел в столицу. Идет он по ней, Президента ищет, и видит, что скинхеды девочку таджикскую обступили, убить хотят. Только хотел робот девочке таджиской помочь, как та поглядела на него, улыбнулась улыбкой ангельской и говорит: «Спасибо, конечно, но не нужна мне помощь твоя, служивый -- ведь заповедовал Пропп Владимир Яковлевич в своей “Морфологии сказки” еще в 1928 году, что в сказке может быть один или три Волшебных Дарителя -- но никак не четыре. Так не будем же искажать исконно народную структуру нарратива!»

С этими словами махнула девочка таджикская ногой, стукнула скинхедов по лбам их бритым, они все и попадали. А девочка талджикская пошла себе по своим таджикским делам, а на прощание сказала только: «Ты найдешь Президента в Кремле, это третий поворот направо».

Пошел робот вперед, повернул на третьем повороте направо, видит: Кремль. Постучал он в дверь, открыли ему -- стоит на пороге Президент и говорит: «Здравия тебе желаю, железяка верная, рассказывай как есть, что тебе надо». Здравия желаю, товарищ Верховный Главнокомандующий.--отвечает тогда робот.--А нужны мне три вещи: живое горячее сердце, настоящее человеческое разумение в мозгах и смелости поменьше». «Человеком хочешь стать,-- понял Президент.--Да еще и с гражданскими правами. Это хорошо, это можно. Только вот выполни ты для меня три маленьких поручения. Выполнишь -- сделаю я тебя человеком, и права гражданские дам. И вот тебе мое первое задание: потому как хочешь ты настоящее человеческое разумение в мозгах иметь, то должен сон твоего разума чудовищ всяких рожать, так великий Гойя сказал. Так что ложись-ка ты спать. Породит твой разум чудовище какое -- выполнишь ты мое поручение. Не породит -- в металлолом отправлю».

Пригорюнился тогда робот -- спать-то он отродясь не спал -- а потом вспомнил, кто помочь ему может. Встал он на правую ногу, подпрыгнул три раза, сказал громко “Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн” -- и явился перед ним прямо посреди Кремля спящий Ктулху. Не успел ему робот просьбу свою изложить, как слышит из-за спины откуда-то «Ой!» Поворачивается -- а там Президент стоит. «Выполнил ты первое задание мое,-- говорит Президент.-- Вижу я, что силен твой разум, раз чудовищ таких породить способен. Ты скажи только этому страховидлу теперь, чтобы оно исчезло -- а то я вообще с подозрением отношусь ко всяким потусторонним силам».

И снова не успел ничего сказать робот, как исчез Ктулху. А Президент успокоился немного и говорит: «Раз выполнил ты, служивый, первое мое задание, то получи второе. Есть у меня собака, лабрадор по породе, Кони по имени. И никто ее не выгуливает, потому что характер у нее больно норовистый, а я занят все время. Так что ты уж ее за все пропущенные прогулки выгуляй. И смотри: вернешься без собаки, или сожрет она у тебя на прогулке гадость какую-нибудь -- в ржавчине сгною!»

Так сказал -- и ушел к себе. Библию, Талмуд или Коран почитать. А из дверей кремлевских вышла Кони: сама из себя большая, страшная, глаза горят, как фары противотуманные, а с клыков слюна падает и асфальт разъедает. Взял ее робот за поводок -- и повел гулять в лесопарк на Лосином острове. Только от электрички подальше отошли, сорвалась Кони с поводка и убежала к помойным ящикам.

Пригорюнился тогда робот и сказал: «Ну вот и настал мне полный превед». И только сказал он это, как вылез с треском из кустов Медвед. Изложил ему робот в кратких экспрессивных выражениях состояние дел, взял Медвед задние лапы в передние -- и рванул с места Кони догонять. Догнал, перегнал, встал между Кони и контейнерами мусорными во весь свой немаленький рост, глазами с прожектор ПВО размером зыркнул, пламя из пасти выдохнул -- и встала Кони, как вкопанная, на лапы передние припала и заскулила. И была потом до самого конца прогулки как шелковая -- любо дорого посмотреть. А Медвед к себе в берлогу вернулся.

Привел робот после прогулки Кони назад в Кремль, посмотрел на нее Президент -- и видит, что придраться не к чему. Долго думал он, что бы такое невыполнимое роботу поручить -- уж больно не хотелось ему еще кому-то гражданские права давать -- и, наконец, придумал: «Есть,-- говорит.--в земле заморской у президента американского в советницах по вопросам внешней политики Кондолиза Премудрая. И уж всем-то она хороша: и красива, как Наоми Кэмпбелл, и умна, как Софья Ковалевская, и вообще. Была бы у меня такая советница, я бы сразу весь мировой терроризм победил и на энергоносители цену бы выставил справедливую. Так что, делай что хочешь -- но Кондолизу мне представь. Не представишь -- лично разберу на запчасти».

Ушел Президент Библию, Талмуд или Коран дочитывать, а робот остался. Не успел он пригорюниться -- глянь, а на метле к нему Гаррипоттер. «Знаю, знаю,-- говорит Гаррипоттер.-- Что тебе Президент поручил, и горю твоему помогу». С этими словами хряпнулся Гаррипоттер головой о земь -- и обернулся Кондолизой Премудрой: вся как есть настоящая, в одеждах вызывающих, глаза мудростью неземной светятся, а на животе шрам еле заметный в форме молнии -- как от аппендицита. «Веди,-- говорит.-- Меня, служивый, к своему Президенту».

Привел робот к Президенту поддельную Кондолизу Премудрую, а та и говорит: «Буду служить тебе, Президент, советницей и по всякому, если только выполнишь одну мою маленькую просьбу: хочу я, чтобы ты прямо сейчас вышел со мной на самую центральную площадь и прилюдно поцеловал меня в живот». Не удержался Президент от соблазна, вышел с поддельной Кондолизой Премудрой на площадь и поцеловал ее прямо в шрамик на животе. И только он это сделал, как обернулась она мальчиком маленьким, лет пяти. И говорит мальчик: «Зовут меня Никитой Конкиным, жил я в Коломне с родителями любимыми, но похитил меня злой чернокнижник Дамблдор, превратил в богомерзкого Гаррипоттера и отправил в богопротивный Хогвартс, чернокнижью всякому учиться. Я учился, постигал всякую премудрость, а потом был мне голос явлен: иди-де на Родину, найди Президента, пусть поцелует он тебя в живот -- и ты сразу снова станешь собой и будешь Президенту первым советником». Сказал так мальчик, а потом тихо-тихо (потому что под грифом «Совершенно Секретно») дал Президенту несколько ценных советов по вопросам внешней политики.

Президент, в принципе, обрадовался и тут же написал указ, чтобы назначить робота человеком с самыми большими, какие только могут быть, гражданскими правами. А после выборов вообще пообещал сделать спикером Государственной Думы.

И стали они жить-поживать, да ВВП наживать.


© alkor_

Жил был один менеджер по продажам. Пошел устраиваться на работу. Долго ли коротко ли резюме рассылал, а как-то пришел в одну контору на собеседование с генеральным директором. И шло у них собеседование шесть часов. Уже и директор взмок, и менеджер три раза воды просил. А все никак не могут договориться. Начинали с двухсот баксов в месяц - а уже за два с половиной килобакса спорят, и проценты, и бонусы, и какие-то еще там спортзалы, мобильные связи, обеды, подъемные, страховки, отпуск, командировочные, машину служебную, ноутбук, кучу всякого менеджер себе выбил. Сдался в итоге генеральный директор, все условия выполнил. Все, что менеджер просил - дал.
Приступил менеджер к работе, и за первый месяц увеличил продажи втрое, потом вдесятеро, потом в сто раз, потом вообще все в конторе продал, включая мебель, канцтовары, секретаршу - мужикам в баню, базу данных клиентов - конкурентам, а самого шефа - налоговой.
Потому что это был, суко, очень хороший менеджер по продажам...

За спиной неся зеленый ранец через буреломы и дожди, шел по лесу вегетарианец со значком "Гринписа" на груди. Рис проросший по пути жевал он, запивая струями дождя, ставил себе клизмы на привалах, шлаки по системе выводя. Шел вперед от края и до края, песни пел, молился без конца, комаров-эндемиков гоняя с доброго усатого лица. И, живя в гармонии и мире, двигался туда, где видел дым: так как вел он месяца четыре слежку за геологом одним. Говоря по-правде, между нами, был геолог этот всех дрянней: из консервных банок ел руками трупы уничтоженных свиней, спирт глотал из пластиковой фляги, песни непристойные орал, мусорил окурками в овраге и месторождения искал. Этому подонку было надо, чтоб в тайгу бурильщики пришли и достали всяческого яда из планеты-матушки Земли. Чтоб железный грейдер раз за разом растоптал листочки, шишки, мох, кислород сменился смрадным газом и комар-эндемик передох... Шел геолог по тайге, скотина, в душу ей плевал, как в унитаз, а ему смотрела строго в спину вегетарианских пара глаз. Часто думал вегетарианец: погоди, преступник, вот те хрен! И мигал его зеленый ранец, отправляя сводки в CNN.

Как-то раз геолог с диким смехом вынул из кармана острый нож и убил тигрицу ради меха - или ради мяса, не поймешь. И ушел бесчувственный подонок, напрочь позабыв о малыше. Но остался маленький тигренок с травмою психической в душе. Обреченный умереть без мамы, он лежал и плакал, чуть дыша. Вегетарианец - лучший самый - взять решил с собою малыша. Он не дал погибнуть организму: рисом он делился с ним как брат, пробовал поставить даже клизму, но тигренок клизме был не рад.

К счастью, оказался путь недолог. Подлеца возмездие нашло и тайгою был убит геолог: шишка кедра весом в пять кило сорвалась и стукнула всей массой по башке с размаху. Раза два. Остро пахли спиртом и пластмассой клочья мозгового вещества. Словно у природы сдали нервы. Бах! В тайге раздался смертный стон. Облизнулись жужелицы, черви, и пошли на труп со всех сторон. Выбили таежные синицы подлецу бесстыжие глаза. Мозг сквозь дырку выпила куница. Обкусала ухо стрекоза. И четыре волка ближе к ночи раскатали кости между ям. Кое-что на них оставив, впрочем, пожевать голодным муравьям. А когда останки скрыла хвоя и в тайге опять настала тишь, из кустов ближайших вышли двое: вегетарианец и малыш. Ранец пискнул и прямой наводкой через спутник, что вверху повис, весть благую с качественной фоткой передал торжественно в "Гринпис".

С чистою душою, без заботы двинулись домой три пары ног: это шли сквозь чащи и болота вегетарианец и зверек. Вскоре показались рельсы БАМа и далекий путь в Москву, назад. Где-то там ждала старушка-мама - в коммуналке, с окнами на МКАД. В пять часов утра явился к маме с маленьким тигреночком у ног пахнущий тайгой и комарами сорокадвухлетненький сынок.

В коммуналке, за сортиром прямо, в комнатке с плакатами "Гринпис", с человеком и старушкой-мамой жил тигренок, поедая рис. Запивал его водой из крана и взрослел, нагуливал бока, с помощью клопов и тараканов восполняя дефицит белка. Лишь глубокой ночью ближе к часу, глядя из окошка с высоты, всей душой желал он скушать мяса. Всей душой ребенка-сироты. Что ни говори, такую травму пережить способен мало кто. Вы представьте, если б вашу маму покромсал геолог на пальто?

А за дверью от сортира справа жил сосед - поганый человек. Тунеядец, пьющий на халяву, алкоголик, хам и бывший зэк. С ног до головы в наколках черных. Все при нем боялись рот открыть. Забывал он свет гасить в уборной, мусор не трудился выносить. Пол не мыл по графику в квартире, не платил за общий телефон. А еще любил курить в сортире и плевать любил с балкона он. Мир не видел большего подонка, по району даже слух ходил: от него ушла жена с ребенком - он догнал ее и задушил. И тигренку иногда до боли он напоминал того, в тайге, - с бородой, пропахшей алкоголем, с маминою шкуркою в руке... И когда однажды - злой, недобрый - он домой ввалился пьяный в слизь, пнул тигренка сапогом под ребра и унизил фразой "киса, брысь"... То случилось всё само собою, не успел раздаться даже крик: все татуировки как обои ободрал тигренок в тот же миг. Пальцы на руках с наколкой "коля"... Жесткая небритая щека... Косточки со вкусом алкоголя... Легкие со вкусом табака...

Из-под двери комнаты налево день за днем тянулся странный дым. Жил там безработный парень Сева с другом - несомненно голубым. Волосы немытые, сережки, кольца и булавки на брови, кактус запрещенный на окошке, психотомиметики в крови. Жили плохо - ни любви ни дружбы, запершись от всех в углу своем: просто было от военной службы им косить удобнее вдвоем. Крики, сцены ревности и ссоры, а под вечер - брали шприц большой и кололи в вену мухоморы, и глотали марки с анашой. Рев колонок, крик Кобейна Курта, звон шприцов и хруст колимых вен - затихало это лишь под утро, несмотря на стук из разных стен. Просыпались наглецы к обеду, шли на кухню словно дурачки, рвали на страницы Кастанеду и вертели тут же косячки. В теплую погоду, даже летом, не могли квартирные жильцы босиком пройтись до туалета - натыкались пятки на шприцы. Даром мать эколога, старушка, завуч школы, ветеран труда, умоляла их не брать из кружки челюсти вставные никогда. Нет, куда там! Челюсти соседки каждый день они из кружки - хвать! И давай толочь свои таблетки чтоб в садах и школах продавать! Но однажды ночью на приходе оба подлеца исчезли вдруг. Так и не поняв, что происходит. Думая, что это страшный глюк.

А тигренку вскоре стало худо. И примерно через полчаса чертики полезли отовсюду, в голове возникли голоса, на полу открылись люки, ямы, потолок стремительно кривел... А в окне раздался шепот мамы, где всегда обычно МКАД ревел. Ломит лапки, онемела шкурка, голова болит, ну просто тьфу... Закусить пришлось соседом-чуркой - тем, что жил всегда в стенном шкафу.

Чурка жил в шкафу вперед ногами много лет, как бросил свой Кавказ. Торговал на рынке сапогами, норовя обвесить всякий раз. Кушал шаурму с бараньим жиром и любил в метро кататься он, где искал нетрезвых пассажиров чтоб спереть какой-нибудь смартфон. А потом, присев на подоконник, цокая и открывая рот, тыкал вилкой в чей-то наладонник, двигая иконки взад-вперед. Проживая вечно без прописки, сделав из квартиры склад мешков, он водил к себе друзей и близких, и в чужих кастрюлях делал плов. Домогался женщин, даже маму - ту, что завуч, ветеран труда. Фундаменталистскому исламу он при этом верен был всегда. И в шкафу своем, гнилом и шатком, там, где жил уже не первый год, может статься, он хранил взрывчатку, может статься, даже пулемет. Но прыжок - и жилистое тельце ухнуло в тигриное нутро. И смартфонов дорогих владельцы снова могут водку жрать в метро.

Так пришла зима. Застыли реки. Жил тигренок тихо день за днем, лишь случались изредка флэшбэки - типа голос мамы за окном. Как-то раз в подобную минутку даже не от голода - со зла - он пошел и скушал проститутку. Ту, что в дальней комнате жила. Все в районе знали тетю Розу, а исчезла Роза - ну и пусть. Тысяча одну срамную позу знала извращенка наизусть. Развращала молодых студентов, и пенсионеров, и детей. И врала, что у интеллигентов толще, выше, крепче и длинней. Хвасталась расценкой поминутной, и в деньгах, похоже, знала толк: был тариф рублевый, и валютный, а порой давала даже в долг. Ошивалась в барах, на вокзалах - с жуткой мордой, на ногах кривых... Но хвалилась Роза, будто знала всех мужчин столицы как своих. Родинки, размеры ягодицы, рост, привычки, характерный смех - знала всех политиков столицы (или же врала, что знает всех). Мол, когда-то с этим было проще, в молодости, мол, была стройна. И берется отличить на ощупь Путина и Ельцина она... Так и покушалась на святое! Так и распускала мерзкий слух! Это ж надо выдумать такое! Впрочем, кто их знает, потаскух.

Так почти очистилась квартира. Кто в последней комнате живет? В той, что возле самого сортира? В той, где из сортира только вход? Где всегда темно и сыровато, где лишь стол и койка у дверей? Там живет помощник депутата - олигарх, ворюга и еврей. С помощью серьезных махинаций он украл в стране всю власть давно. И в Международной Лиге Наций все признали, что мужик - говно. Ищут подлеца все службы в мире, но не получается найти. Ищут в каждом доме и квартире - если комнат более пяти. Ищут на Рублевке, на Садовом, ищут в Мавзолее и Кремле, под Рязанью, Тверью и Ростовом. Ищут в каждой точке на земле. Ищут в Эквадоре и на Крите, в Чили и на острове Бали. Пару раз искали в Антарктиде, но замерзли быстро и ушли. Ловко обманув все службы мира, олигарх последних года три прятался в каморке у сортира - извращенец, тигр его дери. В общем, так и получилось вскоре: депутат, ворюга и еврей вдруг исчез однажды в коридоре, наступив на хвост судьбе своей.

За окном весна, сосулька тает, МКАД вдали ревет как самолет. И тигренок снова ощущает, что ему белков недостает. По квартире погулял немного, но вернулся в комнату опять. И понюхал маму-педагога - не со зла, а просто, чтоб понять.

Мама спит. Рука большая, в складках. Вкусная она? Пожалуй, нет. Эти руки ставили в тетрадках двойки и колы все сорок лет, в школах обучая даже дуру (что там дуру, даже дурака!) прелестям родной литературы, таинствам родного языка. Даром не прошли для них уроки. Где теперь ее выпускники? В интернете дуры пишут блоги. В блоги дурам пишут дураки. А потом на "Грелку" всей толпою ломятся как тараканы в дом... Господи прости, гамно какое! Впрочем, ладно. Сказка не о том.

Педагог, отдавший детям душу! Педагог, даривший людям свет! Можно ли теперь такого кушать? Наш тигренок думает, что нет. Жестко и невкусно, пахнет мелом, желчью, авторучкой и доской. Ничего подобного не ел он, и не видит пользы никакой. Если ты давно измучен рисом, что за польза в меле и доске? Если полосатый организм день за днем мечтает о белке?

На полу, укрывшись полотенцем, между батареей и стеной вегетарианец сном младенца спит и видит сон зеленый свой. Тигр замер, постоял немного, сделал осторожно шага два... И лизнул ему на пробу ногу. Тьфу, сплошная соя и трава! Кто живет в гармонии, в покое, кто не пьет, не курит, не шалит, рис и сою ест, и всё такое - тот из них почти и состоит. В доме не найти приличный ужин. Тигр вышел в коридор и лёг. Вдруг - сама открылась дверь наружу, приглашая выйти за порог! Запах мяса! Спины! Ягодицы! Ноги, руки, пузо, голова! Граждане зажравшейся столицы! Теплая, весенняя Москва! Кушай, тигр, всякого подонка! Медленно, со вкусом, не спеша! Так как это сказка для ребенка, то концовка крайне хороша!

© Леонид Каганов

Она родилась в жарких краях. Девочки в жарких краях созревают быстро: она и сама заметить не успела, как грудь и бедра ее налились сочной упругостью, а кожа сделалась упоительно-глянцевой. Она была очень красива, но врожденная скромность не позволяла ей открыто упиваться своим совершенством. Лишь иногда, ночами, лежа под черным южным небом и глядя на загадочное мерцание далеких звезд, она думала о своей красоте и мечтала о будущем. Она была уверена, что впереди ее ждет нечто прекрасное. Сонная тишина и ласковое дуновение теплого ветра из степи грели в такие моменты душу девочки, наполняя ее сладостным предвкушением светлой, радостной жизни. В такие минуты она забывала обо всем плохом, даже о своем сиротстве. Она не знала своих родителей. Спросить у растившего ее деда - стеснялась, а сам он ей ничего об отце с матерью не рассказывал: дед был молчалив и угрюм. Так и жила она в неведении... Возможно, перепади на ее долю чуть больше людской теплоты и участия, не попала бы она в беду. Однажды, дед узнал, что человек по имени Гурген собирает таких же, как наша героиня нежных, трепетных девочек, чтобы отвезти их на Север, в Москву. Туда, где у людей водились еще деньг, туда, где можно было выгодно торговать их телами.
Лицо Гургена не понравилось девочке: грубо вылепленное, с мрачными потухшими глазами. Гурген больно прихватил ее за бедро:
- Хороша, - осклабил он зубы фальшивого золота, - попа широкий, - сладкий девочка.

Она вспыхнула, ибо впервые о ней говорили скабрезно и унизительно, говорили, как о товаре. Девочка хотела вырваться из цепких рук Гургена, но не смогла. Было поздно: тот сунул деду несколько мятых, потных кредиток и увлек ее за собой. Дорогой Гурген несколько раз сильно прижимал ее к себе.
- Сладкий мой, - все повторял он. Девочка подавлено молчала, боясь пошевелиться: ни жива, ни мертва. Левым боком она отчетливо ощущала жесткое, угловатое тело пистолета, спрятанного во внутреннем кармане куртки страшного попутчика.
Дорога оказалась долгой и изнурительной. Девочка и ее подруги по несчастью тряслись в тесном салоне нещадно скрипевшего, разбитого автобуса, готового развалиться на каждом ухабе. С каждым днем становилось все холоднее, и несчастные путешественницы теснее жались друг к другу, чтобы хоть как-нибудь согреться. На исходе пятых суток они въехали в Москву. Девочку поразило скопление серых громад: таких больших и мрачных домов она никогда не видела.

Гурген запер невольниц в подвале, где не было даже кроватей, а все освещение составляло крошечное оконце под самым потолком, в которое был виден лишь кусочек колючего октябрьского неба. Подвал был очень грязным - пахло гнилью, и еще, там были крысы. Девочка с ужасом смотрела, как они шныряли от стены к стене. Ночью пошел первый снег: девочка увидела его впервые. Она не спала, - зачарованно смотрела на сыпавшиеся сверху белые комочки, смотрела до тех пор, пока собравшийся на тротуаре небольшой сугроб не закрыл маленькое окно. И тогда девочка заплакала, заплакала тихо, чтобы никого не разбудить, заплакала, потому что впервые в жизни она смотрела на небо, а на душе не делалось легче, заплакала оттого, что надежда на что-то светлое и радостное ушла навсегда.
Утром скрипнула железная дверь: Гурген привел первого покупателя.

- Ну, - он широким хозяйским жестом указал на перепуганных со сна девочек, - один лучше другой, выбирай, какой нравится.
Покупатель, а это был высокий сухой старик в подбитом огневкой длинном лайковом плаще, медленно подошел к тоскливо жавшимся в дальний, самый темный, угол подвала невольницам. Он внимательно посмотрел на каждую и ткнул указательным пальцем, на котором отсутствовала одна фаланга, в нашу героиню.
- Ай, молодец, - засуетился Гурген, вытягивая оцепеневшую от ужаса девочку из толпы горестно молчавших подруг, - самый красивый, самый сладкий выбрал.
- Слатенькая девочка, - будто вторя Гургену, просипел старик (у него был очень неприятный, дребезжащий, словно механический, голос), и его холодно-безучастные, как у жабы, глаза на мгновение вспыхнули хищным жаром.
- Слатенькая девочка, - эти слова старик еще несколько раз повторил, когда они ехали в такси. Она тряслась рядом с ним на заднем сидении, а он все норовил ее обнять, придвигался ближе и ближе, обдавая табачным смрадом дыхания. Девочке уже не было страшно. Она отрешенно смотрела в окно автомобиля на мокрые грязные улицы, суетливых злых людей и думала о том, что все ее радостные чаяния умерли вместе с ночным снегом. И ей уже было все равно...

Она не испугалась, когда в задрапированной во что-то холодное и тяжелое квартире, куда они приехали, увидела еще двоих крепко пьяных, осоловевших мужиков с такими же безучастными, как и у старика, глазами. Она не испугалась даже в ту минуту, когда один из них, заросший жесткой густой щетиной со стальным отливом, грубо швырнул ее на широкий дубовый стол и занес над ней синюшное жало ножа. Она лишь тихо и коротко вскрикнула, когда сталь лезвия пробила ее упоительно-глянцевую кожу и двинулось дальше - терзать кровавую плоть. Ей уже не было ни больно, ни страшно, ей было уже все равно.

Так умерла слатенькая девочка. Злые люди ее зарезали. Зарезали и даже имени не спросили. Да и спрашивать было нечего - не бывает имен у арбузов.

(c) manuarmata.livejournal.com

Жил-был на свете мальчик - металлист, слушал он Арию, Найтвиш и Король и Шут. Но однажды старшие товарищи дали ему в рог за позёрство, погрустнел он и стал слушать исключительно дум. А потом и на фьюнерал перешёл, так ему грустно было жить на свете, такой ангст ощущал он в себе. Как-то с фьюнерала он и на даркэмбиент перешёл, вот с этого-то всё и началось. Начал он потихоньку разный индастриал слушать, совсем от металла отошёл. И понравился очень ему такой стиль, как пауэрнойз, да и джапанойза он не гнушался. Стал он совсем странным - ходит вечно в какой-то неясной грязной одежде, глазами по сторонам зырк-зырк, вечно то пьяный, то таблетками галлюциногенными из ближайшей аптеки №14 накушанный, тьфу, да и только. В общении стал так же приятен, как мешок мороженой репы.
Наш индустриальный мальчик весьма придирчиво относился к музыке, де "настоящий нойз на компьютерах да синтезаторах не делают, тренд унд поуз всё это. Настоящий нойз на стройке!". Вот и ходил он на близлежащие стройки, особенно ему нравилось, как сваезабойка работает, ну а уж если рядом ещё и компрессор гудит - тут уж полное наслаждение звуком. Рабочие все его в лицо знали, подкармливали иногда, приглашали - "Слышь, приходи сегодня к обеду, диджей Петрович тут новый микс для бетономешалки с компрессором будет играть". Ещё любил он около трансформаторной будки стоять - в тридцатиградусный мороз она неплохо Coil "Time Machines" гудела.
А потом его прихлопнуло случайно сорвавшейся с крана бетонной плитой. Но это уже после того, как у него вытекли через уши мозги после двухчасового солирования на гидравлическом прессе.
Так он и не дожил до зимы. Как и многие, впрочем.

Прикладные программисты покупают четыре билета на четверых и спокойно садятся в поезд. Четыре системных программиста берут один билет на четверых и садятся в поезд.
Проверка билетов. Прикладные программисты предъявляют четыре билета и без проблем едут дальше.
Системные программисты запираются в туалете. Проводник стучит в дверь. Системные программисты протягивают ему билет через узкую щель. Проводник, думая (естественно), что в туалете один человек, принимает билет и все едут дальше.

На обратном пути прикладные программисты берут один билет на четверых. Системные программисты не берут билетов вообще. Все садятся в поезд.
Проверка билетов. Прикладные программисты запираются в туалете. Системные программисты стучатся в туалет. Прикладные программисты, думая что это проводник, просовывают билет в щель. Системные программисты забирают билет и запираются в другом туалете.

01020304
05060708
09101112
13141516
17181920
21222324