Цитата сообщения Anna_Livia Николай Заболоцкий

Вторая жена написала о Заболоцком: «Это был необыкновенно противоречивый человек, ни на кого не похожий, а временами непохожий и на самого себя».



Он и на поэта внешне не был похож: чуть не все воспоминания говорят, что он больше всего напоминал провинциального бухгалтера – аккуратный, на все пуговицы застегнутый, кругленький, в очках. И стихи его будто написаны двумя разными людьми: что же случилось с их автором?


Кукмор, Сернур, Уржум, Москва…

Родился он на ферме под Казанью в 1903 году, позже у отца случились какие-то неприятности, и семья переехала в село Кукмор, потом в село Сернур Уржумского уезда Вятской губернии. Отец, Алексей Заболотский (тогда семейную фамилию писали так), получил там место агронома на земской опытно-показательной ферме. Мать была учительницей. Родители часто ссорились, брак их был не особенно удачен. Заболоцкий писал, вспоминая детство: «Мои первые неизгладимые впечатления природы связаны с этими местами. Вдоволь наслушался я там соловьев, вдоволь насмотрелся закатов и всей целомудренной прелести растительного мира»…



Село было бедным, так что насмотрелся мальчик не только на великолепие природы, но и на человеческую нищету и несчастье. Научившись читать, стал жадно проглатывать книги и подшивки «Нивы» из отцовского шкафа, и уже тогда решил стать писателем, и другой судьбы для себя никогда не мыслил. Стихи он начал писать в 7 лет. Три класса он отучился в двухэтажной деревянной сельской школе, где священник бил учеников линейкой по рукам и ставил в угол на горох. В третьем классе Коля придумал свой рукописный журнал, где публиковал собственные стихи. После третьего класса в селе учиться было негде, так что 10-летнего Колю повезли в Уржум – поступать в реальное училище. Город, никогда не виданный им раньше, ошеломил и обрадовал мальчика, обрушив на него множество впечатлений. Жить, однако, ему пришлось вдали от семьи, на квартире у хозяйки, которая приглядывала за двумя мальчиками за плату.

Училище было серьезное, хорошо оборудованное: Заболоцкий вспоминает физические и химические аудитории, рисовальный класс, где были мольберты и копии античных статуй, и гимнастический зал со снарядами. Николай хорошо рисовал, увлекался историей и химией. «Первые годы революции встретил 14–15-летним мальчиком, – писал Заболоцкий. – В городе появилось много новой интеллигенции. Были и столичные люди – музыканты, учителя, актеры. Некоторые из них поощряли мои литературные опыты, советовали больше работать, ехать в центр. Намерение сделаться писателем окрепло во мне».

В 1920 году, окончив реальное училище, Николай вместе с другом и одноклассником Михаилом Касьяновым приехал в Москву и поступил в Московский университет сразу на два факультета: медицинский, где давали хороший паек, и историко-филологический. В Москве он начал ходить на поэтические вечера, слушал Брюсова и Маяковского, зачитывался Мандельштамом и Гёте – и искал собственный голос. Постепенно стал отказываться от юношеского увлечения поэзией Серебряного века – и заговорил о том, что все это бормотание, а в искусстве надо говорить «совершенно определенные вещи». Этой точки зрения он придерживался последовательно; и много позже, в 1948 году, в стихотворении «Читая стихи» он говорит о том же: что «бормотанье сверчка и ребенка», «бессмыслица скомканной речи», «щебетанье щегла» – это только забавы, шарады, бессмыслица; что надо веровать в «полный разума русский язык» (многие считали, что стихи эти о Пастернаке, Надежда Мандельштам не могла их простить автору, считая, что они о Мандельштаме, – может быть, из-за знакового «щегла»; сам Заболоцкий настаивал на том, что это собирательный образ).

Среди книг, которые оказали на него большое влияние, сам Заболоцкий называл «Диалектику природы» Энгельса и труды Циолковского, с которым он в начале 30-х даже переписывался и послал ему свою поэму «Торжество земледелия».

Голод становился все тяжелее, паек в мединституте надо было серьезно отрабатывать. Наконец паек урезали, и оставаться в Москве было невозможно: не выжить. Заболоцкий вернулся в Уржум. Следующая попытка получить высшее образование удалась лучше. В августе 1921 года Заболоцкий приехал в Ленинград и поступил на отделение языка и литературы общественно-экономического факультета Пединститута имени Герцена. Он учился у Жирмунского, Тынянова, Десницкого. Писал стихи, участвовал в литературном объединении «Мастерская слова». Работал грузчиком в порту, трудился на лесозаготовках; проходил практику в ленинградских школах. Институт он окончил в 1925 году, тогда же познакомился с будущими обэриутами – Хармсом, Введенским, Олейниковым. Многие удивлялись, что общего у него, такого степенного, с этими острословами. Николай Чуковский писал: «Нужно было лучше знать его, чем знал его тогда я, чтобы понять, что важность эта картонная, бутафорская, прикрывающая целый вулкан озорного юмора, почти не отражающегося на его лице и лишь иногда зажигающего стекла очков особым блеском...»

В 1925 году Заболоцкий впервые публично выступил с чтением стихов (и тогда же фамилию свою начал писать через «ц»), в 1926-м вступил в ленинградский Союз поэтов, но его печатный дебют случился только в 1927 году, когда он вернулся из армии. Он служил под Ленинградом, в 59-м стрелковом полку 20-й пехотной дивизии, про армию рассказывал коротко: «Наша большая стенгазета, в редакцию которой я входил, считалась лучшей стенгазетой в округе. В 1927 году я сдал экзамены на командира взвода и был уволен в запас…»

«Столбцы»

Еще до армии Заболоцкий много общался с художниками, интересовался поисками Филонова и Шагала; их сдвинутый мир легко угадывается в его первом сборнике, «Столбцах», родство поэтики бросается в глаза даже неспециалисту. А специалисту очевидно родство раннего Заболоцкого с Хлебниковым и Крученых (но – нет: никакой зауми, Заболоцкого интересовало только значащее, осмысленное слово), с традицией русского абсурда – все дальше вглубь, к капитану Лебядкину, к Козьме Пруткову, и дальше – в XVIII век, к Сумарокову и графу Хвостову… Обэриуты заявляли в своем манифесте (некоторые части которого были написаны Заболоцким), что они кладут в основу творчества «метод конкретного материалистического ощущения вещи и явления» и «конкретный предмет, очищенный от литературной и обиходной шелухи». Поиски ими конкретики, однако, уводили их от реализма к абсурду, которого реальность поставляла в избытке; не вещь, а ощущение от вещи, не явление, а впечатление от явления, не фотографическое воспроизведение реальности, а творческое воссоздание – во всей ее густоте, со всеми вывихами. Заболоцкий писал в «Декларации» обэриутов: «В своем творчестве мы расширяем и углубляем смысл предмета и слова, но никак не разрушаем его… Может быть, вы будете утверждать, что наши сюжеты «нереальны» и «нелогичны»? А кто сказал, что «житейская» логика обязательна для искусства?.. У искусства своя логика, и она не разрушает предмет, слова и действия».

Демобилизованного Заболоцкого распределили в детскую редакцию ленинградского ­ОГИЗа, к Маршаку. Там обэриуты совершенно прижились: их задиристость, склонность к вечным шуткам и розыгрышам в конце концов стали задавать общий тон маршаковской редакции – а для детской редакции очень важно умение весело и со вкусом валять дурака. Легкость, с которой обэриуты начинали или подхватывали игру, сделала их незаменимыми сотрудниками «Чижа» и «Ежа», двух детских журналов, выходивших в редакции. Заболоцкий был из них самый серьезный, самый важный. Когда друзья побрились налысо – для эпатажа, – он не одобрил, осудил… и через несколько дней сам явился с наголо бритой головой…



Первый сборник Заболоцкого, «Столбцы», вышел в 1929 году, когда в русской литературе свирепствовал РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей), когда встала задача подчинить творчество литераторов задачам социалистического строительства. «Столбцы» существовали как-то совершенно помимо этих задач – не в диалоге с современностью, а в диалоге с вечностью. Тем не менее сборник этот остросовременный, времен зрелого, клонящегося к закату нэпа; сборник густой, кишащий жизнью, напоминающий читателю не только о Филонове и Петрове-Водкине, но и о натюрмортах малых голландцев, и о фантасмагориях Босха, и о брейгелевской скученной многофигурности. «Столбцы» конкретны до физиологического отвращения, до антиэстетизма, антипоэтичности – отсюда и название: не стихи, не «поэзы» какие-нибудь, а просто «столбцы», рифмованные строки столбиком. В этом мире – нэпманском, кухонном, жрущем и пьющем, пьяном и глупом, странном, придурочном мире – все шумит, трещит, громыхает, всего слишком много. Это очень городская книга; в ней всего много – извозчиков, лошадей, бродячих котов, неверных женщин, свадеб, похорон, еды, питья – сплошное торжество физиологии, шум и грохот, мелькание персонажей и предметов… И если некоторые из образов совершенно понятны, как стихотворное изображение движения в «Движении» – конь с восемью ногами уместен и закономерен, – то над толкованием некоторых из них годами бьются литературоведы:

Покойник по улицам гордо идет,
Его постояльцы ведут под уздцы;
Он голосом трубным молитву поет
И руки ломает наверх.
Он – в медных очках, перепончатых рамах,
Переполнен до горла подземной водой…

Одни утверждают, что это преступник, наряжавшийся покойником, чтобы пугать граждан, пойман и ведом милиционерами; другие – что настоящий покойник с медяками на глазах…

В мире «Столбцов» есть двускатные орлы и квадраты колес, у собачки грибные ножки, а зеркало горбатое, а «дым, подобно белой тройке, скачет в облако наверх»… И хотя все персонажи и объекты в этом мире находятся в стремительном движении – поэт ловит их стоп-кадром: замри! – и они замирают в самых невозможных положениях: кто вверх ногами, кто под потолком… Это мир безмысленный, бестолковый – в нем, кажется, вовсе отсутствует все, что относится к душе, и торжествует телесное; этот мир резко дисгармоничен, в нем царит какофония. Разумеется, в Советском Союзе такая книга была встречена в штыки. «Книжка вызвала в литературе порядочный скандал, и я был причислен к лику нечестивых», – писал Заболоцкий другу.

Почему автор видит только плохое, уродливое, только гримасы нэпа, почему он обходит своим вниманием социалистическое строительство, почему не пишет о главном содержании сегодняшних дней? «Психопатологический документ», «во имя чего юродствует Заболоцкий», «певец-ассенизатор», «отщепенец-индивидуалист», – писал критик Селивановский. А критик Незнамов добавлял: «он пишет для литературных снобов», «язык его развязывается только около выгребных ям, а красноречие его осеняет лишь тогда, когда он соседствует с пивной или со спальней», «не поэт, а какой-то половой психопат». За всем этим следовал вывод: «стихи Заболоцкого общественно-дефективны».

В 1930 году критик Нильвич в журнале «Смена» обозвал обэриутов «литературными хулиганами» и сформулировал политическое обвинение: «Это поэзия чуждых нам людей, поэзия классового врага». Вслед за критическими выводами о вредности некоторых писателей последовали и выводы юридические: в 1931 году друзья и коллеги Заболоцкого, обэриуты Хармс, Введенский и Бахтерев, были арестованы как «антисоветская группа писателей» и высланы из Ленинграда. Они вернулись в 1932 году; ни совместных публикаций, ни выступлений, ни сборников больше не было.

«Торжество земледелия»

Заболоцкий продолжал работать у Маршака, заведовал отделом приложений «Ежа», потом редакцией «Чижа». В начале 30-х была создана поэма «Торжество земледелия». В ней Заболоцкий уходит от городского хаоса и вглядывается в природу, но и в ней находит хаос, обреченность и страдание. И в «Торжестве земледелия», и в тематически связанной с ней поэмой «Лодейников» в природе нет ни покоя, ни радости:

Лодейников прислушался. Над садом
Шел смутный шорох тысячи смертей.
Природа, обернувшаяся адом,
Свои дела вершила без затей.

Природа стонет, природа мучается – и только человеческий разум в сотрудничестве с природой способен дать радость, покой, изобилие и счастье; отсюда в «Торжестве земледелия» возникает необыкновенный «Лошадиный институт», где люди и звери вместе осваивают прекрасную науку жить и работать:

Здесь учат бабочек труду,
Ужу дают урок науки,
Как делать пряжу и слюду,
Как шить перчатки или брюки.
Здесь волк с железным микроскопом
Звезду вечернюю поет,
Здесь конь с редиской и укропом
Беседы длинные ведет.

Здесь, в этом разумном и радостном мире, человек – «великий чародей», труд преобразует землю и освобождает животных. Заболоцкий рисует этот гармоничный союз людей и зверей увлеченно и размашисто – счастливая, красочная утопия! В его «земледельческой» лирике снова слышатся отзвуки любимого им XVIII века – но стих его напоминает уже не танцующего бегемота с его нелепой и тяжеловесной грацией, а бегемота библейского, из Книги Иова: голос его как медные трубы, от шагов его трясется земля. В этом содрогании земли, в этой царственной трубной меди стиха есть державинская дикая мощь и державинская живопись, но и веселое изобилие:

…Земля в тяжелых сливах,
И тысячи людей, веселых и счастливых,
В ладонях держат персики, и барбарис
На шее девушки, блаженствуя, повис.
И новобрачные, едва поцеловавшись,
Глядят на нас, из яблок приподнявшись,
И мы венчаем их, и тысячи садов
Венчают нас венчанием плодов.

В это время в его поэзии как никогда много цветения, плодоношения, цветущих садов.

В 1930 году Заболоцкий женился на Екатерине Васильевне Клыковой, учительнице русского языка и литературы.



Евгений Шварц вспоминал: «Принимал нас Заболоцкий солидно, а вместе и весело, и Катерина Васильевна улыбалась нам, в разговоры не вмешивалась. Напомнила она мне бестужевскую курсистку. Темное платье. Худенькая. Глаза темные. И очень простая. И очень скромная. Впечатление произвела настолько благоприятное, что на всем длинном пути домой ни Хармс, ни Олейников (весьма острые на язык) ни слова о ней не сказали». Он же рассказывал, что Заболоцкий спросил однажды в пивной, зачем человек обзаводится детьми. И сам ответил: «Не нами это заведено, не нами и кончится». В 1932 году у Заболоцких родился сын Никита.



Это время для поэта – самое плодотворное: в 1931 году на свет появляется «Безумный волк», самая любимая его вещь. Безумный волк не хочет жевать овчину – он хочет смотреть в небо, хотя волчья анатомия не позволяет ему это делать; он ищет ответы на странные вопросы; он пытается познать и понять мир… и много позже в удивительном мире будущего, где волки уже стали врачами, музыкантами и инженерами, они вспоминают Безумного:

Мечты Безумного нелепы,
Но видит каждый, кто не слеп:
Любой из нас, пекущих хлебы,
Для мира старого нелеп.

Поэт – безумный волк, желающий знать пределы Вселенной, расширяющий границы известного, умеющий слушать траву и разговаривать с березами, которые могут рассказать ему, «как из самого себя расти»…

«Торжество земледелия» и другие «природные» поэмы тоже не были приняты критикой; Заболоцкого осуждали за ­условность, говорили, что «Торжество…» – «пасквиль на коллективизацию», что «юродст­вующая поэзия Заболоцкого имеет определенный кулацкий характер», на Первом съезде Союза писателей его назвали врагом. Он пока очень стремился жить «со всеми сообща и заодно с правопорядком»; он выступил с признанием заблуждений, его приняли в Союз писателей – это давало возможность писать и печататься; он написал стихи на смерть Кирова, и «Горийскую симфонию», и «Седова» – и получил возможность издать вторую книгу стихов, стать благона­дежным поэтом. В 1936 году, в разгар борьбы с формалистами, ему пришлось публично выступить не то что с покаянием, но с осуждением своих прежних поисков: «Изображение вещей и явлений в ту пору было для меня само­целью…» В эти годы многие писатели и поэты находили возможность выживать сами и заниматься живым делом, уходя в переводы, в детскую литературу, в историю литературы. Заболоцкий занялся переводами. Он перевел на русский «Витязя в тигровой шкуре» и «Тиля Уленшпигеля», собирался взяться за пересказ «Слова о полку Игореве», но все планы разрушил террор 1937–1938 годов. Сначала уничтожили маршаковскую редакцию; уже тогда был арестован Николай Олейников и несколько сотрудников редакции. Заболоцкого арестовали в марте 1938 года. Его маленькая дочка Наташа в этот день в первый раз сказала «папа».

Тюрьма и ссылка

В его деле находился критический отзыв, составленный Николаем Лесючевским, где тот писал: «Творчество» Заболоцкого является активной контрреволюционной борьбой против советского строя, против советского народа, против социализма». Заболоцкого пытались привлечь к фантастической антисоветской группе, которую якобы возглавлял поэт Николай Тихонов; в члены этой группы записали Бенедикта Лифшица, Елену Тагер и еще несколько ленинградских писателей (каково же было изумление Заболоцкого, когда он в 1939 году узнал из случайного обрывка газеты, что Тихонов не только не арестован, но даже и награжден орденом). По собственному свидетельству Заболоцкого, его непрерывно допрашивали четверо суток, не давая спать. Все это время он сидел на стуле, так что у него скоро так опухли ноги, что он вынужден был разорвать ботинки. Показаний он никаких не дал, но к концу четвертых суток начал сходить с ума. Его избили и отвели в камеру; в камере он начал защищаться – подпер дверь и отгонял тюремщиков длинной ручкой швабры; в конце концов его загнали в угол мощной струей из шланга и отправили в психбольницу. То ли потому, что он так и не признался, то ли помог реактивный психоз, но приговор по тем временам был относительно мягкий: пять лет лагерей. За эти пять лет он мог не раз умереть с голоду, замерзнуть, погибнуть на работе – и всякий раз спасался каким-то чудом. Однажды, изнемогая от тяжелой работы, объявил себя чертежником, когда среди заключенных искали чертежников: понадеялся, что давняя любовь к рисованию и уроки черчения помогут овладеть новой профессией. И он в самом деле научился чертить, и его не выдали коллеги – и эта профессия спасла ему жизнь. В начале войны заключенных перемещали в дальние лагеря; Заболоцкий уже был готов взойти на баржу, когда его руководитель из «шарашки» выдернул своих сотрудников из строя; баржа эта или утонула, или нарочно была затоплена.

Больше всего Заболоцкого мучило то, что поэт его масштаба – а цену себе он всегда знал – оказался не нужен стране. Он писал жене: «Мой душевный инструмент поэта грубеет без дела, восприятие вещей меркнет. Горько становится: не имею возможности писать сам. И приходит в голову вопрос – неужели один я теряю от этого». На фронт, куда он просился, его не взяли. Но еще больнее для него было другое: на вопрос нового начальника лагеря «Что Заболоцкий – стихи пишет?» бригадир ответил, что не пишет и писать больше не будет, а начальник усмехнулся: «Ну то-то». Вот этого «ну то-то» он власти не простил до конца своих дней.

И он все равно писал – переводил стихами «Слово о полку Игореве». Для этого колоссального труда у него не было ни условий, ни стола, ни бумаги – но, может быть, труд этот не дал ему свихнуться. Сначала Восток­лаг – Комсомольск-на-Амуре, потом Алтайлаг – Кулундинские степи. Голод, непосильный труд, вечное напряжение в противостоянии с уголовниками, вши… люди расчеловечивались, думая о тепле, о пайке, об отдыхе…

Возвратился в этот мир весенний…

Он освободился в 1943 году и отбывал ссылку в Караганде; в 1946 году приехал в Москву и восстановился в Союзе писателей. Жить ему было негде – мыкался у друзей, то спал на столе у Николая Степанова (на полу было холодно, а кровати не было), то жил на даче у писателя Ильенкова, постоянно ожидая, что его вышлют вместе с женой и детьми. Зарабатывал только переводами. Он переводил грузинских поэтов: Давида Гурамишвили, Григола Орбелиани, Илью Чавчавадзе, Тициана и Галактиона Табидзе… Переводил Миколу Бажана и Лесю Украинку… Венгерских, итальянских, узбекских, таджикских, сербских поэтов… Когда в 1946 году он как член Союза писателей должен был явиться на собрание, где обсуждали дело Зощенко, он пошел на собрание, но ушел в винный магазин. После сборника, изданного в 1948 году, он больше ничего не писал – слишком хорошо помнил, как критические статьи оборачиваются уголовными статьями. Несколько лет ада не прошли бесследно: он ясно понимал, как хрупко любое благополучие, как легко провалиться на ту сторону бытия – и панически боялся там оказаться.



Заболоцкие получили наконец двухкомнатную квартиру в доме на Хорошевском шоссе (домик этот – из тех, что строили пленные немцы, двухэтажный, серьезный, – простоял до 2001 года, когда его снесли, невзирая на то, что он находился в реестре культурного наследия). Казалось, начиналась новая, благополучная жизнь. В этой жизни Заболоцкому досталось то, чего ему не хватало раньше, – и поездка в Италию, и признание, и орден Трудового Красного Знамени, и тихая дача в Тарусе, где так хорошо работалось, – но, кажется, все это досталось уже слишком поздно. И сам он стал другой, и стихи его стали другие. Отлетел дух игры, абсурд стал не смешон, а страшен – он сходил с ума, сталкиваясь с абсурдом.



Одни поэты транслируют шум времени, музыку эпохи – таковы были Блок, Жуковский и Лермонтов; другие формулируют мысль – таков Тютчев, таков Бродский. Заболоцкий – философ по форме; он строг, он сознательно борется со своей музыкальностью, он замечательно афористичен – но его внутреннее состояние смутно и трагично. Его самодисциплина, его классические костюмы, застегнутые на все пуговицы, его галстуки, его строгие ямбы и хореи – это борьба с ужасным, засасывающим внутренним хаосом, попытка гармонизировать мир, подчинить его разуму. Он был и оставался безумным волком, выпавшим из своей среды, научившимся смотреть на звезды; он осознавал природу как непрерывную трагедию – «я не ищу гармонии в природе», «природа, обернувшаяся адом, свои дела вершила без затей»… Для него и мысль об атомной войне была органичной: война – только выход на поверхность внутреннего конфликта, раздирающего и человеческое сердце, и ядро атома. Отсюда – его горькая «Иволга», нежная песня над обезлюдевшей землей. В христианскую победу добра над злом он не особенно верил, революционная утопия у него на глазах обернулась кошмаром. Единственное спасение мира – разум, но и разум бессилен – «разум, бедный мой воитель»… Он верит в гармонию, в преобразующую силу красоты, но и «нера­зумная сила искусства» тоже не панацея.

Сергей Прокофьев и Николай Заболоцкий в отражении


Неоклассицизм Заболоцкого – это последняя отчаянная попытка справиться с абсурдом, со страхом смерти. Чиковани свидетельствовал, что Заболоцкий сказал однажды, что человек – слишком сложная субстанция, чтобы исчезнуть бесследно. Когда ему сказали, что это бред, он обиделся и ушел.

Человек – часть природы; он не пропадает, не исчезает, он включается в нее...

Он снова начал писать только после смерти Сталина. Его «Казбек» полностью отказывает тирану в человечности – Казбек мертв и страшен, и только.

А он, в отдаленье от пашен,
В надмирной своей вышине,
Был только бессмысленно страшен
И людям опасен вдвойне.

Последняя любовь

В 1953 году казалось, что все испытания кончились и началась нормальная, мирная жизнь. А в 1955 году с ним случился инфаркт. А потом от него ушла жена – добрая, верная Катерина Васильевна, которая хлопотала о нем, сидящем в тюрьме, вынесла ссылку и блокаду, мыкалась вместе с ним по чужим квартирам и ухаживала после инфаркта. Тихая и безропотная жена, которая всегда говорила «как Николай Алексеевич скажет», «лучшая из женщин», по выражению Шварца. Кажется, разрушить этот брак было невозможно. Но... Заболоцкий был человеком нелегким, и жить с ним было нелегко – брак во многом держался на терпении и любви жены. А она влюбилась в Гроссмана – и когда Заболоцкий предложил выбрать «он или я» – она внезапно выбрала Гроссмана. Ей было 48 лет, дети уже выросли. «Если бы она проглотила автобус, он удивился бы меньше», – писал Николай Чуковский. Заболоцкий с уходом жены совершенно потерял почву под ногами. Его мир рухнул, потому что семья была одной из основ этого мира. Он пил, хотя врач сказал, что если он будет пить, то проживет года полтора. Он позвонил чужой женщине, про которую знал только, что она любит его стихи, – пил, когда пытался говорить с ней, разговор не клеился, ухаживать не умел – да и не в том состоянии был, чтобы ухаживать. На второй день знакомства он позвал ее замуж – почти как Левин звал Кити: написал ей на обрывке бумаги «Я п. В. б. м. ж.». Она поняла сразу – и согласилась. «Если бы вы знали, как я несчастен», – сказал он ей тогда, закрыв лицо руками.



Наталье Роскиной он отдал еще одно стихотворение, которое сам хранить не хотел, но ее просил сохранить; в нем есть такие строчки:

Я – забытый ребенок, забытый судьбой, позабытый в осеннем саду.
Озираясь с тоской, спотыкаясь с мольбой, лишь к тебе я бреду.
И тебя увидав, и тебя повстречав, и упав на пути, пред тобой
Слышу: крылья растут! Слышу: трубы поют у меня, у меня за спиной!

Он надеялся, что она – молодая, умная, любящая его стихи – даст ему шанс уцепиться за жизнь. Наталья Роскина все это понимала; ее воспоминания о Заболоцком, несмотря на короткую и неудачную семейную жизнь, исполнены неподдельной любви, уважения и такта. Семейная жизнь, как и следовало ожидать, не заладилась, Роскина скоро ушла. Остался только цикл «Последняя любовь», где лишь одно стихотворение – знаменитое «Очарована, околдована» – посвящено Рос­киной, а остальные – первой жене: с ее уходом он, кажется, по-настоящему понял, как он ее любит. Поняла и она – и через год вернулась. Но с ним случился второй инфаркт.

После инфаркта он прожил еще полтора месяца, ясно понимая, что это последние месяцы жизни. Он составил свой последний сборник, включив в него только то, что считал достойным издания. 14 октября 1958 года Заболоцкий умер. «Он продолжал отрицать смерть – в обычном понимании этого слова – до конца своих дней», – вспоминал Николай Чуковский.

Как все меняется! Что было раньше птицей,
Теперь лежит написанной страницей;
Мысль некогда была простым цветком;
Поэма шествовала медленным быком;
А то, что было мною, то, быть может,
Опять растет и мир растений множит.



Журнал “Русский мир.ru” / 2014 / Ноябрь

(с) Ирина ЛУКЬЯНОВА

источник