Горячая лампа без абажура. Книга любимая, страницы посыпаны пеплом, как пасхальный кулич белой пудрой. И давно позабыли все - толи это братец чистил над ней неизменную черешневую трубочку, толи наивные мечты мои неаккуратно рассыпались, смешались с буквами. Столько раз спасалась я, зарываясь в прозрачные страницы славянских сказок, где бескрайние леса заживляют тихие речушки. Мир этот стал намного роднее нынешнего: царевны, богатыри, колдуны, и по сей день на пути встречаются, в лукавых улыбках, глазах зеленых. Во снах, когда душная летняя дрема в плетеный гамак укладывает бережно, ветра шепотом глаза закрывает.

Жила-была одна баба злющая-презлющая, и померла. И не осталось после неё ни одной добродетели. Схватили её черти и кинули в огненное озеро. А ангел-хранитель её стоит да и думает: какую бы мне такую добродетель её припомнить, чтобы богу сказать. Вспомнил и говорит богу: она, говорит, в огороде луковку выдернула и нищенке подала. И отвечает ему бог: возьми ж ты, говорит, эту самую луковку, протяни ей в озеро, пусть ухватится и тянется, и коли вытянешь её вон из озера, то пусть в рай идет, а оборвётся луковка, то там и оставаться бабе, где теперь. Побежал ангел к бабе, протянул ей луковку: на, говорит, баба, схватись и тянись. И стал он её осторожно тянуть, и уж всю было вытянул, да грешники прочие в озере, как увидали, что её тянут вон, и стали все за неё хвататься, чтоб и их вместе с нею вытянули. А баба-то была злющая-презлющая, и начала она их ногами брыкать: "Меня тянут, а не вас, моя луковка, а не ваша". Только что она это выговорила, луковка-то и порвалась. И упала баба в озеро и горит по сей день. А ангел заплакал и отошёл.

Пробовали угнаться или спрятаться?