***

...и если тебя настигнет пуля, знай - это твоя, и ты сам ее пустил в небо когда-то.
...и если почувствуешь как на зубах вкус могильной земли смешается с кровью - знай, это вкус твоего выбора.
Система всегда выводит ошибки простой констатацией факта. Здесь она ставит вопрос.
kill the process
Y/N
kill yourself
Какая высокая драматургия - никаких изменений после раунда русской рулетки.
Будь верен себе.
Выбирай нажимать на курок.

***
 ...перекручивали судьбу, изворачивали ей хребет до хруста, выламывали наружу ребра, в крови из ее лопнувших нитей вен начинали лишь чуять отголосками жизнь. Брали за руку прокаженных, кидались с головой в омуты, отпирали закрытые двери, но открытые были страшнее.. страшнее? Страха нет больше, словно его и не было никогда. Есть роскошь позволить случаться всему, что только способно случиться.
 

Потому что взрослые игры ломают только детей. 

Поколение, возросшее на пепелище, на стыке двух времен. Одного: разбитого, жалкого, времени тирании и молчания. И второго, обещающего взрасти цветами среди серого праха повседневности.
Поколение боли, поколение потерянных детей. Странные, болезненные души.

Мы искали себя в отражениях грязно-бензиновых луж, расплывающихся палитрой красок.
Мы искали себя в тенях, которые прячутся в подлунные часы в лабиринтах наиболее отвратительнейших мест.
Мы искали себя в рассветах и закатах, утопленных в бутылках дешевого вина и усыпанных звездной пылью кокаина.

Мы старались взять от этого мира все, что он мог нам дать. Мы брали все – и нам было все равно, что будет дальше.
Дети сегодняшнего дня.

Вгрызаясь в монохром книжных строк, мы искали в этом мире красоту.
Тонкими порезами на запястьях мы оплакивали свои чувства.
Высокими словами рассуждая о тайнах бытия, мы тайком ото всех покуривали травку в заплеванном подъезде.

Саморазрушение. Самосовершенствование. Красиво. Одновременно.
До боли, до алых кругов перед глазами, до срывающегося в белый шум ночного города криков.
Повторить.

Мы страстно жаждали декаданса, мы мечтали быть – с худыми запястьями, с длинными пальцами, с безразличными лицами, с идеальными манерами. Невзначай бросать колкие слова, смеяться и выдыхать сигаретный дым уголком губ.

Мы мечтали убить себя, сначала изнутри – затем уже – снаружи. И так же страстно мы мечтали жить.

Те, что пришли позже нас – они уже другие. Они проще, они переделаны на евро-американский манер. Все, что делали мы – для них – конечно, притягивающее – но «лучше я посмотрю».
Быть может, в них – наше будущее. Они – почти те, кем хотели быть мы. В них нет нашего беспокойства души, мятежности, испепеляющих желаний, изничтожающей боли и… тяги.
Они это не «двойственность», они это «либо-либо».
Повторяя наши действия, как делали это мы, ориентируясь на тех, кто был До нас, они уже не испытывают того благоговения, которое испытывали мы.
Старые боги уходят в тень?
Они – поколение «знающих». Дети кока-колы, дорогих игрушек, сладкой пастилы, секса по телевизору и белых дорожек, пачкающих пластик кредиток.
Они – восхитительны в своей наивности, в своем незнании, в своей боязни коснуться неизведанного.

Но смогут ли они, когда-нибудь, кружиться по разбитым зеркалам на крыше многоэтажки в вальсе, купаясь в багрянце городского рассвета?

Китс, Шелли, Блейк, Байрон... все вместе в одной комнате в наше время...
Какие они... и какими бы они не были...
Здесь, возможно, начнётся серия зарисовок, где мысли и сатира, реальность и гротеск смешаны воедино.
Считайте это своего рода прологом... написанным в этот адский палящий задымленный день.

Общежитие Мёртвых Поэтов

Байрон небрежно захлопнул дверь, повесил на крючок старомодную шляпу и, не снимая ботинок, прошествовал к середине комнаты, встав под люстрой-пентаклем, просматривая свежий номер жёлтой, почти охровой, прессы. Он любил лирику этих второсортных газет, развлекая себя очередными «талантами», пишущими всяческую небывальщину, почти как поэты прошлых веков, под дурманом современного синтетического вдохновения. Вот и сегодня вновь наслаждался причудами журналистов, наперебой, голосами из фильмов и пьес, несших эпитеты жесточайшей жары в раскалённые массы.
- Послушайте только, что они пишут! – скандировал Байрон под сводами треснувшего потолка, - Демоны ада, скрипя стальными зубами, царапая землю, вонзая горящие иглы в бурлящие плоти, вырвались на поверхность и, обуздав солнце, заменили дыхание дымом и ударили воем солярным по душам и чревам людей!
- Роза больна! Они все больны! – выкрикнул из ванной Блейк.
- Их имена написаны огнём! – пробурчал с кровати сонный Китс.
- Они не понимают истинной красоты стихии! Хотят изменить её, сделать своей слугой и своим творением! – кокетничал со своим отражением Шелли.

Байрон огляделся с улыбкой. Его лучшие друзья – все они были здесь. С тех пор, как эта странная комната-круг стала их святилищем, тайным пристанищем, через которое они в множествах лиц и имен плели незримые связи интернет-паутин, Поэты были неразлучны, как в сборнике слов на запыленных полках безвременья. И хоть давно уже они не писали шедевров, лишь цитировали сами себя и бросали небрежные фразы в эфирных комментах, они были всё те же – великие маги поэзии, философии жизни, заброшенные современной трагедией в храм тающей штукатурки и чёрных запрелых углов, ржавой воды и растворимой лапши со вкусом абсента.

Блейк, в своё время открывший немало дверей, разучился их закрывать. И часто, когда по ночам пробудившийся Китс, баюкая свечку, искал монитор, натужные звуки, доносившиеся из ванной, заставали его врасплох, и он ронял непослушное пламя, проклиная (в «серебряных» фразах) нарочитую непредсказуемость Блейка, туша тут же возникший огонь неколебимой струей своего поэтического пера.
К слову, этим пером на заборах, на стенах, на клумбах у зданий судов, и подле скамеек с детьми в парках быстрых соитий, Китс писал своё имя, как прежде сонеты для дам и кармических ламий, нанизанные строфами граций на его романтический пыл.
Шелли же часто гулял… его звали эскортами в клубы, он сопровождал кавалеров и дам; а, приходя, сбрасывал высокие сапоги и, таинственно, вытирал яркие губы, слизывая растёкшуюся от перегрева чувств тушь. Иногда он просил называть его Мэри; любил открытые платья и кружевные чулки, и рассказывал Байрону, как прекрасен в постели, кокетливо играя сосками, бросая ему на колени шёлковые трусы.
Байрон скрывал, что иногда они встречались на лестничных перелётах, потому брезгливо отбрасывал в сторону «дикие тряпки», приковывая взгляд к излюбленной «солнечной» прессе или главным страницам виртуальных дневников, в поисках вдохновения для очередной иронической эпиграммы.

- Не закрывайте двери! – кричал из ванной Блейк, перечитывающий Бракосочетание Рая и Ада.
- Ох, сегодня такой день! Главное, чтобы не оказался Франкенштейном… - манерно пудрился Шелли.
- Ночью найду новые места, где ранее не было написано моё имя… - сомнамбулой бормотал Китс.

Байрон оторвался от очередного газетного перла и, усмехнувшись, налил себе дешёвого пива в гранёный стакан. Он уже давно привык к этой жизни, даже смирился. Подкармливал чипсами паука и спал на пружинном матрасе в одной из полукомнат на острие люстры-пентакля. Ему казалось, что все они здесь собрались для некого обряда, и не хватало лишь пятого, чтобы завершить ритуал, но не было такового. Может и нет, может пишет сейчас эти строки…

Каждый из Поэтов был исполнен болезни, лекарство от которой, увы, никто не знал. Так и жили они все вместе в покинутом общежитии, уже второй год не платили за квартиру и среди многих людей не выделялись ничем. Даже имена больше не несли былой ценности – любой мог назваться одним из них. И сами Поэты уже не знали наверняка, кто они.

Похитив бычок из полураскрытого рта отключившегося, вновь перебравшего с кислотой Китса, Байрон пустил кольцо дыма к закоптелому «небу» и, заметив, что место у монитора свободно и манит рисунками Блейка на рабочем столе, избегая липких рук Шелли, сел на расшатанный стул и, ухмыльнувшись, загрузил окно браузера, с едкою мыслью отметив:
«Сейчас потроллю…»

Смеющиеся молоточки отрывистых клавиш наполнили комнату современной поэзией истинных гениев слова, утративших силу под накипью синтеза жизни и известью тухлых умов.

Средь иллюзий открытых дверей и незримых имён на пенной воде, под обманом романтики лун и концентратом опиумного вожделения…

_________

***



Настроение сейчас - 03:02.

Все неправильное про ангелов - уже говорили.

Все каноничное - надоело.

И куда мне теперь с целым ворохом нот и опавших перьев? 

И зачем мне теперь, когда дождь по стеклу и застывшим нервам?

Взгляды птиц - бессмысленно-золотые.

Взгляды будто с икон - сожалеющие и пустые.

Со мной тихо и хрипло прощается голос - там весна и цветы, 

а у меня такая особенность - не умирать,

но молчать о том, что вскоре убьет.

Глупое дело - быть слишком мудрым, 

а быть не "слишком" уж очень неинтересно.

И у меня такая игра - пить яд до дна и не отравляться.

И у меня такая весна - прыгать по лужам и оставаться чистым.

А вера была золотая, потом стеклянная,

а теперь вот из света (и здесь ничего - про ангелов).

Белые птицы срываются в отражения неба

с отвесных стен и покатых крыш. 

Серые тени бесшумными мягкими лапами

прикасаются - проверяют признаки жизни.

И куда мне теперь с полными талого снега ладонями?

И зачем мне теперь с целым ворохом прошлогодних опавших листьев?

Все красивое про ангелов - уже говорили.

Все смешное и глупое - от благородства лишнего - позабыли.

 

                                                                                                               Хей, святой отец? - непорядок в мире.

 

Реальные мысли (немного доведённые до нужной формы) реального человека... съевшего лампочку
Их можно разложить на цитаты ...
Читая эти строки, я испытываю странное острое удовольствие... Я ненормальный?

Ну так вот... верлибры эти не прорсто фантазия. Такая грустная, но реальная история:

В начале 1997 года он покончил с собой в одной из психиатрических клиник Новосибирска, куда угодил в 1996 году по решению областного суда. Ему было 36 лет. Талантливый художник-дизайнер.
Не хочется копаться в деталях его семейной трагедии, тем более что в свое время она освещалась в местных газетах. По сути, житейская драма очевидна и даже банальна своей бытовой распространенностью: юная красавица жена, королева всех новомодных новосибирских тусовок, шоу-вечеринок и ночных клубов, которую он страстно любил и которая, как выяснилось позже, с какой-то паталогической целеустремленностью регулярно ему изменяла, что отразилось... и на их здоровье. В конце концов, весной 1995 года, он застает жену в квартире с очередным любовником и совершает непоправимое. В каком-то диком исступлении, которое потом не мог объяснить, он убивает обоих. Трупы затем расчленяет, головы зачем-то заспиртовывает в аквариуме, интимные фрагменты тела жены прячет в холодильник. Остальные части тел отвозит на своей машине на городскую свалку. Милиция смогла раскрыть это преступление лишь спустя полгода после его совершения.
Судебно-психиатрическая экспертиза , изучив во всех подробностях материалы необычного дела, признала его невменяемым. В клинике для душевнобольных он содержался под особо пристальным вниманием. Однако, улучив минуту, выпав на какое-то время из-под контроля медперсонала, он, выкрутил электролампочку, раскусил ее, а осколки проглотил. Спасти ему жизнь не удалось.
Интимный дневник его, который он умудрился вести даже в клинике, хранился у его родственников в Бийске, откуда он был родом.
Родные любезно предоставили дневник для работы одному из моих знакомых. Но с одним условием: он не должен называть реальных лиц данной трагедии.
История любви и жизни его показались этому человеку достаточно интересными, богатыми и насыщенными истинными чувствами и переживаниями, чтобы возродить их в художественном слове.
Это он и попытался сделать, использовав поэтическую форму верлибра.

По-моему, вышло просто великолепно...

Первое письмо к любимой

Второе письмо к любимой

Третье письмо к любимой

И, напоследок...

Письмо Доктору