Варикозное расширение вен на ногах

1. 250 гр. очищенного чеснока натереть на мелкой тёрке или пропустить через мясорубку и залить 350 гр. жидкого мёда, тщательно перемешать и настоять в течение недели. Принимать по столовой ложке 3 раза в день за 40 мин. до еды в течение 2 - 3 месяцев.

2. Смешать горсть толчёной свежей горькой полыни с 0.5 л простокваши, нанести смесь на марлю и приложить к месту, где вены наиболее сильно выражены. Ноги положить на небольшую подушку и прикрыть полиэтиленом. Через 30 минут снять.

3. 100 гр. молотого мускатного ореха, залить 0,5 л. водки настоять 10 дней, ежедневно встряхивая, отфильтровать и принимать по 20 капель 3 раза в день за 30 мин. до еды. Выпить одну бутылку, сделать перерыв 7 - 10 дней и так до полного излечения. Это одно из самых сильных средств, дающих хороший результат, при лечении варикозов и тромбофлебитов.

4. Отвар коры белой ивы (ветла, рокита). 2 ст. ложки коры залить 2 стаканами горячей воды, довести до кипения и кипятить 15 минут на слабом огне. Применять для ножных ванн (до колена) при болях в ногах.

История некромантов или "Легенда о Неприкаянных"


Было это во времена первых людей. Были боги, которые спускались с небес и правили. Ими в свою очередь правили более высшие Боги и так до мирового хаоса...
Были демоны , жители преисподней , отступники богов , попирающие их законы. Была Лиллит. Были первые Дети ночи. Мир смотрел на всё вокруг глазами ребёнка , вышедшего на прогулку. Но были законы , обряды , и не всегда справедливые суды. Людям не было надобности размышлять о судьбах мироздания. Они были намного развитее современных людей и в физическом , и в астральном планах.
И был один Бог. Взял он горстку существ и были среди них люди и нелюди , драконы безымянные и унёс их. И стал их обучать мыслям своим. Зачем ? Пути Богов неисповедимы. Может , гордость заела, может, мысли слишком крамольными были...
И учил он их думать так , как сам умел , смотреть на мир так , как сам видел , слышать в звуках то , что другие не слушают.

( Существа могли мыслить и были довольно образованными , не по нашим меркам , но более высоким , нет ; здесь речь идёт именно о другом мыслении. ) И посмотрел однажды Бог в глаза Существам тем , и увидел , что миропонимание он им изменил , а знания , теперь добудут они сами.
И пошли эти существа в мир. В мире том не было их сотни лет. Многое изменилось. Прошел уже потоп , насланный за мятеж нижних богов (В Библии они упоминаются как ангелы , наплодившие с земными женщинами детей - великанов; у иудеев примерно то же самое , и ещё в некоторых не западных пантеонах ). Боги верхни и , решив что всё кончено , ушли , оставив лишь небольшие силы для поддержания порядка. И в этот мир пришли НЕПРИКАЯННЫЕ. Тогда их еще так не называли...
И хотели они учить народ , но народ не признал их , люди стали примитивнее. Не эти заветы исполняли они , а всё , что кроме них - то крамола и ересь. И сказали люди Вернувшимся: "Покайтесь , отрекитес ь, умоляйте наших богов (точнее БОГА этого мира ), унизьтесь , и мы , так уж и быть , примем вас на испытательный срок". Люди забыли сущность богов , потому и речи их были столь неразумны. И вернувшиеся пошли дальше , к тем, кого оставили боги вместо себя. Но те побоялись их крамолы , и сказали то же , что и люди.... И не победили их ставленники ушедших богов и отреклись от них , и отрёкся от них мир. Отреклись ли от мира они ? Они не приняли его и этим всё сказано.
И пошли они дальше. Они встречались с Другими и видели многое. И вернулись в наш мир. В этот мир. И встретились с демонами тьмы , с повелительницей их Лиллит и любовниками её , и Князем тьмы-повелителем Темных существ. И говорили с ними. И те сказали: "Вы изгнанны из многих миров , идите к нам...". Но опять Вернувшиеся должны были изменить своим знаниям и зарокам.... И не победили их повелители стихий и теней. И отреклись от них. Отреклись ли от Тьмы они ? Они не приняли её и этим всё сказано.
И много ходили они и были ещё отречения. Везде их радостно принимали , но ликовали , когда они уходили. И не было того , к чему можно было бы прийти душой. И стали они одиноки. Это не проклятие. Это история и жизнь...
От них отреклись миры , и потому они стоят на краю. Их мало , и со временем становится меньше ( их не берёт загробный мир - везде их радостно принимали , но ликовали , когда они уходили ) , потому что от времени сходишь с ума и унижаешься до одного из отрёкшихся миров. Но нигде им нет спасения от мук своих.
Они - НЕПРИКАЯННЫЕ.

… это история и жизнь. И прошли они через число отречений. Их боялись, считали странными; кланялись в лицо , и проклинали в след. Но Неприкаянные не хотели уходить: ценя свободу , они ещё не понимали её. ( Представь себе, мой уважаемый читатель, что ты привык к ежедневной тарелке супа в пять часов. Это было всю твою жизнь. И вот, по каким-то причинам тебя вдруг, без предупреждения, лишили её. Не будешь ли ты скучать, ждать и надеяться ? Так как же мы можем осуждать тех, кто не верил в роковое изменение мира, кто надеялся показать одному миру гармонию других ? )
После отречений миров собрались Неприкаянные в Межмирье... И встали они друг напротив друга , большим кругом. Должно было быть принято решение , как существовать дальше. Был ли у них наимудрейший , адепт , вершитель Судеб ? Не верьте тому , кто скажет , что был. Каждый из Неприкаянных был мудр , и один уважал мудрость другого , не имел права , да и не мог позволить себе указывать другому. Ведь это было равнозначно не уважению самого себя. И сотворили они тогда Ритуал. Каждый из них завязал по узлу. По узлу из чего ? Там были и страхи , и надежды , и прошлое , и будущее. И любовь , и ненависть , и мужество. То , что он брал с собой , и то , что навсегда оставлял на том Совете. И подняли они руки со своими заклятьями - узлами. И объединили их в великую цепь Неприкаянных. Цепь их силы и могущества , великого терпения и отмщения. А затем всё было довольно прозаично. Они разбрелись кто куда…
На этом Легенда о Неприкаянных не кончается , но зато начинает своё место История Некромантов.

Некроманты это одна из ветвей Неприкаянных. Неприкаянные могут использовать почти любую магию , не только смерти. Просто некромантам это ближе. Любой Неприкаянный может только позавидовать тому , кто нашёл хоть небольшую часть себя...

...а затем всё было довольно прозаично… Разбрелись по разным мирам , с разными целями. Кто-то ушёл в одиночку , кто-то шёл не один. И были те , кто изучал магию. Точнее не изучал. ( Почитав "Войну и мир" зачем читать Букварь ? ) Скорее наоборот. Пытались создать свои. Были такие адепты и в этом мире. Долгие годы , которые они прожили , изучая древние манускрипты в сумеречных подвалах заброшенных монастырей , привели к тому , что тела их осунулись и теперь более походят на тела скелетов , кожа стала бледной... А выбравшись , стали они учить избранных , как их когда-то. Не все , конечно. Некоторые просто жили в своё ( вообще-то довольно сомнительное ) удовольствие , но не сейчас об этом. Конечно , великую Истину сообщать ученикам никто не собирался , да они этого никогда бы и не поняли , но основам практических знаний их учили. Но прошли века. Что-то ученики подзабыли , что-то перепутали. Что-то исказили ученики учеников. Их учили видеть в смерти не только холодное тело. Некоторые стали специализироваться только на гаданиях , некоторые на подчинение себе других. А Истины первого Некроманта как-то во всём этом обмельчали , стали несущественными для людей и отодвинулись на дальний край , потеряв свой изначальный смысл. И вышли с этого такие кровавые культы как "Вуду". Некромант говорил: "Пути добра и зла перекрещиваются. Я - владыка этого перекрёстка". Он давал им начальные сведения о моделировании мира. Если слабый человек вообразит что-то , то ничего не произойдёт. А если это сделает Сильный , то простые это увидят. А они понимали так: Ты Сильный, ты заставляешь нас смотреть "твой" мир. А если тебе надоест и ты представишь что-то другое , то мы того , уйдём в небытие?!!! Некромант рассказывал о природе своей , об отречении миров и неприкаянности , о "даре" брать чужую энергию. О свойствах смерти и сильных эмоциях страданий. А примитивные колдунишки понимали так. Тебе нравится смерть , ты учишь кровавым ритуалам. Значит , что бы ты не перестал нас воображать , вот тебе крови и мучений , и побольше , побольше. Хотел как лучше , а получилось как всегда... Но часть-то знаний осталась. Вот и родилось: чудовищно мощное колдовство и потрясающе кровавые ритуалы. Было одно , а закончилось всё другим , к чему по сути своей отношения-то и не имеешь...

С тех пор Некроманты не к кому не присоединяются и не помагают , лишь очень редко и в исключительных случеях они заключают союз... Где бы они не появлялись им навязывают свою точку зрения свое учение , идеологию и они уходят...
Они стоят ВНЕ миров. ВНЕ их игр и чужих правил. Если все в энном мире подчиняются некоей структуре , через ступени которой нельзя им перепрыгивать , то они стоят рядом и могут войти в любую точку. Ведь у них есть свобода и СИЛА. По настоящему великая сила.

* * *

Отречение само по себе не несет физического изменения тела, но тогда почему
Неприкаянные / некроманты не имеют души в принятом смысле этого слова. Ведь для
того,что бы перейти на другой уровень существования недостаточно необычных знаний и
способностей к их развитию... Ниже следующий текст предназначен для объяснения этого
вопроса....
Что мы знаем о душе? В наше время существование ее признают не только
оккультисты,но и ученые. Они пытаются найти место ее дислокации, сфотографировать ее,
взвесить на весах. В большинстве своем неудачно, следует заметить. Но в
существовании ее почти никто уже не сомневается. Я не буду подробно
останавливаться на том, что она собой представляет, я коснусь лишь
тех аспектов, которые мне необходимы для объяснения сущности
Неприкаянных и иже с ними.
Живое существо состоит из кучи оболочек и души. Грубо говоря - так.
И для поддержания существования стольких аур и прочего нужно колоссальное
количество энергии. Часть ее можно получить "вылавливаним" из окружающей
среды. Это так называемая "прана" (чи и пр.). Но этого полученного все
равно не хватило бы для полноценного существования. Поэтому есть что-то
вроде общего центра, откуда эта энергия поступает по различным каналам
к человеку. Таких центров существует несколько. Большинство человек
"подключается" к основным центрам по рождении и живут даже не задумываясь
над этим вопросом. При желании человек может поменять этот свой центр
подключения. Вот откуда взялся этот так называемый договор с дьяволом
(особенно мне нравится момент вычеркивания из книги жизни и занесения
в книгу смерти). Теперь стоит напомнить часть "Легенды". Точнее момент
отречения. Когда от них отрекались различные "группировки", то они как бы
лишали Неприкаянных своей поддержки, в том числе и поддержки энергией.
В этом и состоит смысл не жизни и не смерти. Когда тебя лишают чего-то
жизненно необходимиго, то ты либо погибаешь, либо учишься заменять это
необходимое чем-то другим. Здесь-то и пригодились Знания Неприкаянных.
В чем заключалась суть метаморфозы я не буду объяснять. Для большинства
людей суть этой метаморфозы не важна. Важен - результат. А результат в
том, что Некроманты обладают особенной энергией и могут добывать ее
особенными способами. Кстати, именно этим и обьясняется возможность
вампиризма (энергитического!) со стороны некроманта.

Ишад

Немой ужин

Вложение: 3804676_Nemoy_Uzhin.docx

Вопросы о Некрономиконе

Вопрос: Что такое "Некрономикон"?

"Некрономикон" Альхазреда (букв.: "Книга Мертвых Имен") — это, вопреки популярному мнению, вовсе не сборник колдовских заклинаний. Она была задумана как историческое повествование, "книга о том, что умерло и ушло", однако автора его объединяет с мадам Блаватской склонность смешивать воедино факты, домыслы, слухи и полную бессмыслицу. В результате образовался весьма объемный и неудобочитаемый компендиум, подозрительно напоминающий "Тайную доктрину" Блаватской. В прошлом на этот текст осторожно ссылались как на "Аль Азиф" или "Книгу Араба". Он содержался в семи томах и в латинском издании насчитывал более 900 страниц.
Вопрос: Где и когда был написан "Некрономикон"?

"Некрономикон" был написан в Дамаске в 730 г. Абдулом Альхазредом.
Вопрос: Кто такой Абдул Альхазред?

О его жизни известно немного. Все известные биографические сведения в основном почерпнуты из самого "Некрономикона". Он много путешествовал, обойдя земли от Александрии до Пенджаба, и был хорошо образован. Он легко усваивал иностранные языки и использовал любой удобный случай, чтобы похвалиться своим умением читать и переводить манускрипты, которые были не по силам менее ученым людям. Впрочем, его исследовательские методы более напоминают Нострадамуса, нежели Геродота. Как пишет сам Нострадамус в 1-м и 2-м катренах:

Я сижу ночью один в потайном кабинете
Верхом на медном треножнике:
Тонкое пламя возникает из одиночества, даруя успех
тому, во что не следовало бы верить всуе.

Магический жезл в руке помещен в центр между
медными ножками треножника
Водой он умастил край своей одежды и ступни:
О ужас! Слышен голос. Он дрожит в своем одеянии:
Божественное великолепие. Бог сидит рядом с ним.

Подобно тому, как Нострадамус пользовался ритуальной магией, чтобы заглянуть в будущее, так Альхазред использовал аналогичные приемы, чтобы узнать прошлое. По этой причине, а также из-за недостатка ссылок, историки отвергли "Некрономикон", сочтя его лишенным научной ценности.
Альхазреда часто называют "безумным арабом", но при том, что по современным стандартам он действительно вел себя несколько эксцентрично, доказательствами, подтверждающими его настоящее умопомешательство, мы не располагаем (за исключением его хронической неспособности выдерживать нить повествования на протяжении нескольких абзацев, не сбиваясь на другие темы). Его можно сравнить с такой исторической фигурой, как греческий неоплатоник Прокл (410-485), который прекрасно ориентировался в астрономии, математике, философии и метафизике, но был при этом также достаточно искушен в магических техниках теургии, чтобы вызвать зримое явление богини Гекаты; кроме того, он был посвящен в египетские и халдейские мистерии. Неудивительно, что Альхазред был хорошо знаком с трудами Прокла.
Вопрос: Какова история публикаций "Некрономикона"?

Насколько нам известно, арабской рукописи этого текста не сохранилось. Исследователь Идрис Шах безуспешно пытался разыскать ее в библиотеках Деобунда в Индии, Аль-Азхара в Египте, и в библиотеке священного города Мекки. Латинский перевод был сделан в 1487 году (а вовсе не в XVII веке, как утверждает Лавкрафт) доминиканским монахом Олаусом Вормиусом. Вормиус, немец по происхождению, был секретарем первого Великого Инквизитора Испании, Томаса де Торквемады, и вполне вероятно, что рукопись "Некрономикона" была обнаружена во время преследований мавров, вынужденных под давлением властей перейти в католичество; однако вера этих новообращенных, естественно, оказалась некрепка.
Со стороны Вормиуса было весьма неразумно перевести и опубликовать "Некрономикон" в то время и в тех краях. Эта книга наверняка оказала на переводчика сильное впечатление, поскольку в конце концов он был сожжен по обвинению в ереси после того, как послал экземпляр "Некрономикона" Иоганну Тритейму, аббату Спангейма (более известным под именем "Тритемий"); в сопроводительном письме содержалась подробная и весьма богохульная интерпретация нескольких фрагментов Книги Бытия. Практически все экземпляры перевода Вормиуса были сожжены вместе с ним, хотя мы не можем избавиться от подозрения, что по меньшей мере одна копия должна была сохраниться в библиотеке Ватикана.
Почти сто лет спустя, в 1586 году, экземпляр латинского перевода Вормиуса внезапно обнаружился в Праге. Доктор Джон Ди, знаменитый английский алхимик, находился в то время со своим помощником Эдвардом Келли при дворе императора Рудольфа II, обсуждая с ним планы по добыче алхимического золота. Келли купил этот экземпляр у так называемого "Черного Рабби" — каббалиста Якоба Елиезера, который бежал в Прагу из Италии после того, как его обвинили в занятиях некромантией. В те времена в Прагу стекалось множество магов, алхимиков и шарлатанов всякого рода, поскольку Рудольф покровительствовал адептам тайных наук. Едва ли можно представить себе другое место в Европе, более подходящее для очередного появления на свет текста "Некрономикона".
"Некрономикон" произвел на Келли заметное влияние: характер его видений в магическом кристалле изменился и привел к необычным явлениям, из-за которых в доме Ди воцарился ужас; Кроули интерпретирует это как первую неудачную попытку избранного сообщества людей установить контакт с сущностями "Книги Закона". Вскоре после этого Келли расстался с Ди. Ди перевел "Некрономикон" на английский язык, но вопреки утверждениям Лавкрафта, этот перевод так и не был опубликован: рукопись попала в коллекцию Элиаса Ашмола, а затем — в библиотеку Бодлея в Оксфорде.
Существует множество современных подделок, выдаваемых за подлинный текст "Некрономикона". Но их легко распознать по совершенному отсутствию в них интеллекта и воображения — качеств, которыми в избытке обладал Альхазред.
Вопрос: Каково содержание "Некрономикона"?

В первую очередь, эта книга известна своими рассуждениями об "изначальных временах". Альхазред имел доступ ко множеству ныне утраченных источников и смог детально изучить события, на которые лишь намекают Книга Бытия, апокрифическая Книга Еноха и прочие традиции. Можно сказать, что для прояснения подробностей доисторических событий Альхазред пользовался сомнительными магическими методами, однако критический ум и стремление исследовать скрытый смысл мифологических и священных историй роднят его с греческими писателями V в. до н.э. (такими, как Фукидид). Рассуждения его выглядят на удивление современно, и этим, в частности, может объясняться его нынешняя популярность. Он считал, что до того, как появился род человеческий, Землю населяли другие виды живых существ, и что человечество приобрело множество знаний благодаря встречам с существами иных "сфер". Он разделял с некоторыми неоплатонику веру в то, что звезды подобны нашему Солнцу и вокруг них обращаются невидимые с Земли планеты, на которых существуют особые формы жизни. Но эти верования Альхазред значительно усложнил и расширил метафизическими спекуляциями, представляющими эти формы жизни частями космической иерархии духовной эволюции. Он был убежден в том, что общался с этими существами — "Древними" — при помощи магических заклинаний, и предупреждает о том, что эти чудовищные силы ожидают часа, чтобы вернуться и вновь заявить свои права на Землю. Альхазред интепретирует это убеждение в свете Апокалипсиса Иоанна, но с другим исходом: победителем в великой войне, которая принесет на Землю опустошение, станет Зверь.
Вопрос: Почему писатель Г.Ф.Лавкрафт утверждал, что ему принадлежит авторство "Некрономикона"?

Для ответа на этот интересный вопрос следует обратиться к истории двух личностей: поэта и мага Алистера Кроули и бруклинской миллионерши Сони Грини. Не вызывает сомнений, что Кроули читал в Оксфорде перевод "Некрономикона", сделанный Джоном Ди: слишком много фрагментов "Книги Закона" Кроули напоминают пересказ отдельных частей этого перевода. Либо эта гипотеза верна, либо же Кроули, утверждавший, что в предыдущем воплощении он был Эдвардом Келли, читал "Некрономикон" в своей прошлой жизни! Почему он не упоминает о "Некрономиконе" в своих трудах? Дело в том, что Кроули был на удивление скрытен в том, что касается источников его информации; весьма вероятно, что сочинение под названием "777", на авторство которого он претендовал, в действительности является, по большей части, плагиатом из записок Аллана Беннета. Кроули всячески старается утаить влияние, которое оказал на него Ницше, хотя однажды, проговорившись, ссылается на него как на "аватару Тота, бога мудрости"; аналогично обстоят дела с влиянием Ричарда Бертона на учение Кроули об Истинной Воле. Подозреваю, что "Некрономикон" должен был весьма смутить Кроули, когда тот обнаружил, до какой степени он (возможно, сам того не осознавая), использовал материал этого старинного текста в своей "Книге Закона".
В 1918 году Кроули находился в Нью-Йорке. Как обычно, он пытался завоевать себе литературную репутацию и сотрудничал с "Интернэйшнл" и "Вэнити Фэйр". Соня Грини была энергичной и тщеславной еврейкой-эмигранткой. Она посещала званые обеды и лекции в клубе под названием "Клуб Восхода Солнца Путешественника" (?!); именно здесь она впервые встретилась с Кроули, который пригласил ее побеседовать о современной поэзии.
Это была хорошая пара; в письме к Норману Мадду Кроули описывает свой идеал женщины: "достаточно высокая, пухленькая, но не рыхлая, подвижная, тщеславная, энергичная, в возрасте от тридцати до тридцати пяти лет; возможно, еврейка; не исключено — певица или актриса, привыкшая к развлечениям подобного рода. Она должна быть "модной", возможно, слегка громогласной или вульгарной. И, конечно, очень богатой". Соня не была ни актрисой, ни певицей, но по всем остальным критериям вполне подходила. Она зарабатывала огромные деньги на моделировании и продаже женских шляпок. Разные люди описывали ее как "женщину с большим обаянием и личным магнетизмом", "совершенно очаровательную и женственную", "одну из самых красивых женщин, с которыми мне доводилось встречаться" и "образованный, но эксцентричный живой фонограф". В 1918 году ей было тридцать пять лет. Она была в разводе и воспитывала дочь-подростка. В том, что касалось женщин, Кроули обычно не терял времени даром; несколько месяцев у них продолжались нерегулярные свидания. В 1921 году Соня встретилась с Г.Ф.Лавкрафтом, и в этом же году Лавкрафт опубликовал свой первый роман с упоминанием Абдула Альхазреда ("Безымянный город"). В 1922 году он впервые упоминает "Некрономикон" ("Гончая"). 3 марта 1924 года Лавкрафт женится на Соне Грини. Нам неизвестно, что именно Кроули рассказал Соне Грини и что она рассказала Лавкрафту. Однако стоит обратить внимание на следующую цитату из рассказа "Зов Ктулху" (1926):

"Культ этот не умрет до тех пор, пока звезды вновь не придут в правильное положение [прецессия равноденствий?] и тайные жрецы не призовут Ктулху из Его могилы, дабы Он вдохнул жизнь в Своих подданных и снова воцарился на земле. Время это будет легко распознать, ибо тогда человечество уподобится Великим Древним: вольным и диким, не ведающим различия между добром и злом, не признающим законов и морали; и все люди станут кричать, убивать и веселиться. Освобожденные Древние научат их новым способам кричать, убивать и веселиться, и вся земля запылает в огне экстаза и свободы".

Сколь бы кратким и искаженным ни был этот отрывок, на нем все же лежит неоспоримая печать "Книги Закона" Кроули. Легко вообразить себе, как Соня и Лавкрафт, сидя в освещенной камином комнате, со смехом обсуждали содержание нового рассказа и Соня предложили своему мужу кое-какие идеи, которые ей когда-то поведал Кроули; ей даже не надо было упоминать имя Кроули, достаточно было одной лишь идеи, чтобы разжечь воображение романиста. Мы не располагаем свидетельствами о том, что Лавкрафт когда-либо видел подлинный текст "Некрономикона" и вообще знал о реальном существовании этой книги. Его "Некрономикон" примечательно близок по духу к оригиналу, но детали представляют собой чистейший вымысел, как, впрочем, и следовало ожидать. В оригинале нет ни Йог-Сотхотха, ни Азатота, ни Ньярлатхотепа, однако там есть Айуаз...
Вопрос: Где можно найти "Некрономикон"?

Самым быстрым и легким ответом будет: "Наверняка — нигде". И нам приходится снова заподозрить Кроули в том, что он приложил к этому руку. В 1912 году Кроули встретился с Теодором Ройссом, главой немецкого "Ордена Восточного Храма", и в течение нескольких лет работал в рядах этого ордена. В 1922 году Ройсс сложил с себя полномочия главы общества в пользу Кроули. Таким образом, Кроули на протяжении десяти лет работал в тесном контакте с ведущим представителем немецкой масонской организации. В 1933-1938 гг. немногочисленные известные экземпляры "Некрономикона" бесследно исчезли: кое-кто из гитлеровского правительства заинтересовался редкой оккультной литературой и принялся всеми честными и нечестными путями добывать эти книги. Перевод Ди пропал из Оксфорда во время вторжения весной 1934 года. В Британском Музее было совершено несколько неудачных попыток ограбления, и в результате издание Вормиуса было извлечено из каталога и перемещено в подземное хранилище в закрытом сланцевом руднике в Уэльсе (где во время войны, в 1939-1945 гг. хранились королевские драгоценности). Экземпляры из других библиотек просто исчезли, и в настоящее время "Некрономикон" не упоминается ни в одном библиотечном каталоге. Нынешнее местонахождение копий "Некрономикона" неизвестно; существует легенда о том, что в военное время неподалеку от Зальцбурга находилось большое хранилище оккультных и магических документов. Также постоянно возникают слухи о том, что копия "Некрономикона" была сделана на коже узников концентрационных лагерей.

Нож некроманта

Одним из основных атрибутов Некромага является нож. Это не просто предмет, который он должен иметь при себе, это не любой кухонный ножик - это часть мастера, часть его души. Нож является символом своего хозяина всё от формы до цвета должно символизировать его. Ножей может быть несколько, но должен быть один основной. Каждый нож несёт на себе какую то спецификацию, то есть служит для определённых целей. Чем специфика ножа уже, тем он сильнее, это во многом зависит от материала, из которого изготовлены как рукоять, так и лезвие. Так же для усиления ножа на него наносят своё колдовское имя и печать, всевозможные рунические символы сужают специфику ножа. Лезвие должно быть предварительно очищено - сначала оно должно три дня находиться в соли (можно в пакете, дабы лезвие не заржавело), далее оно отчищается под струёй воды и над свечным пламенем. Чем тщательнее вы обрабатываете нож, тем лучше, (вы вкладываете в него свою энергетику). Перед тем как вставить лезвие, в рукоять помещают воск, так как он очень хорошо впитывает информацию. Желательно чтобы в ноже не присутствовало посторонних материалов (не крепите лезвие на эбаксидной смоле). После всего нож нужно на три дня закопать на кладбище. И вот, наконец, он готов! Но не забывайте, чтоб нож знал своего хозяина, первым вы должны порезать им себя.
Нож должен присутствовать при всех ваших деяниях, с течением времени он будет заряжаться. Никто не должен дотрагиваться к нему, кроме вас, иначе он разрядится, так же нельзя держать его на солнечном свету, на нём он так же разряжается. Если вы решили поменять нож, то не в коем случае не выкидывайте его, либо сохраните его, либо снова надо его полностью отчистить причём ручку надо полностью сжечь, чтобы воск был полностью расплавлен. Тот, кто нашёл или украл ваш нож будет иметь большую власть над вами, так что помните, его сохранность важна также как и ваша!

Оборотни

Ликантропия (оборотничество)

Увеличение общего количества судов за колдовство в конце XVI в. привело и к увеличению числа случаев ликантропии. Большинство людей верило, что человек действительно может становиться ликантропом или волкодлаком, т.е. человеком-волком [нем. Wahr-Wolffe; франц. gerulf или loup-garou; итал. lupo manaro]. Лишь немногие, как, например, Скотт (1584), придерживались мнения, что «ликантропия — это болезнь, а не превращение». При таком душевном расстройстве человеку представлялось, будто он является диким животным и действует подобным образом. Вспышки подобного сумасшествия зарегистрированы. Так, в беарнском приходе Люк, в XVII в., многих людей охватывала страсть лакать по-собачьему, причем лечили их не лекарствами, а стеблями целомудренннка, обматывая их вокруг шеи.

Характерными чертами ликантропии., вырастающей из галлюцинаций и садистской жажды крови, были: 1) превращение а животное, 2) ночные прогулки по окрестностям, 3) нападения на животных и людей, чтобы разорвать их плоть, и 4) возвращение в человеческую форму.

Представление о превращениях восходит к древности. В греческом мифе рассказывается о Ликаоне, который превратился в волка, пожертвовав ребенка на алтарь Зевса Ликейского. Платон развил легенду: поедание плоти человека, принесенного в жертву на этом алтаре, вызвало превращение. Вергилий также описывает превращение чародея в волка.

Наиболее известен классический рассказ о ликантропии., приведенный Петронием в «Пире Тримальхиона». Тримальхион отправился ночью к своей любовнице Мелиссе и попросил знакомого проводить его часть пути. Когда они проходили мимо кладбища, Тримальхион с удивлением увидел, как человек остановился, разделся догола, положил свою одежду на землю, помочился вокруг себя, а затем превратился в волка и с воем убежал в лес. «Не думайте, что я шучу, я не солгу даже ради всех денег на свете», — заявляет Тримальхион. Затем он подошел, чтобы подобрать его одежду, но она обратилась в камень. Вспотев от страха, он прибежал к Мелиссе, которая сказала ему: «Если бы ты только появился раньше, ты бы смог помочь нам, потому что сюда прибежал волк и перепугал весь наш скот. Но он получил по заслугам, хотя и убежал, поскольку наш работник воткнул лопату ему в шею». Подозрения Тримальхиона предвосхищают завершение истории. На обратном пути он заметил, что одежды исчезли, а земля вокруг покрыта кровью. Дома он нашел своего знакомого, истекающего кровью, обильно льющейся из раны на шее, которую перевязывал доктор.

«Так я узнал, что он был оборотнем [versipella], и после этого я никогда не мог есть вместе с ним, даже, если бы он пригрозил, что убьет меня».

Данная история, относящаяся к I в. н.э., постоянно пересказывалась демонологами, а четыре ее основные черты появлялись в большинстве поздних рассказов о ликантропах: превращение при лунном свете, освобождение от всех одежд, мочеиспускание или какие-то другие заговоры, чтобы обеспечить возвращение в человеческую форму, и ранение, не исчезающее после обратного превращения.

Старая норвежская сага показывает, как факт смешивался с вымыслом. Для тепла и устрашения противника воины или разбойники одевались в шкуры убитых ими медведей [ср.: berserker -— человек в медвежьей шкуре]. От этого естественного поступка было недалеко до описания человека с чертами дикого зверя и даже обладавшего сверхъестественной силой. В конце концов значение этого слова расширилось, и berserk’ом стали называть человека, в безумии воображавшего себя диким зверем. Подобное объяснение проливает свет на многочисленные истории превращений в волка, которые сохранились в Западной Европе. Примечательно, что раннее (около 1000г.) значение слова werewolf в Англии — «находящийся вне закона».

Другим фольклорным реликтом, включенным в теорию ликантропии, был мотив «шкуры наизнанку». Когда в 1541г. в Павии был схвачен маньяк, вообразивший себя волком, он рассказал поймавшим его, что отличается от настоящего волка тем, что его мех растет не снаружи, а изнутри. Чтобы проверить достоверность его рассказа, власти незамедлительно отрубили ему руки и ноги. Хотя этим и была доказана его невиновность, как сообщает И.Финцелиус (1556), он вскоре умер.

Формирование представления о ведьмах, посещавших шабаш, привело к допущению аналогичных сборищ волков (как отметил Боге в 1603г.), Каспер Пейцер, протестантский врач, в «Commentarius de Praecipibus Divinationum Generibus» (1560) приводит типичный балтийский рассказ из Ливонии (Латвии) о сборище и ночном походе тысяч волков-оборотней, возглавляемых дьяволом:

«На Рождество хромоногий мальчик бродил повсюду, созывая бесчисленных сторонников дьявола на тайное сборище. Отставших или шедших неохотно остальные били железными кнутами до крови,

оставляя следы. Вдруг их человеческие черты исчезли, и все они стали волками. Их собралось много тысяч. Впереди шёл вожак, вооруженный железным кнутом, и войско следовало за ним, в твердом убеждении, что они превратились в волков. ОНИ набрасывались на стада коров и отары овец, но не имели власти умерщвлять людей. Когда они подошли к реке, вожак ударил своим кнутом по воде, и она расступилась, оставив сухую тропинку посредине, по которой и прошла стая. Они пробыли волками двенадцать дней по истечении которых волчьи шкуры исчезли и к ним вернулся человеческий облик». Поставленные перед необходимостью объяснения пребывания ведьмы дома, в то время когда она посещала шабаш, следователи должны были обосновать и физическое присутствие обвиняемого в тот момент, когда якобы был животным. Возможность подобной иллюзии объяснялась следующим образом: либо душа покидала тело (как утверждал Беден, которому возражал Нино), либо оно заменялось подобием тела, либо демон создавал подобие волка. Например, Ренк (как до него и Олаф Магнус (1555), обсуждая латвийских ликантропов, объяснял, что существуют три типа волков-оборотней:

1. Люди, которые действуют как волки и наносят вред скоту. Они не превращаются в волков, но верят в собственное превращение в волков, а те, кто считает их волками страдают аналогичными галлюцинациями (как утверждал Петр Тирский в 1594г.).

2. Люди, представляющие во сне, что они наносят вред скоту, в то время как на самом деле дьявол побуждает настоящих волков совершать тот вред, который эти люди представляют в своем воображении как совершенный ими.

3. Люди, которые представляют, что они волки и приносят вред, который действительности причиняет дьявол, превращающийся в волка (Такова была в основном, позиция Августина в «De Сivitate Dei».).

Истории о ликантропах в Курляндии (Лат.вия), как добавляет Рениус, были настолько яркими, что только скиф мог бы не прийти от них в ужас.

Чтобы подкрепить примером галлюцинацию первой группы, Рениус рассказывает историю, относящуюся к 1584г. Фермер выстрелил в волка, укравшего его овцу, а позже обнаружил, что один из его арендаторов ранен:

«При допросе жена арендатора, по имени Лебба рассказала о следующих событиях, которые были полностью подтверждены многочисленными свидетелями. Когда муж сеял рожь, он советовался со своей женой, как бы ему раздобыть немного мяса, чтобы устроить хороший праздник. Жена убеждала его ни под каким видом не красть из стада своего землевладельца, потому что оно охраняется свирепыми собаками. Однако он пренебрег ее советом и напал на овец своего хозяина, но пострадал и, прихрамывая, отправился домой, но, разъяренный своим неудачным покушением, напалал на собственную лошадь и перегрыз еи горло, отчего она сдохла».



Ранение волка и последующее обнаружение соответствующей раны у человека (как у Петрония) является повторяющимся мотивом в историях о ликантропии. Так, Боден рассказывает, как королевский обвинитель Бурден уверял его, что он подстрелил волка, попав стрелой а ляжку зверя. Спустя несколько часов эту стрелу нашли в бедре человека, находившегося в кровати. Нино, скептически настроенный врач, в «Dela Lycanthropie» (1615) рассказывает о дровосеке, отрубившем лапу волка, напавшего на него: «волк» тотчас превратился в женщину, у которой небыло руки. Она была сожжена живьем.

Гваццо, просвещенный итальянский монах, написавший «Compendium Maleficarum» (1626), пытался согласовать убеждение в том, что ликантропия. Была иллюзией с верой, что человеческие существа получали раны, идентичные тем, которые были нанесены оборотню. Он приводит следующий пример:

«Во Фландрии, в городе, находившемся недалеко от Диксмейде, некий крестьянин выпивал в таверне со своим юным сыном и присматривал за хозяйкой, подсчитывавшей, сколько она принесла ему пива. Он заметил, что она отмечает вдвое больше, чем он пил, но спокойно продолжал выпивать. После очередной порции он позвал хозяйку и спросил, сколько он должен, и она назвала сумму, которую насчитала. Он отказался уплатить ее и, растолкав стоявших рядом с ним, бросил на стол ту сумму, которую считал достаточной, и пошел прочь. Разъяренная хозяйка закричала ему вслед: «Меня зовут так-то и так-то, и, даю голову на отсечение, сегодня ты не попадешь домой». Но он ушел, не обращая внимания на ее угрозы. Подойдя к реке, он даже с помощью своего сына (достаточно сильного парня) не смог сдвинуть с берега свою лодку, которая казалась буквально пригвожденной к земле. Два или три солдата случайно проходили по дороге, и крестьянин обратился к ним: «Приятели, помогите мне спустить эту лодку на воду, и я обещаю вам хорошую выпивку». Они пришли и трудились изо всех сил в течение длительного времени, но напрасно, пока один из них, задыхаясь и обливаясь потом, не сказал: «Давайте выгрузим эти тяжелые тюки. Может быть, мы сможем спустить пустую лодку». Когда вещи были выгружены, они увидели в трюме огромную странную жабу, смотревшую на них светящимися глазами. Один из солдат тотчас же пропорол ей горло кончиком сабли и бросил ее в воду, где она поплыла брюхом кверху, как будто мертвая. Другие поранили ее еще больше, когда она поплыла, после чего лодка неожиданно сползла на воду. Вне себя от радости крестьянин повел своих помощников в ту же самую гостиницу и приказал подать вина. Служанка принесла его. Мужчина спросил, где хозяйка, и узнал, что она заболела и прикована к постели. «Как? — удивился он. — Вы, дураки, должно быть думаете, что я пьян? Едва ли полчаса прошло с тех пор, как я оставил ее в полном здравии, как и вас. Пойду посмотрю, что за беда с ней приключилась". Он отправился в спальню и увидел, что женщина умерла от ран и порезов на шее и животе. «Как она получила эти раны?» - спросил крестьянин.

Служанка сказала, что она не знает, и что, как ей известно, эта женщина не выходила из дома. Они отправились к магистрату, и было обнаружено, что раны хозяйки находились как раз там, куда солдаты поразили жабу, которую так и не нашли».

«Как же следует объяснить эту историю?», — спрашивает Гваццо. — Никто не должен впадать в заблуждение, что человек может действительно превратиться в зверя, или зверь

— в человека, поскольку все это магические чудеса и иллюзии, которые принимают форму, но не являются реальностью тех вещей, которыми они кажутся». Однако, в таком случае, может ли эта иллюзия действительно иметь место? Гваццо применяет все свои способности, чтобы доказать недоказуемое: «Иные тела дьявол подменяет, и, пока они отсутствуют или спрятаны где-нибудь в тайном месте, сам овладевает телом спящего волка, образовываясь из воздуха, и, окутав его, производит те действия, которые, как полагают люди, совершаются отсутствующей зловредной ведьмой, которая выглядит спящей». У дьявола есть еще одна уловка с далеко идущими последствиями. «Иногда он окутывает ведьму воздушным подобием зверя, каждая часть которого соответствует той или иной части тела ведьмы. Если напасть на это, сделанное из воздуха, изображение, «окружающий воздух легко рассеется, и будет ранено ее настоящее тело». Но, если ведьма спит (как вначале предполагал Гваццо), тогда дьявол ранит ее отсутствующее тело соответственно ране, полученной телом зверя. Подобная трактовка объясняет все происшествия.

Не все были удовлетворены этим искусным объяснением. Роберт Бартон в «Anatomy of Melancholy» (1621) развивает точку зрения Скотта, что ликантропия. — душевное заболевание: некоторые «называют ее разновидностью меланхолии. Но я скорее отнесу ее к сумасшествию, как делает большинство». Подобный рационализм скорее присущ англичанам, поскольку в Англии рано исчезли волки, и кошка или заяц заменили их при превращениях. Жерве из Гилбюри, автор ХП в., заметил: «В Англии мы часто видим людей, превращающихся в волков в новолуние». В «Topograpphica Hibernica» (около 1188) он приводит случай, который считает имевшим место в действительности. Путешествовавший по Ирландии священник заблудился в лесу и повстречал волка, заявившего, что он — человек. Животное объяснило, что в VI в. аббат из Сен-Натали проклял деревню Оссори, поэтому каждые семь лет двое из её жителей должны были превращаться в волков. Если они выживали, то им разрешалось восстановить человеческий облик и вернуться, в то время как другая пара должна была занять их место. Человек-волк просил, чтобы. священник отпустил грехи его умирающей волчице-жене. Перепуганный священника шел с волком. «Более того, чтобы устрани все сомнения, используя свою лапу как руку [волк] снял шкуру с головы волчицы и спустил ее до живота, с тем, чтобы священник мог увидеть тело старой женщины». Волк поблагодарил священника и благополучно вывел его из леса.

В Англии вера в оборотней сохранилась в литературе, и в романе «Уильям из Палермо (переведенный с французского оригинала конца ХШ в.) приведен редкий рассказ о благородном человеке-волке:

«Чтобы сохранить правопреемство трона для своего собственного сына, завистливая мачеха с помощью магической мази и чар превратила Альфонса, сына испанского короля, в волка. В образе волка он похитил младенца, наследника трона Сицилии, у порочного дяди и отдал его на попечене пастуха. Спустя несколько лет человек-волк привел императора Рима, когда тот охотился, к месту, где Уильям пас коров. Император воспитал Уильяма вместе со своей собственной дочерью. Достигнув зрелости, дети сбежали, превратившись в белых медведей. Человек-волк, не открыв им своего имени. привел их обратно на Сицилию, где Уильям вернул свой трон. Затем человек-волк отправился обратно в Испанию и заставил свою безнравственную мачеху вернуть ему прежний вид с помощью кольца, привязанного красной ниткой у него на шее. После чего, признанный правомочным наследником, Альфонс женился на сестре Уильяма»,

Во всех этих историях и в «Lai de Вisclavarelt» симпатии читателей — на стороне ликантропа, потому что он был превращен не по своей воле. В «Bisclavaret» Марии Французской (бретон. garou — оборотень) животное агрессивно только к врагам: неверной жене и ее вероломному любовнику, Рыйарь из Бретани был женат на прекрасной лаж. но покидал ее на три ночи каждую неделю. Стремясь узнать, куда он уходит, обнаружила, что он — оборотень. Рыцарь признался, что он превращается в волка, снимая свою одежду, но не рассказал, где прячет ее. «Я могу принять человеческий облик только тог да, когда я снова ее надену». Жена настаивала и узнала, что он оставлял одежду под кустом около старого каменного креста на углу часовни. Жена заставила своего любовника украсть одежду, и, когда ее муж оказался не в состоянии вернуть себе человеческий облик, вышла замуж за своего любовника. Спусти год король ранил волка во время охоты, и тот лизал ему ноги. Король сделал волка (превращенного мужа) своим домашнем любимцем. Волк бегал по двору, никому не причиняя вреда, за исключением нападений на жену и ее любовника, когда те наносили визит королю. При ответном визите короля волку удалось откусить женщине нос. Это вызвало подозрение, и при аресте женщина призналась в своем преступлении. Волку вернули одежду, и рыцарь принял свой прежний облик. Король возвратил ему титул и земли, а неверную жену изгнал. С тех пор, в наказание за неверность, все ее дочери рождались без носов.

Превращение в волка достигалось с помощью надевания волчьей шкуры, магического пояса из волчьей шкуры или натирания специальной мазью (как поясняет де Ланкр). Могло применяться и заклинание: на судах шотландских ведьм Гоуди прочитала заклинания для превращения в животных и для обратного возвращения человеческой формы.

Пьер Гандильон превращался, натирая себя росистой травой или умываясь водой.











- Умоляю, скажи, какова его болезнь?

- Очень вредная болезнь, мой господин, Ее называют ликантропией.

- Что это такое? Это слово нужно поискать в словаре.

- Я скажу тебе:

ВСЕХ, одержимых ею, переполняет

Такое меланхолическое настроение,

Что они воображают, будто

В волка превратившись,

Крадутся на церковный двор в глухую полночь,



И вырывают мертвые тела.

Так, две ночи назад, около полуночи,

Я повстречал герцога на лужайке

Позади церкви Святого Марка

С ногою человечьей на плече.

Ужасно воя, он поведал, что стал волком,

Одно отличье между ними:

Волк покрыт шерстью снаружи,

Он — изнутри.

Пусть, сабли обнажа,

Ему плоть рассекут и шерсть найдут.

Джон Вебстер. «Герцогиня Мальфи»

0614).




Ликантропия. была не просто фольклором или легендой. Как и колдовство, она считалась преступлением против Господа, и еще безжалостнее наказывалась законом.

Празники некромантов

Праздник дело тонкое, и не только у некров. Расскажу об общественно принятых праздниках в колдовском сообществе. Сезон начинается с праздника костров – конец марта, затем праздник урожая - начало августа, ну никак нельзя без пресловутого хелоуина – к окончанию ноября и закончим праздником свечей – в начале февраля. Конечно можно вспомнить о Ивана - купала, празднике духов, отметить конец света и вообще каждое полнолуние и новолуние это праздник. Это всем известные праздники и для практиков они секрета не представляют. Если бы некроманты были простейшими практиками и не имели ни малейших отличий в проведении и значимости празднеств то эта статья не имела - бы смысла быть.
Что есть год Некроманта, дело в том, что у них нет такого понятия как год, а вот сезоны есть. Для практика этого искусства каждый день не повторим, потому что он зависит от положения всех звезд и планет, одинаковое позиции которых невозможно на основании не вечности оных …

Праздники, которых немного расскажу это Некроманты-охотники. Они открывают сезон охот, с наступлением весны, по их календарю с праздником, совпадающим с КОСТРАМИ. Точная дата, как и в прочих их праздниках, зависит от положения луны. Выбирается ближайший к празднику "черный" (дьявольский, сатанинский…) день луны.
Костры это узаконенный день начала охоты с этого момента Некр, как и многие другие выходят на "тропу войны" как бы после зимней спячки. Но это отнюдь не значит, что до этого момента они ничем не занимались, просто их политика до этого момента была направлена не на охоту. С данного дня, начинается так называемая сборка урожая душ. К следующему празднику….

Праздник урожая, а у Некр это праздник Жатвы, подводятся предварительные итоги собранного "урожая" намечаются перспективы и дальнейшие действия по его сборке. С этого момента Некр еще увеличивают свою активность в сфере агрессии и практики, в плоть до финала …

Финал охоты - Хелоуин - окончание сезона охот к этому моменту Некры стараются завязать со всеми ведущимися войнами и завершить все свои дела, чтобы подвести финальный итог своих действий за весь сезон с праздника Костров. В этот день сдается "жатва" за сезон и в последствии за это все получат "по деяниям своим".
Хочу заметить, что в промежутке между праздником Жатвы и Хелоуином существует еще один праздник, но он считается чисто "профессиональным" поэтому его раскрывать не буду.

После окончания охоты Некроманты подбирают себе место для зимовки, где их не будут зря тревожить. Начинается подготовка к новому сезону отработка практик на основании итогов и наблюдений при охоте. В этот промежуток времени Некры весьма миролюбивы, между собой обмениваются знаниями и информацией, словно не осталось и следа от кровожадных охотников. "Наевшись" и вдоволь наработавшись за лето, они углубляются в изучение и наработки. До праздника Костров они отметят еще один праздник…

Праздник Свечей… Момент общение со своими богами, когда один на один остаются со своим богом. В этот праздник Некры не собираются вместе, а отмечают его в полном уединении…
В чем же суть праздника? Праздник дает возможность зарядится наиболее чистой и приближенной к внутренней энергией, которая зачастую содержит весьма полезную информацию. То есть это дополнительная подпитка и возможно знания, кроме того, это возможность показать себя перед богами и сородичами (если это клан).
Саму суть и действа во время праздников я раскрывать не буду.

Основы для некроманта

Существует множество разновидностей, или, как любят говорить Маги - стилей Магии. Но по праву самым мрачным, самым страшным и одним из самых древних стилей является Некромагия - Магия Смерти. Возможности обычного Мага, не знающего даже основ этой науки распространяются лишь на мир живых и на миры, населённые нечеловеческими сущностями. Некромага способен проникать за грань смерти , которая для него практически не является преградой. Если человек умирает, не успев рассказать что-то важное, то Некроманта не сильно затруднит поднять мертвеца и выспросить всё, о чём тот не рассказал. У простого же Мага уйдут десятки часов на такой ритуал.

Но у Некромага есть свои недостатки. Например - он не обладает рабочим полем, поле как таковое есть, но рамка - локатор его просто не видит ввиду его чрезвычайной слабости. Самая большая проблема Некромага это откаты, они сопровождают фактически любое его действие.

Для понятия сути Некромага и того что им движет привожу три пути\шага развития Некромага.
Путь Погребения

Это путь повелителя душ. Можно выделить несколько этапов:
Привыкание к виду смерти(попросту говоря ученик должен привыкнуть к виду мертвого тела)
На этом этапе ученик учится узнавать последние ощущения умершего.
Собственно вызов души умершего
Так называемое связывание , когда ученик учится подчинять себе души.
Уничтожение. Думаю в комментариях не нуждается.
Путь Праха

Искусство управления границей миров, нашего и некромира . На пути познания этого направления маг учится сдвигать границу в нужную ему сторону. К плюсам можно отнести возможность общения с миром мертвых без применения более жестких видов некромагии. А также отсутствие необходимости переносится в некромир для получения каких либо сведений. Начинают обучение со способности "видеть" и "слышать" некромир не входя в него. И как вершина мастерства данного направления способность сдвигать границы миров
Путь Костей

На этот путь встают те кто хочет получить контроль над физическими останками мертвых. Они способны передавать останкам энергию чтобы оживить(поднять) их. Хотя это быстрее пародия на жизнь. начинают с изучения элементарной анатомии постепенно овладевая тайнами связи души с телом. На высших уровнях ученик учится манипулировать душой в телах живых, и наконец овладевает искусством разрывать связь живой души с телом.

Но это для тех кто достигнет ступени на которой встанет вопрос выбора «профессии», если он встанет вообще ибо деление весьма условно. Сначала необходимо овладеть основами магии вообще, а затем и некромагии. Я расскажу о самых основных техниках, с которых начинал сам, большинство из них смело могут использовать и маги других "концессий".

Необходимо научится чувствовать энергию как таковую. без этого невозможна никакая практика, да и как иначе. Мы собираемся работать с громадным количеством разнообразной энергии. Тут кстати развеется миф о некро который питается энергией страха боли и т.д. С такой энергией просто невозможно нормально работать, ибо это ведет к разрушению еще беззащитного Некромага. Да и использование ее весьма ограниченно. В начале наша цель созидательная энергия, которая рождается в самом Некромаге при посещение оным кладбища.

Просто приди на кладбище почувствуй силу которая на нем скопилась (тут возможно появление страха смятения). Представь себе как человек рождается, взрослеет начинает стареть и в конце отправляется в последний путь сюда. Попробуй ответить себе на вопрос почему одни умирают со страхом другие встретят смерть с улыбой (подскажу все зависит от того как прожита жизнь, что оставил человек после себя)?

Представь себе умирающего, умирающего с чувством, что он что-то оставил после себя, что-то значащее... И представь умирающего со страхом, умирающего насильственной смертью... Не жалей на это времени пусть даже не выйдет все почувствовать с первого раза. Зато когда получится придет ощущения различия между могилками. Возле одних хочется задержатся, провести рукой по мрамору спросить "А кто ты нашедший здесь покой? Что ты оставил после себя?". К другим напротив даже приближаться не хочется , воздух возле них кажется тяжелым, так и ждешь подвоха... Ну не хочется и не надо нам это пока незачем, к тому же опасно, в них могут быть весьма агрессивные сущности. Потом все таки придется для отработки щитов и защитных оболочек, без которых некромаг просто долго не проживет, а умирать молодым ой как не хочется...

Что? Презираешь смерть? Нестрашно тебе? Что ж вперед и с музыкой прямиком в могилу, а еще лучше забудь о некро...тут не место самонадеянности и "гусарству".

После общения с могилками первого типа появляется ощущение приподнятости все страхи куда-то исчезают, хочется двигаться дальше... Стоп тут самое место для подзарядки. Сконцентрируйся на этом ощущении, поблагодари духов кладбища за содействие и приступай к зарядке (техника 5). Техника зарядки описана ниже, после начальных техник которые помогут тебе чувствовать энергию. И не зря они идут сначала, в таком порядке и практиковать освоил одно перешел к следующему, и никак иначе.

Нижеследующие три техники основа основ, без них любому магу ,не только некро тяжело двигаться дальше. Практиковать до идеала то есть упражнение три к примеру выполняется, мгновенно без всяких концентраций, автоматом, в дальнейшем некогда будет концентрироваться на мелочах.
1. Релаксация

Лучше всего делать лежа, а в принципе - как удобнее. Необходимые условия -полное отсутствие отвлекающих факторов. Лечь, глаза закрыты. Настроится на правую руку, про себя повторять формулу: "моя правая рука тяжелая и горячая" ("моя правая рука" - вдох, "тяжелая и горячая" - медленный выдох) , при этом представляя себе, как рука становится таковой. Повторить формулу семь раз, после чего перейти на левую руку. Повторить семь раз для левой руки, потом для правой и левой ног, корпуса. Три раза для шеи, три раза для лица (не головы, а именно лица). Полежать минут 15-20, прочувствовать состояние. Когда надоест, встать, встряхнуться, можно умыться холодной водой. Рекомендую делать это упражнение, когда спать не хочется, а то можно заснуть в полуастральном состоянии и открыть себя для всякой дряни(а ее будет хватать и чем дальше чем больше).
2. Изменение состояния психики

Разгонка. Удобно сесть, руки на коленях, голова чуть наклонена вперед, глаза закрыты. Вспомнить жизненную ситуацию, или что-нибудь такое, когда ты был взбешен, взвинчен до предела. Накручивать состояние ярости, пока по телу не пойдут легкие судороги, при этом можно представить, как внутри бушует яростное, неугасимое пламя. рвется наружу, гудит и т. д. , но, в принципе, образы у каждого свои. Когда состояние будет накалено до предела, прекратить накрутку и успокоиться.

Торможение. Положение тела - такое же, как и при разгонке. Представить ситуацию смертельной усталости, полного отрешения ото всех мыслей, когда не хочется ничего. Образ - тихое, спокойное озеро, гладь которого не нарушает ничего. Представь, что ты - и есть это озеро, как в случае с пламенем при разгонке. Мышцы должны обмякнуть до состояния киселя. Иногда полезно вспомнить (только вспомнить!) состояние сильного опьянения. Когда надоест, постепенно вернуть обычный ход мыслей. Эти упражнения не надо совмещать с тренингом номер 1! В идеале, нужно научиться разгонять и тормозить психику за несколько секунд.

Тут могу посоветовать технику кинето-лигвистического якоря. Слову не пугаться ничего мудреного просто маленько поможем нашему подсознанию запомнить необходимое состояние. Нужна для этого самая малость. При достижении необходимого состояния произносим мантру и сплетаем пальцы в какую нибудь фигуру. Мантра как и пальцевая фигура определяются самим адептом. Рекомендуется мантру выбирать трех- пяти буквенную и легкопроизносимую пальцевая фигура произвольная, лишбы ее потом не путать. Например при достижении нужного состояния придаем пальцам заранее определенную фигуру -- большие пальцы смотрят вверх, указательный и средний согнуты во втором суставе, остальные прямые , при этом произносим мантру "раоум" и наше подсознание запомнит как действия так и наше состояние, однако повторю все это произвольно и на выбор адепта.

Только единственное замечание; для данного действия они должны быть одни и те же. Для придания психике нужного состояния следует принять заученную пальцевую фигуру и произнести манту, эффект мгновенный. При ежедневных тренировках устойчивым станет примерно через неделю.
3. Управление биологической энергией

Рекомендуется делать, освоив тренинг 1. Находясь в состоянии релаксации, нужно очень сильно напрячь мышцы правой руки, задержав при этом дыхание. Подержать секунд десять, потом начать расслаблять, начиная с плеча - к кисти, при этом выдыхая. Расслаблять не полностью, а частично, сохраняя некоторую напряженность запястья и кисти. При этом должно появится ощущение сильного тепла, сконцентрированного в ладони и в пальцах. Это ощущение нужно прочувствовать и запомнить. С первого раза, конечно, может не получиться, но после некоторой тренировки энергия начинает течь очень активно, выходя за пределы тела через пальцы. После этого нужно потренироваться с другой рукой, а также с глазами и солнечным сплетением (научиться напрягать мышцы глаз и груди трудно, но можно).

После освоения данных техник можно заняться каналами. Это то немного сложнее но необходимо в дальнейшем.
4. Каналы

Канал - это совокупность энергоинформационных колебаний человека, содержащая всю полноту информации, имеющейся в наличии у данного человека. Соответственно, чтобы его найти, нужно обладать ключом, то есть неким набором (минимальным, но максимально правильным) информации, причем не столько о данном человеке непосредственно, сколько об его эмоциях, способе мыслить, мировоззрении и т. д. Упражнение следующее.

Сначала - релаксация. чем глубже, тем лучше. Когда степень погружения уже достаточно велика, и ничто не отвлекает, можно приступать непосредственно к упражнению. Начать лучше с создания (визуализации) внешнего облика нужного субъекта. Чем больше деталей удастся вспомнить, тем, естественно, лучше. Идеальный вариант - попытаться представить, как данный человек выглядит СЕЙЧАС, в данный конкретный момент.

Далее - начать наделять визуальный манекен мыслями, эмоциями, основываясь на имеющейся информации, и пытаясь накрутить, какими мыслями и эмоциями человек обладает в данный момент. Ощущение "НА КАНАЛЕ" приходит спонтанно, при этом появляются во-первых, ощущения чисто личные, вроде продвижения по трубе, а во-вторых, способность улавливать мысли и эмоции, чуждые тебе лично, но пришедшие ниоткуда, не основанные на ключевой информации. Только не нужно сдирать с канала сразу все - это трудно , но можно, и при этом мало полезно, так как очень трудно избавляться от такого количества никому не нужной информации.

На данном этапе освоения техники НЕ НАДО пытаться манипулировать тем , что находится на "той стороне" канала.

А теперь займемся накачкой и запасанием энергией, без которой в мире магии мы увы беспомощны. Существует множество техник для запасания энергией, я выбрал данную как максимально эфективную и доступную на данном уровне.
5. Аккумулятор

Подготовительное упражнение "Аккумулятор". Цель – аккумулировать как можно больше энергии в ладонях рук.

5.1 Ноги на ширине плеч, правая нога слегка выставлена вперед. Обе руки согнуты перед собой, на уровне груди, одна перед другой. Левая ладонь повернута к груди, правая ладонь также повернута к телу и смотрит на тыльную сторону левой ладони, обе кисти руки находятся на одной линии. Локти подняты и находятся параллельно плечам. Расстояние между ладонью левой руки и грудью около 15 см. Расстояние между кистями рук также около 15 см. Представляем, как энергия проходит по вертикальной оси, находящийся перед Вами, сначала выходит из земли, поднимается вверх, до правой (дальней) кисти руки, переходит в левую кисть, идет по левой руке до плеча, переходит в правое плечо, по правой руке возвращается в правую ладонь и из нее уходит обратно в землю. Добейтесь того, что между ладонями будет струиться постоянный видимый поток энергии.

Поначалу будет сложно, но потом появятся соответствующие ощущения.

Дыхание: на вдох – энергия проходит от левой до правой кисти, на плавный выдох - уходит в землю. Дышим носом и ртом одновременно.

15 минут на правую ногу, 15 минут на левую. При смене ноги меняются ладони. На правую ногу левая ладонь ближняя к телу, на левую ногу правая ладонь ближняя к телу.

5.2 Ноги на ширине плеч , руки подняты вверх и немного в стороны. Представь что по бокам появляются два столба энергии. первый спускается сверху(поток должен быть яркий, даже немного слепящий.) второй выходит из земли(тут энергия тяжелая, вязкая) подключись к этим потокам, левой рукой следует прикоснутся к потоку идущему снизу, а правой к "верхнему" потоку.(для практикующих другие виды магии потоки поменять местами) После касания направить потоки в область солнечного сплетения, где они должны сливаясь образовать столь желанную тобой энергию. должно появится ощущение наполнения энергией, тут немного покайфовал и начинай упаковываться.

Для упаковывания просто направляй энергию сначала в конечности, А затем в каждый орган до ощущения насыщения(рекомендую сначала освоить технику внутреннего взгляда). после того как насытились все органы направь поток в точку расположенную примерно на ширину ладони ниже пупка, через пару минут появится ощущение шара- теплого и твердого.

Это и есть твоя кладовая энергии. Ограничений на продолжительность данного этапа не существует тут все зависит от твоих ощущений(первые разы может сильно трясти, это нормально) и желания.
6. Внутренний взгляд

Положи ладони на стол так, чтобы кончики пальцев касались поверхности стола. Теперь закрой глаза и попробуй почувствовать «изнутри» кончик указательного пальца правой руки. Ощути , как он касается поверхности стола, как вдавлена внутрь поверхностью стола кожа, как чувствует себя ноготь и т. д. Чтобы ощущения были более явственными, можно слегка нажать пальцем на стол и отпустить.

Поймав ощущение в пальце правой руки, через 20-30 с переключи свое внимание на кончик указательного пальца левой руки.
Поймай в кончике пальца тот же набор ощущений. Переключи свое внимание опять на палец правой руки, затем на палец левой и так 10-15 раз.

Затем переключи луч внимания на пальцы левой руки и научись отличать набор ощущений одного пальца от ощущений другого пальца.
Попробуй запомнить, зафиксировать то ощущение, которое возникает у тебя при переключении «внутреннего взора» с одного пальца на другой.

Очень важно поймать и зафиксировать это ощущение. Оно и является тем самым «внутренним взором», которым ты должен научиться управлять в результате выполнения этого упражнения.

Попробуй остановить «внутренний взор» на своей коленке, пупке, кончике носа, локте и любой другой точке тела.

Если это получается, то попробуй подержать луч внимания, например, на ладони правой руки до тех пор, пока ты не начнешь явственно ощущать в ладони пульсацию крови.

Теперь ставшее легендой в сети (во многом благодаря играм и фильмам) и мечта начинающего мага -- энерго-шарики.
7. Энерго-шарики

Сядь на стул в удобной позе. Поставь руки перед собой на колени - чтобы ладони смотрели друг на друга и были параллельны друг другу. Между ладонями должно быть расстояние сантиметров 20-25. Теперь начинай медленно, размеренно и глубоко дышать (вдох - выдох). В такт вдохам начинай медленно сдвигать ладони, при этом сосредоточившись на ощущениях между ладонями.

Представь себе, что между ними держишь полуспущенный воздушный шарик. Полностью сосредоточься на том, что ощущают ладони. По мере того как расстояние между ладонями будет сокращаться, ты почувствуешь некоторое сопротивление - как будто и правда в руках зажат воздушный шарик. Почувствуй, как "шарик" не пускает твои руки дальше. Получилось? Пол дела сделано. Далее начинай накачивать энергию через руки - сделай шарик больше. Забирай энергию через руки - сделай шарик меньше. Сделай шарик упругим. Потренировавшись, сделай шарик нужного тебе размера.

Шарик готов. Далее надо потренировать ощущения: убери одну руку - шарик не должен исчезнуть. Далее заново нащупай убранной рукой шарик - ты должен ясно почувствовать его границы. Поперекладывай шарик из руки в руку.
Следующий шаг - научиться кидать шарики. Делается это на выдохе. Резкий выдох и представляешь(а лучше почувствовать) как шарик полетел в нужном тебе направлении.

Получилось? Что ж это уже первый серьезный успех. Тут "курс молодого бойца" можно считать оконченным, ровно, как и техники общие с магами других "концессий". Теперь я научу тебя лепить шарики из "мертвого огня".

Для начала зажги простой огонек в ладони. как да просто представь себе его горящим в твоей ладони...И направь немного энергии.

Представь , а если точнее, заставьте огонек умирать, переходить во стихию Смерти, возвращаться к первоначальному состоянию.

Все… Ничего сложного. В итоге должен получиться огонек цвета… Ну тут просто не могу объяснить, сам увидишь. Цвета смерти описанию не поддаются. Подпитывать его можно как от своей энергии, так и напрямую от стихии, что сложнее, мощнее и неуправляемее. Так что советую все же остановиться на первом варианте. К тому же у тебя еще нет сформированного понятия стихии смерти, что делает работу с ней крайне опасной, оно придет позже.

Использовать можно и для защиты, и для нападения. Кстати когда это упражнение будет освоено можно переходить к зажиганию мертвого огня сразу, ты уже знаешь каков он - пламень смерти. Ну а дальше по разученной ранее технологии лепим шарик и ...

Хм, когда наиграешься его надо нейтрализировать, так как он в отличие от обычных шариков сам не исчезает как только ты перестал на нем концентрироваться. Для нейтрализации есть два варианта либо собственной энергией (увы есть вещи которые только так и нейтрализировать), что крайне расточительно и опасно. Либо запустить им во что ни будь такое, что его без проблем поглотить и не заметит.

Тут прекрасно подходят разнообразные водоемы, если таковых нет в солнце или луну, запускайте спокойно забыв о сказках что светило надумает отомстить. Тут главное попросить у него помощи в нейтрализации и поблагодарить.

Можно из шарика создать и щит , для этого создав шарик начинаем растягивать его в сферу. и не забудь сделать в сфере щель - проход для себя, иначе почувствуешь всю прелесть своего творения. после того как ты окажешься в сфере, закрой проход и ..и все щит готов. Техника очень проста и в тоже время по надежности с ней могут тягаться только щиты из "истинного пламени ", последние доступны только светлым магам.
Как минус отмечу невозможность подпитки с поднятым щитом, ровно как и подключение щита на подпитку со стороны. плюс подняв щит нельзя перемещатся.

Восковое подобие

Нанесение повреждений восковым подобиям, куклам, фигуркам или глиняным болванчикам посредством симпатической магии якобы производило аналогичные повреждения на теле врага, которого они представляли. Повреждение могло сказаться в виде «постоянной немощи» (как допускал Яков /) или же привести к смерти. Подобное убеждение столь же примитивно, сколь и распространено, и существует сегодня как в первобытных культурах, так и в суевериях так называемых цивилизованных наций, например, в 1946г. мексиканская колдунья в Колорадо заменяла статуэтку фотографией. Это суеверие распространилось из Египта в Грецию и Рим; из античного Рима восковые подобия перекочевали в европейское колдовство. Гораций в «Сатирах» упоминает восковое подобие, сделанное -ведьмой Кандидой для любовных целей. Начиная с очень ранних времен, английские и шотландские суды наполнены обвинениями в изготовлении подобий. Синклер ссылается на группу поклонников дьявола, сжигавших восковое подобие, чтобы вызвать смерть шотландского короля Дуф-фуса (968г. до н.э.) и на, вероятно, более исторически достоверный случай с 12 ведьмами, сжигавшими изображение короля Якова III в 1479г. в Эдинбурге.

Возможно, наиболее четкое описание восковых подобий было сделано старой матушкой Демдайк на суде над ланкаширскими ведьмами в 1612г. Она призналась:

«Наиболее быстрый способ отнять у человека жизнь с помощью колдовства — сделать изображение [фигурку] из глины, похожее формой на человека, которого они наме-Й!ваются убить, и тщательно просушить его. если вы захотите, чтобы один его член стал слабее прочих, то возьмите колючку, шпильку или иголку и воткните их в тот член фигурки, которому вы желаете слабости. Когда вы захотите, чтобы любая часть тела начала чахнуть, тогда возьмите эту часть фигурки и сожгите ее. Таким же образом можно умертвить и все тело» («Wonderful Discovery of Witches in the Country of Lancaster», 1613) — («Удивительные разоблачения ведьм в Ланкастере»)

В 1597г. в Шотландии Джанет Лейск из Фортефера насадила восковую фигурку на вертел и шесть часов держала над огнем, «и как таял воск, так в то же самое время и его тело покрывалось испариной». При отсутствии куклы [i>o//] в раннем трактате по колдовству «La Vauderye» (1460) предполагается, что можно с тем же эффектом втыкать булавки в дерево.

Обвинения в произведении maleficia с помощью куколок могли включать в себя весьма неконкретные свидетельства. Во время суда над ведьмами в Лондоне в 1537г. свидетель показал, что видел толпу людей в церковном дворе, глазевших на то, что на первый взгляд напоминало недоношенного ребенка. «Церковный служитель вынул узел, завязанный наподобие перекрученной простыни, развязал его и обнаружил там подобие из воска, сделанное в форме маленького ребенка с двумя булавками в нем». Свидетель затем спросил одного из зевак, знает ли он, что это такое, и получил ответ, что это приспособление, вызывающее угасание человека; но, чтобы достигнуть большего эффекта, фигурка должна быть помещена в лошадиный навоз или в навозную кучу.

Небольшие фигурки могли быть сделаны или из воска или из глины (шотландские согр chre). 26 февраля 1579г. в Абингдоне матушка Стил и три другие женщины были осуждены за убийство путем изготовления «изображений из красного воска длиной в пядь и толщиной в три-четыре пальца» и прокалывания их шипом шиповника. Другие ведьмы, как обнаружилось на процессе над леди Фуллис в 1590г. в Шотландии, втыкали в фигурки наконечники стрел. Если восковая фигурка оставалась спрятанной, жертва должна была испытывать недомогание в течение «жизни» фигурки, обычно равнявшейся двум годам. Глиняное подобие обычно изготовлялось из отвратительных составляющих: земли со свежей могилы, пепла от сожженных костей мужчины или женщины, черных пауков, «с внутренней частью из бузины, вымоченной в воде, в которой полоскались жабы» («Examination of Jonh Walsh», 1566). Глиняное подобие могло быть помещено в реку с тем, чтобы его унесла вода. И если такое подобие проколоть там, где должно быть сердце, жертва умирала в течение 9 дней.

Восковые подобия часто представлялись на «Дворянских судах». Госпожа Кобхем, жена герцога Глостерширского, в 1442г. была обвинена в «чародействе и некромантии», в соучастии в заговоре против короля Генриха VI. Главными обвиняемыми, осужденными на суде, были преп. Роджер Болин-брок и каноник Томас Саутвелл, причем первый был повешен, обезглавлен и четвертован, а другой умер в тюрьме. Герцогиня Глостерширская была привлечена к суду, потому что она якобы попросила двух клириков сделать предсказание о жизни короля и приказала некой Марджори Джордмейн, «ведьме из Эя», сделать «подобие из воска, представляющее короля, который с помощью их чародейства потихоньку начал чахнуть. Она намеревалась тем самым в конце концов подорвать здоровье короля и привести его к смерти («Chronicle» Хейла, 1548). Марджори Джордмейн была сожжена за измену, а герцогиня приговорена к публичному покаянию и пожизненному заключению.

16 апреля 1594г. Фердинанд Стэнли, граф Дерби, умер после 12 дней странного заболевания, во время которого его 52 раза вырвало и 29 раз у него был жесточайший понос. За 5 дней до смерти в его спальне было обнаружено «подобие из воска с волосами, похожими на волосы его превосходительства, коими был обернут его живот от пупка до интимных мест» (Джон Стоу, «Annales», 1631). Слуга выбросил подобие в огонь, полагая, что подобное действие успокоит ведьму, «но вышло иначе, несмотря на его любовь и преданность, поскольку после того, как фигурка растаяла, граф все более и более угасал». Граф поверил, что он был околдован. Однако очевидно, что фигурка была прикрытием, потому что у графа проявились признаки отравления и «его рвота была окрашена серебром и черными металлами». В дальнейшем подозрение пало на главного конюшего, который сбежал (Хатчинсон, «Historical Essay on Witchcraft», 1718).

Другое примечательное дело, касающееся знати, случилось в 1609г. Леди Френсис Эссекс наняла д-ра Фурмана, чтобы сделать своего мужа импотентом и добиться аннулирования брака, и наделить необычайной потенцией сэра Роберта Карра, за которого она хотела выйти замуж. В этом замысле были использованы небольшие куколки; одна изображала «обнаженную женщину, расчесывавшую перед зеркалом волосы», а другая — женщину, «великолепно убранную в шелк и атлас». В 1613г. леди Эссекс вышла замуж за Роберта, сделавшегося графом Сомерсет, но оба были обвинены в убийстве дворянина, раскрывшего их интригу. Процесс был начат верившим в ведьм сэром Эдмундом Коком, Верховным судьей Англии, но был прерван и продолжен королем Яковом I, которого представлял сэр Френсис Бэкон. Графиня и граф Сомерсет были признаны виновными, заключены в тюрьму, но вскоре прощены.

Симпатическая магия также практиковалась в Европе. Так, король Филипп Красивый обвинил архиепископа Гишара в покушении на его жизнь с помощью подобий, а Филипп VI подобным же образом обвинил графа Робера Артуа. В 1347г. св. отец Этьен Пепин в епархии Клемонт был приговорен к 15 годам одиночного заключения за изготовление восковых подобий. Епископ Френсис Хатчинсон упоминает о покушении на жизнь папы Урбана VIII в 1633г., произведенном неким Центини, племянником кардинала, который вместе со своим помощником, странствующим монахом, втыкал булавки и иголки в восковое подобие. Центини был казнен.

Боден, известный французский демонолог, считал, что подобия безвредны: они приводят к конкретному результату не чаще, чем в двух случаях из ста («Demonomanie», 1580).

Конечно, демонологи отрицали, что ведьма обладает какой-либо силой, чтобы вызвать порчу. Maleficium производится невидимым демоном, утверждал Нидер в «Praeceptorum» (примерно в 1470г.), с соизволения Господа. Подобная теория создавала для ведьмы дилемму. Втыкание булавок в фигурку не было явной ересью, но по сути это было колдовство. Действие могло бы превратиться в ересь, если бы ведьма просила Дьявола о нем, потому что тем самым ведьма признавала бы власть Дьявола. С другой стороны, если ведьма приказывала Дьяволу навредить с помощью куклы, тогда это было обычное чародейство, потому что она не допускала, что Дьявол разделяет власть с Господом. Однако Грилан-дус, известный юрист, верил в то, что все чародеи, «проявляющие признаки ереси», должны наказываться как еретики, и любое чародейство, осуществленное ведьмой, которая прямо заявляет о своем договоре с Дьяволом, является ересью, независимо от характера действия и исполнителя. Итак, для ведьмы не осталось никакой лазейки: на практике чародейство было ересью, а ересь, согласно совету церковных судов, наказывалась смертью. Если иногда втыкание булавок в подобие случайно могли признать простым чародейством без ереси, тогда ведьма могла быть наказана гражданскими судами. Однако гражданские суды наказывали простых чародеев еще строже, чем церковные, и всегда приговаривали их к смерти.

Можно отметить любопытное продолжение истории восковых подобий, отражающее влияние магии на христианство. При экзорсизме священник должен был изготовить восковое подобие одержимого дьяволом, добавив, если было известно, имя дьявола или любой подходящий эпитет, и бросить его в огонь. С этим языческим действием христианин знакомился при чтении Откровения Иоанна Богослова или Книги пророка Иеремии (Стампа, «Fuga Satanae», 1597).

Колдовство в эпоху средневековья и реакция на ересь

Термин «Средние века» — это один из самых неудачных исторических ярлыков, особенно для тех людей, в представлении которых этот период можно свободно и без ограничений растягивать в прошлое и включать в него даже таинственный водоворот «темных веков», о котором не осталось никаких документальных свидетельств. Многие поколения людей и их религиозные верования в период между 400 и 1500 гг. предоставляют нам обширные доказательства, подтверждающие подобные предубеждения студентов-историков или журналистов. Этот период является «полем битвы» для историков-сектантов и их подпевал, которые вначале изливают свою желчность на страницах внушительных и дорогостоящих толстых изданий, а потом благополучно скатываются к статьям в ежеквартальных исторических журналах, а в результате дело кончается мавзолеями из дорогостоящих брошюр, отпечатанных частным образом. Соперничающие философские направления то и дело атакуют друг друга записями. Их сторонники в своих работах либо подтверждают, либо опровергают обычай, нравы и верования соответствующего периода, а кроме того, пытаются решать совершенно неподдающиеся решению задачи, например, какова была общая численность людей, живших в.те времена. Католические историки, специализирующиеся на изучении средневековья, полагают, что главное достоинство заключается в количестве. Они заявляют, что в Британии, например, было около шести или восьми миллионов истинных христиан. Протестанты, их оппоненты, утверждают, что благодушные рабы или подавляемые антиклерикалы, жившие в те несчастливые времена, составляли самое большее каких-нибудь жалких четыре миллиона. Обе эти точки зрения идут в ход, когда они требуются тому, кого принято называть «обычным читателем».

С точки зрения благодушных людей, средние века представляли собой нечто вроде красочного карнавального шествия. Эти люди видят лишь передний план этой многоцветной картины, на котором солдаты воюют за христианскую веру, монашеские ордена молятся за нее, а в это время народ на заднем плане живет в основном в довольстве. На этой общей картине столь широкомасштабные блага, как единство и власть в Европе, перемежаются для разнообразия идиллическими картинками феодального быта. На них можно увидеть деревеньки, теснящиеся вокруг великодушного или, по крайней мере, покровительствующего крестьянам деспота из замка. Его супруга в головном уборе монахини облегчает страдания этих самых крестьян, и то же самое всегда готовы делать монахи в больнице соседнего аббатства (хорошие мужики, хотя любят выпить). Через каждые несколько дней наступает день отдыха, предназначенный для пения и плясок вокруг майского дерева* скорее в манере какого-нибудь веселого рождественского представления для детей, чем в духе молодого Брейгеля.

Рыцари, чрезвычайно утонченные аристократы, истинные христиане, отправляются в крестовые походы, а их жены, исключительно красивые и безропотные женщины, стоят, вырисовываясь на фоне битв, поют и вздыхают. Есть на этой большой картине и веселое племя странствующих трубадуров, бродячих актеров, чосеровских пилигримов, монахов разных орденов, а также, разумеется, цыган да еще — для разнообразия — евреев. Подвиги рыцарства, занятого соколиной охотой, рыцарскими поединками, бардами, беседами и битвами, составляют особую картину, окруженную романтическим ореолом. Поражение — участь одних только язычников, шерифа Ноттингема да еще, пожалуй, Ричарда Львиное Сердце — да и то при особых обстоятельствах, делающих ему честь. Для полноты картины следует упомянуть, что там присутствуют еще и шуты. Это общепринятое представление, чрезвычайно вульгарное, особенно широко распространено в Великобритании и представлено с разнообразными (хотя и одинаково яркими) дополнительными оттенками в католических странах Европы. В нем многое позаимствовано из туманных воспоминаний о романтической старине в интерпретации Вальтера Скотта. При этом игнорируется тот факт, что при всей своей гениальности он совершенно упустил из виду средневековые религиозные нравы и что подробности той эпохи в его изображении обычно не отличаются особой точностью, хотя и очень живописны. Другие популярные личности, оставившие заметный след в формировании наших представлений о средневековье, — это Фруассар (хотя его персонажи, в соответствии с представлениями автора, руководствуются в своих действиях соображениями личной выгоды), Мэлори и Альфред Теннисон. Здесь же следует упомянуть и о Голливуде.

Противоположная точка зрения выражена, к примеру, в пожурналистски резких произведениях мистера X. Г. Уэллса. Об эпохе средневековья** он пишет следующее: «... Западная Европа, выродившаяся, полная суеверий, грязи, болезней, побежденная арабами, монголами и турками, боялась переплыть океан или сражаться без доспехов. Она скрывалась за стенами своих городов и замков, обворованная, отравленная, подвергаемая мучениям и убийствам и притворяющаяся, что она — Римская империя, которая все еще существует. Западная Европа в те времена стыдилась своих естественных языковых различий и говорила на латыни. Она не осмеливалась взглянуть фактам в лицо, но все же стремилась вперед в поисках знаний, которые искала среди загадок и не поддающихся прочтению листов пергамента...»

Далее этот отрывок продолжается со все возрастающим отвращением. Он правдиво отражает точку зрения, выраженную во многих других работах, написанных в наше время, когда научные исследования подкрепили злобные выпады протестантов. Сюда же можно добавить для обобщения (как у Фрейда, который говорил о «долгой ночи торжества церковности») другие столь важные обвинения, как плохие зубы, рахит и недостаток нужных витаминов. Для тех, кто предпочитает именно такую позицию, вышеупомянутое карнавальное шествие состоит вовсе не из утонченных рыцарей, направляющихся в крестовые походы, а из таких крестоносцев, как те, которые присутствовали при взятии Иерусалима в 1099 г. По словам одного очевидца из своих собственных рядов, они плакали от радости, взяв город, потом шли с песнями по улицам и убивали, и у их коней ноги были до колен в крови. Между собой они сражались так же неистово, как и с язычниками, а с их женщинами нередко заводили интрижки из эгоистических побуждений. Это были безграмотные варвары, наводившие ужас на православную церковь, которую, по их словам, они якобы явились спасать. Им все было безразлично — лишь бы получить для себя обещанные им имения. Их ничуть не волновало, что введенных в заблуждение и фанатичных крестьян, шедших впереди них, убивали во множестве по всему Ближнему Востоку. В целом это были легковерные, грязные люди и в конечном счете неудачники. У них дома, в Западной Европе, у голодающих народных масс, которые к тому же часто косила чума, вымогали деньги, чтобы заплатить выкуп за феодалов, которые даже не умели разговаривать на их языке, и принуждали их работать на алчное (и опять-таки в основном неграмотное) духовенство. Этими народными массами руководили из замка, в котором жила какая-нибудь увядающая иностранка, приговоренная в отсутствие мужа к мучениям в антисанитарном поясе целомудрия и к неудобствам жизни в построенном кое-как и открытом всем ветрам замке, и вдобавок, если этот замок был построен из камня, то король мог снести его.

Странствующее население, согласно этой точке зрения, состояло главным образом из обнищавших воинов. Оно включало также кающихся грешников — как мужчин, так и женщин, — которые переходили от одной церкви к другой, где их, обнаженных, стегали кнутом в качестве интерлюдии во время священных таинств. Среди них были также заклейменные и изувеченные изгои, фактически приговоренные церковью к голодной смерти, потому что никто не смел помочь им или взять их к себе в дом, а также разбойники и папские чиновники, торгующие индульгенциями, мощами и неисчерпаемым крестом. Однако вся эта процессия двигалась гораздо медленнее, чем та, которую предпочитают видеть сторонники католиков. Дело в том, что, как неоднократно отмечалось, хотя в те времена еще не все римские дороги были окончательно разрушены, все же большая часть страны оставалась заболоченной и непроходимой. Все народы Западной Европы, за исключением, пожалуй, жителей Италии, трепетали под властью религии, построенной на страхе, и политической системы, основанной на эгоистической силе. Весь тот период, лишь с небольшими исключениями, можно назвать периодом физического, морального и интеллектуального упадка и истощения.

Все это вытекает из трудов скептиков восемнадцатого века — Гиббона и Вольтера, а в англоговорящих странах более позднего периода — из работ протестантских историков девятнадцатого века. И, разумеется, опять-таки не следует забывать о Голливуде. Здесь явно стоит упомянуть о влиянии кинематографа, потому что, о чем бы ни шла речь, это средство массовой информации всюду является «наименьшим общим знаменателем». В красиво упакованной кинопродукции сконцентрированы два представления об эпохе средневековья — романтическое и ста-тистическо-реалистическое. Оба эти представления сливаются вместе, чтобы предоставить нам развлечение с некоторым налетом низкопробного благоговения: тут вам и собор Парижской богоматери, и святилище, и Квазимодо, которого хлещут кнутом, — и все это за какие-нибудь 4—5 долларов. Более высокого уровня удалось достичь лишь немногим читателям, которые чувствуют себя там вполне счастливыми.

Как уже было показано, религия — это попытка построить такую систему и обряды, которые позволили бы победить одиночество и страх перед индивидуальностью. Средневековая католическая церковь, хотя ее учение было слишком аскетическое и значительно отличалось от учения ее основателя, все же для большинства людей более или менее успешно обеспечивала решение этой задачи. Те, кто сам не испытал выгод, получаемых от подобного «освобождения», не способны признавать их силу. Точно так же, по всей вероятности, невозможно оценить реальную привлекательность тоталитаризма, если человек не живет под властью тоталитарного правления и не признает его. Для верующих это был век истинной веры, и, как таковой, он был всепо-давляющим. Критика была настоящим безумием, а еретики и ведьмы подвергались линчеванию с такой же ужасающей жестокостью, с какой животные отправляют на тот свет своих уродливых собратьев того же вида. Если тоталитаризм допускает терпимость, он проигрывает. Существовала концепция универсальности: единство, власть и закон. Божьи вицерегенты правили на земле, римский папа управлял душами людей, предоставляя святолгу римскому императору и его вассалам возможность заботиться о людских телах. А если вы следовали за императором, то аасть имела обратный порядок.

Однако эта теоретическая позиция — еще не все. В классическом мире было многообразие религий, но при этом универсальный закон. В средние века в Европе в идеале господствовала универсальная религия, но зато были разнообразие и путаница в системах законодательства. Искусство и обычные стандарты жизни находились на более низком уровне, чем в течение сотен лет до этого в значительной части цивилизованного земного шара. Повсюду мы видим глубокое, безнадежное и намеренное игнорирование простейших фактов медицины, географии, естественных и гуманитарных наук. Королей, которые не умели ни читать, ни писать, прославляли за ученость. Многие священники не в состоянии были понять даже испорченную латынь, на которой были написаны молитвы Господу. Безрассудные орды первых крестоносцев убивали жителей Венгрии, которых они считали сарацинами только потому, что те говорили на не известном им языке. Лучшие умы той эпохи были озабочены теологическими софизмами и абсурдными положениями доктрины, и тем же самым занимались многие из тех, кто был значительно глупее. Во всех классах общества наблюдалась склонность к истерии, вспыльчивости и излишней эмоциональности*, и, естественно, такая эмоциональная неустойчивость сопровождалась величайшей жестокостью.

Нет более ужасной истории, чем история о святом Доминике, который ощипал живого воробья в назидание своим поклонникам и чтобы привести в смущение дьявола. В те времена не было никакой социальной свободы и было лишь полуголодное существование, особенно зимой, когда не было мяса. Голод был столь жестоким, что даже порождал единичные случаи каннибализма. Такая ситуация была результатом аскетической религии — одновременно и всемогущей, и глубоко пессимистической. Этот мир был «юдолью слез и крови», подготовкой к следующему миру, который для большинства людей должен был стать миром вечных мук и проклятия. Это была вполне простительная ересь — не верить, что лишь крошечное меньшинство имеет шанс избежать адского пламени. «Как могу я смеяться, как могу я радоваться?» — спрашивал Тертуллиан, и ортодоксы соглашались, что вести себя подобным образом — значит обрекать себя на вечное пламя. Было распространено убеждение, что «тот, кто нанимает шута, тем самым нанимает дьявола». Считалось, что тело — это осел, и слишком сознательная забота о нем — это еще одна кратчайшая дорога в ад. Древнеримская гигиена уступила место благочестивой грязи. Как чудо можно воспринимать историю о том, как святая Бригитта была удостоена видения, из которого явствовало, что христиане не совершат особого преступления, если будут мыться дважды в месяц. Идеальным поведением для женщин считалось поведение непорочной святой Азеллы, у которой на коленях были шишки, «вроде тех, что на ногах у верблюдов», из-за того, что она стояла на коленях на твердых камнях. В пятидесятилетнем возрасте она гордилась тем, что за всю свою жизнь никогда не разговаривала с мужчиной.

Последователи святого Фомы, даже наименее посвященные, готовы были превозносить его грязь и вшей, которых он носил на себе. Люди добровольно стремились к посту, бичеванию и всяческому изнурению. В любой момент мог наступить конец света, и подготовка к этому событию была единственным полезным занятием для человечества, которое отчаянно стремилось к спасению. Единство с природой ушло в прошлое. Вместо этого люди с горячей благодарностью принимали рекомендации христианской церкви, пытаясь посредством покаяния и отпущения грехов достичь единства с Богом. Нельзя было терять время, поскольку все ежечасно ожидали второго пришествия. «Великий Вавилон пал, — написано в Апокалипсисе, — ...и я скоро приду». Время от времени в очередной раз делали вывод, что этот великий час вот-вот настанет, и тогда вся жизнь средневековой Европы приходила в неустойчивое состояние. И в христианской Европе, и на Востоке прекращались войны, повседневная жизни приостанавливалась, и люди, напрягая глаза, вглядывались в небеса в ожидании запаздывающего Золотого века. Даже в период наступления эпохи Возрождения Томас Мор все еще придерживался ортодоксального убеждения в том, что последняя стадия существования мира неминуема. Вокруг человечества теснятся дьяволы, которые все время норовят схватить человека и утащить его в ад. Таким образом, аскетическая направленность христианства и в самом деле превратила для многих людей эту «религию любви» в «религию страха».

Естественно, церковь многократно делала попытки частично скорректировать столь угнетающую направленность своей высокой идеи. Выше было показано, каким образом празднества, характерные для древних религий, были внедрены в христианские обряды. В период средневековья были и ярмарки, и барды, и карнавальные шествия. В жизни многих святых действительно были проявления любви и милосердия. С наступлением в двенадцатом веке эпохи Возрождения пришел расцвет искусства, и люди снова стали изучать труды Аристотеля и некоторых других античных мыслителей, главным образом в переводах с арабского. Основы греческой философии, украшенные трудами Аубекра, Авиценны и Альфараби, перевели на испорченную латынь, изложив их при этом с похвальным усердием, хотя и не всегда точно. Крестоносцы, вернувшись с Ближнего Востока, принесли с собой помимо венерических болезней и других неприятностей атрибуты более высоких жизненных стандартов — подушки, муслин и пряности, —- а также стремление к познанию новых интеллектуальных сфер. Это был мощный импульс к размышлениям, однако результаты не всегда были благоприятными и вызывали ответные гонения со стороны ортодоксов - аскетов.

В двенадцатом веке даже без чуждого и порочного влияния Востока имело место новое отступление от общепринятых норм морали, которое привело в ужас целые поколения летописцев. В крестьянской среде сексуальное самоограничение всегда было практически невозможно, поскольку сексуальное удовлетворение представляло собой практически единственный способ эмоциональной разрядки для самых бедных людей. Чем ниже был жизненный уровень, тем быстрее росла численность населения. На протяжении всего периода средневековья наблюдалась тенденция к росту населения, несмотря на войны, голод, эпидемии и огромную детскую смертность. Кроме того, периодическое воздержание, предписываемое церковью, не находило поддержки у феодалов. Ведь они использовали труд крепостных крестьян и, естественно, поощряли высокую рождаемость из соображений личной выгоды, как впоследствии поступали и работорговцы. Средние классы вплоть до позднего средневековья составляли сравнительно небольшую часть населения. По сравнению с крестьянами они были менее набожны — наверное, потому, что копировали нравы богатых людей. Эти богатые, как правило, были воинами, которые свои немногочисленные подвиги благочестивого романтизма обычно с лихвой компенсировали «подвигами» потворства своим желаниям (эта статистика заботливо отмечена в исторических хрониках). Были среди богатых и представители духовенства. Духовенство же было испорчено. Кроме того, поскольку в католической Европе духовенство в значительной части состояло из монашества, гомосексуализм, этот преобладающий порок изолированных учреждений, можно считать также преобладающим пороком средневековья в целом. С тезисом об испорченности духовенства согласны все современные авторы, независимо от того, благочестивы снизили просто циничны. Должно быть, в те времена было великое множество порядочных, набожных священников, достойнейших монахов и безупречных монахинь. Однако, судя по заявлениям многочисленных реформаторов, все же не они составляли большинство. Высшие церковные должностные лица были продажны и откровенно безнравственны. Очевидно, не было никакой возможности запретить приходским священникам иметь любовниц и не подпускать монахов к женским монастырям. Великое множество скандалов и сплетен в среде духовенства давало нездоровое удовлетворение целым поколениям сочинителей протестантских брошюр. Архиепископы были ничуть не лучше. Так, в 1100 г. архиепископ города Тура простил Филипа I, совершившего прелюбодеяние. Вот еще один пример. Орлеанскую епархию отдали одному хилому юноше, которого архиепископ получил «в наследство» после своего предшественника и с которым он в то время состоял в любовной связи. Этот молодой человек получил прозвище Флора — его назвали так в честь известной куртизанки, жившей в то время. Стоило ему только появиться на улице, как ему в лицо начинали открыто распевать похабные песни. Его избрание было официально утверждено на ежегодном церковном празднике в честь невинных младенцев. В 1198 г. архиепископ города Бе-зансона на собрании членов его ордена был обвинен в клятвопреступлении, симонии* и кровосмесительной связи с аббатисой Ремиремонтской. Он тогда подвергся сравнительно мягкому наказанию. Но хуже всех, кажется, были епископы.

Типичный пример — епископ Тулский. Он «целиком предавался пьянству и охоте», а главной любовницей у него была его собственная дочь от монахини из Эпиналя. Эти отдельные примеры были бы бесполезны, если бы не служили показателями общих стандартов поведения представителей высшего духовенства в двенадцатом веке. На эмансипированном юге Франции вполне обычно было следующее выражение: «Я бы скорее стал священником, чем сделал то-то и то-то», в то время как во всей остальной Европе говорили: «Я бы скорее стал евреем...» Низшее духовенство, подобно своим начальникам, отличалось аморальностью и занималось откровенным вымогательством. В то время рассказывали историю о двух мирянах, встретившихся на рыночной площади для задушевной беседы. Они узнали друг от друга, что один и тот же священник приговорил их обоих к суровой епитимье в форме денежного штрафа: одного за то, что тот спал со своей женой во время великого поста, а другого — за то, что он воздержался от этого. Все это полностью противоречило божественной цели продолжения рода. Что же касается собственных нарушений долга, то тут духовенство стояло выше закона. Неудивительно, что во многих странах Европы священники вызывали почти всеобщее презрение.

Сложилась ситуация, при которой религия объединяла аскетические догматы с порочной практикой. В результате наступила реакция. Ее можно отнести к трем основных типам. Во-первых, были аскеты-ортодоксы, которые стремились к достижению прежней чистоты, и церковь приветствовала эту благую цель. Эти ортодоксы — францисканцы и представители других монашеских орденов — пытались возвысить и очистить устоявшуюся порочную практику с помощью как наставлений, так и личного примера. Они не имели прямого отношения к колдовству, за исключением тех случаев, когда они специально занимались борьбой с ним, как, например, инквизиторы. Следовательно, здесь можно их проигнорировать. Реакция второго типа — это реакция еретиков, пытавшихся реформировать церковные стандарты в соответствии со своими убеждениями. Однако, по мнению церкви (а нередко так оно и было в действительности), эти убеждения были позаимствованы из нехристианских источников. Реакцией третьего типа была реакция на древнюю дохристианскую систему верований, которая все еще продолжала влачить жалкое существование в среде наименее культурных людей, имея некоторые точки соприкосновения с магией, практиковавшейся среди представителей интеллектуальной части общества. Это и было колдовство, и именно его внешняя форма, которую оно приняло в тот период, является темой этой книги.

Все эти ереси заслуживают краткого упоминания здесь, поскольку в представлении инквизиторов они были тесно связаны с колдовством. Впрочем, они действительно имели некоторые черты сходства с этим культом. Как в двадцатом веке крайне правые инквизиторы-нацисты обстоятельно рассуждали о евреях, интеллектуалах и марксистах, точно так же церковники в средние века и в эпоху Возрождения со знанием дела рассуждали о евреях, ведьмах и еретиках. В свой список они включали также прокаженных, которых они считали участниками общего дьявольского заговора и которые в соответствии с этим мнением время от времени подвергались гонениям. В наше время в Европе практически не осталось прокаженных в буквальном смысле, зато это слово перешло в общий лексикон политического осуждения. Подавление арианской ереси не принесло единства в церковь. На месте одной сокрушенной секты возникали две новых. Манихеи, альбикойцы, катары, патарины и другие были внешне ничем не примечательны и вначале творили свои обряды тайно.

Так, скажем, вальденсы были лионскими бедняками и вели самый скромный образ жизни. Они были последователями Пьера Вальда из Лиона, который так и не удостоился чести быть признанным церковью, как, например, святой Франциск, представитель того же поколения. Историки нередко отмечали, что вальденсов сжигали практически за те же самые обряды, за которые францисканцев причислили к лику святых. Вальденсы были бедные, простые люди, в чем-то похожие на протестантов, хотя, несомненно, их догматы смешались с догматами других разнообразных ересей тринадцатого века. Многие из них были позаимствованы из учения Питера из Брайса, сожженного на костре в 1125 г., который всю жизнь занимался допротестантской реформацией. Он и его приверженцы постоянно обличали пороки духовенства и вели с церковью войну наподобие «мягкой Жакерии»: подвергали священников бичеванию, заставляли монахов жениться, сжигали кресты и вообще всячески боролись с традиционной верой. Гораздо более важную роль играли дуалистические верования, истоки которых лежали в учении персидского проповедника Мани, распятого еще в 276 г. н. э. Однако концепция Бога, у которой есть две стороны, добро и зло, каждая из которых стремится к господству в человеческой душе, была, разумеется, гораздо более древней.

Орест Михайлович Сомов (1793-1833)
русский поэт и писатель,
черпал вдохновение в народной поэзии, родной природе и истории


Оборотень


"Это что за название?" - скажете или подумаете вы, любезные мои
читатели (какому автору читатели не любезны!) И я, слыша или угадывая ваш
вопрос, отвечаю что ж делать! виноват ли я, что неусыпные мои современники,
романтические поэты в стихах и в прозе, разобрали уже по рукам все другие
затейливые названия? Корсары, Пираты, Гяуры, Ренегаты и даже Вампиры
попеременно, одни за другими, делали набеги на читающее поколение или при
лунном свете закрадывались в будуары чувствительных красавиц Воображение мое
так наполнено всеми этими живыми и мертвыми страшилищами, что я, кажется, и
теперь слышу за плечами щелканье зубов Вампира или вижу, как "от могильного
белка адского глаза Ренегатова отделяется кровавый зрачок". Напуганный сими
ужасами, я и сам, хотя в шутку, вздумал было попугать вас,милостивые
государи! Но как мне в удел не даны ни мрачное воображение лорда Байрона, ни
живая кисть Вальтера Скотта, ни даже скрипучее перо г. д'Арленкура и ему
подобных, и сама моя муза так своевольна, что часто смеется сквозь слезы и
дрожа от страха; то я, повинуясь свойственной полу ее причудливости, пущу
слепо мое воображение, куда она его поведет. Скажу только в оправдание моего
заглавия, что я хотел вас подарить чем-то новым, небывалым; а русские
оборотни, сколько помню, до сих пор еще не пугали добрых людей в книжном
быту. Я мог бы вместо оборотня придумать что-нибудь другое или подменить его
каким-либо лихим разбойником; но все другое новое, как я уже имел честь
доложить вам, разобрано по рукам другими, а в книжных наших лавках залегли
теперь такие большие шайки разбойников - не всегда клейменых (по крайней
мере клеймом гения), но всегда печатных, - что если б мыши и моль не
составили против них своей Santa Hermandad, то от них не было б житья
порядочным людям.
Я думал написать это вступление в виде разговора кого-нибудь из моих
приятелей с кем-нибудь из моих неприятелей, но побоялся, что меня тотчас
уличат в подражании; а признаюсь, мне не хотелось бы прослыть
подражателем... Свое, господа мои сподвижники на поприще бумаги и перьев,
станем творить свое! Я хочу вам подать похвальный пример и для того вывожу
напоказ небывалого русского оборотня.
В одном селении... Вы, добрые мои читатели, верно, не спросите, как
называется это селение, в какой губернии и в каком уезде лежит оно.
Удовольствуйтесь же тем, что я вам буду рассказывать, и не требуйте от меня
лишнего.
Итак, дослушайте ж...
В одном селении жил-был старик по имени Ермолай. Все знали, что он
умывается росою, собирает разные травы, ходя, беспрестанно что-то шепчет
себе в длинные, седые усы, спит с открытыми глазами и пр. и пр. Чего же
больше? он колдун, и злой колдун: так о нем толковало все селение. Надобно
сказать, что селение было раскинуто по опушке большого, дремучего леса, а
изба ермолаева была на самом выезде и почти в лесу. Ермолай сроду не был
женат, но лет за пятнадцать до того времени, в которое мы с ним знакомимся,
взял он к себе приемыша, сироту, которого все сельские крестьяне называли
прежде бобылем Артюшей; а теперь, из уважения ли к колдуну, или по росту и
дородству самого детины, стали величать Артемом Ермолаевичем: подлинного его
отца никто не знал или не помнил, а и того больше никто о нем не заботился.
Артем был видный детина: высок, толст, бел и румян, ну, словом, кровь с
молоком. И то сказать, мудрено ли было колдуну вскормить и выхолить своего
приемыша? Крестьяне были той веры, что колдун отпоил Артема молоком летучих
мышей, что по ночам кикиморы чесали ему буйную голову, а нашептанный
мартовский снег, которым старик умывал его, придавал его лицу белизну и
румянец. Одного добрые крестьяне не могли добиться: каким образом старый
Ермолай, так сказать, переродя Артема из тощего, бледного мальчишки в
дородного и румяного парня, не научил его уму-разуму? ибо Артюша был прост,
очень прост: молвит, бывало, что с дуба сорвет, до сотни не сочтет без
ошибки и не всегда, бывало, впопад ответит, когда у него спросят, которая у
него правая рука и которая левая. Он так нехитро смотрел большими своими
серыми глазами, так простодушно развешивал губы и так смешно переплетал
ногами, когда случалось ему бежать, что сельские девушки подсмеивали его
исподтишка и шепотом говаривали про него: "Красен как маков цвет, а глуп как
горелый пень". В селении прозвали его вислогубым красиком, и все это не
вслух, а тайком от колдуна, потому что все боялись обидеть его в лице его
приемыша.
И то, однако ж, многие начали смекать, что злой старик догадывается о
насмешках поселян над его нареченным сыном. В селении вдруг начал пропадать
мелкий рогатый скот: у того из поселян-не явится пары овец, у другого трех
или четырех коз, у третьего пропадут все ягнята. Пастухи не раз видали, как
из лесу вдруг выбежит большой-пребольшой волк, схватит одну или пару овец,
стиснет им горло зубами, взбросит их к себе на спину - и был таков: мигом
умчит их к лесу. Сколько ни кричи, ни тюкай - он и ухом не ведет; сколько ни
трави собаками: они поплетутся прочь, поджав хвосты, и робко озираются
назад. Крестьяне тотчас взяли догадку, что это не простой волк, а оборотень;
вслед же за этою догадкой пришла к ним и другая: что этот оборотень не иной
кто, как сам Ермолай Парфентьевич.
Делать было нечего. Все боялись колдуна, хотя, сказать правду, до сих
пор он не делал еще никакого зла селению; но все-таки он был колдун.
Жаловаться на него - у кого найдешь расправу, когда и сам священник
отрекался заклясть его? Самим его доконать - грешно, хоть он и колдун;
притом же эти дела так пахнут торговой казнью и ссылкой, что у всякого
невольно руки опустятся. Да и кто знает, что после смерти не станет он
приходить из могилы мертвецом и душить уже не овец, а людей, которые
озлобили бы его преждевременным отправлением на тот свет? Как ни
раскладывали крестьяне умом, сколько ни толковали на мирской сходке, э, все
дело не клеилось. Пришлось им стать в тупик, горевать, здкуся губы, да
молиться святым угодникам за себя и за стада свои.
В селении том жила красная девушка, Акулина Тимофеевна. Лицо у нее
было, что наливное яблочко, очи соколиные, брови соболиные - словом, она
уродилась со всеми достоинствами и приманками красавиц, о которых перешли к
нам достоверные предания в старинных русских песнях и сказках. Одна она
никогда не смеялась над простаком Артюшей, а напротив того еще заступалась
за него между своими подругами и уверяла их, что он детина хоть куда.
Лукавая девушка смекнула, что старик Ермолай очень богат и очень стар, что
жить ему на свете оставалось недолго и что после него единственным
наследником его имения должен быть Артем Ермолаевич. Она так умильно
поглядывала на Артема, так ласково говорила ему, встречаясь: "Здравствуй,
добрый молодец!", что Артем, как ни был прост, а все заметил ее
приветливость. Часто он, избочась и выступая гоголем, подходил к ней и
заводил с нею речи - грех сказать: умные, а такие, которые, видно, нравились
красавице и на которые она охотно отвечала. Короче: Акулина Тимофеевна скоро
заслужила всю доверенность нелюдима Артюши: он еще чаще стал подходить к
ней, облизываясь и с глупым смехом выкрикивая: "Здорово, Акуля", отвешивал
ей дружеский удар тяжелою своею ладонью по белому круглому плечу и таял пред
нею... Да, таял, в полном смысле слова, потому что щеки его делались еще
краснее, глаза еще мутнее и глупее, а багровые губы никак уже не сходились
между собою и становились час от часу толще, час от часу влажнее, как вишня,
размокшая в вине. Девушка стала уже не шутя подумывать, как бы ей
пристроиться: то есть, с помощью обручального кольца да честного венца,
прибрать к рукам и Артема и будущие его пожитки.
К ней-то, наконец, смышленые крестьяне обратились с просьбою помочь их
горю. "Ты-де, Акулина Тимофевна, в селе у нас умный человек; а нам вестимо,
что благоприятель твой Артем Ермолаевич с неба звезд не хватает, хоть и
слывет сыном такого человека, у которого в седой бороде много художества.
Порадей нам, а мы тебе за то чем по силам поклонимся. Одной только милости у
тебя и просим: как бы досконально проведать, подлинной ли то волк душит
наших овец или это - не в нашу меру будь сказано - Ермолай Парфентьевич
оборотнем над нами потешается?" Акулина Тимофеевна молчала несколько
времени, покачивая в раздумье головушкой: с одной стороны, боялась она
прогневить колдуна, который знал всю подноготную; с другой стороны, манили
ее подарки... а кто к подаркам не лаком? Спросите у стряпчих, спросите у
судей, спросите у того и другого (не хочу называть всех поименно): всякий
если не словами, так взглядом припомнит вам старую пословицу: кто богу не
грешен, царю не виноват! И Акулина Тимофевна была в этом смысле ежели не
закоснелою грешницей, то, по крайней мере, не совсем чиста совестью. Она
подумала-подумала - и дала крестьянам обещание похлопотать об их деле.
На другой день, встретясь с Артемом, больше прежнего была она с ним
приветлива и ласкова, и больше прежнего таял бедный Артем: щеки его так и
пылали, губы так и пухли. Умильно потрепав его по щеке полненькими своими
пальчиками, плутовка сказала ему:
- Артюша, светик мой! молвила бы я тебе словцо, да боюсь: старик твой
нас подметит. Где он теперь?
- А кто его весть! Бродит себе по лесу словно леший, да, тово-вона, чай
дерет лыка на зиму.
- Скажи, пожалуйста: ты ничего за ним не примечаешь?
- Вот-те бог, ничего.
- А люди и невесть что трубят про него: что будто бы он колдун, что
бегает оборотнем по лесу да изводит овец в околотке.
- Полно, моя ненаглядная: инда мне жутко от твоих речей.
- Послушай меня, сокол мой ясный: ведь тебя не убудет, когда ты
присмотришь за ним да скажешь мне после, правда ли, нет ли вся та молва,
которая идет о нем по селу. Старик тебя любит, так на тебя и не вскинется.
- Не убудет меня? да что же мне прибудет?
- А то, что я еще больше стану любить тебя, выйду за тебя замуж и тогда
заживем припеваючи.
- Ой ли? да что же мне делать-то?
- А вот что: не поспи ты ночь да примечай, что старый твой станет
кудесить. Куда он, туда и ты за ним; притаись где-нибудь в углу или за
кустом и все высматривай. После расскажешь мне, что увидишь.
- Ахти! страшно! Да еще и ночью. А когда же спать-то буду?
- Выспишься после. Зато уж как женою твоею буду, ты, мой голубчик,
будешь спать вволю. Тебя не пошлют тогда ни дрова рубить, ни воду таскать:
все я за тебя; а ты себе, пожалуй, поваливайся на печи да покушивай готовое.
- Ладно! будь по-твоему: стану приглядывать за моим стариком. Да скажи,
он мне бока-то не отлощит?
- Не бойся ничего: он не узнает; а какова не мера, так я сама принесу
ему повинную и скажу, что тебя научала.
- Ну, то-то, смотри же! чур, не выдавать меня.
- И, статимо ли дело! прощай же, дружочек.
- Ин прощай, моя любушка!
При всей своей простоте, Артем не вовсе был трус: он уважал и боялся
названого своего отца, а впрочем, по слабоумию ли, по врожденной ли отваге,
не мог себе составить понятия о страхах сверхъестественных. Может быть, и
старик, воспитывая его в счастливом невежестве, старался удалять от него
всякую мысль о колдунах, недобрых духах и обо всем тому подобном, чтобы не
внушить ему каких-либо подозрений на свой счет и не заставить его замечать
того, в чем нужно было от него таиться.
Наступила ночь. Артем, по обыкновению, лег рано в постелю, укутался с
головою; но не спал и прислушивался, спит ли старик. С вечера было темно;
старик ворочался в постели и бормотал что-то себе под нос; но когда взошел
месяц, тогда Ермолай встал, оделся, взял с собою какую-то вещь из сундука,
стоявшего у него в изголовье, и вышел из избы, не скрипнув дверью. Мигом
Артем был тоже на ногах, накинул на себя балахон и вышел так же тихо.
Притаясь в сенях, он выглядывал, куда пошел старик, и, видя, что он
отправился к лесу, пустился вслед за ним, но так, чтобы всегда быть в
тени... Так-то и самый простодушный человек имеет на свою долю некоторый
участок природной тонкости и употребляет его в дело, когда нужно ему
провести другого, кто его посильнее или похитрее. Но довольно о тонкости
простаков: посмотрим, что-то делает наш Артем.
Лепясь вдоль забора, прокрадываясь позадь кустов и, в случае нужды,
ползучи по траве как ящерица, успел он пробраться за стариком в самую чащу
леса. Середь этой чащи лежала поляна, а середь поляны стоял осиновый пень,
вышиною почти вполчеловека. К нему-то пошел старый колдун, и вот что видел
Артем из своей засады, которою служили ему самые близкие к поляне кусты
орешника.
Лучи месяца упадали на самый сруб осинового пня, и Артему казалось, что
сруб этот белелся и светился как серебряный. Старик Ермолай трижды обошел
тихо вокруг пня и при каждом обходе бормотал вполголоса такой заговор: "На
море Океане на острове Буяне, на полой поляне, светит месяц на осинов пень:
около того пня ходит волк мохнатый, на зубах у него весь скот рогатый.
Месяц, месяц, золотые рожки! расплавь пули, притупи ножи, измочаль дубины,
напусти страх на зверя и на человека, чтоб они серого волка не брали и
теплой бы с него шкуры не драли". Ночь была так тиха, что Артем ясно слышал
каждое слово. После этого заговора старый колдун стал лицом к месяцу и,
воткнув в самую сердцевину пня небольшой ножик с медным черенком,
перекинулся чрез него трижды таким образом, чтобы в третий раз упасть
головою в ту сторону, откуда светил месяц. Едва кувырнулся он в третий раз,
вдруг Артем видит: старика не стало, а наместо его очутился страшный серый
волчище. Злой этот зверь поднял голову вверх, поглядел на месяц кровавыми
своими глазами, обнюхал воздух во все четыре стороны, завыл грозным голосом
и пустился бежать вон из лесу, так что скоро и след его простыл.
Во все это время Артем дрожал от страха как осиновый лист. Зубы его так
часто и так крепко стучали одни о другие, что на них можно б было истолочь
четверик гречневой крупы; а губы его, впервые может быть от рождения,
сошлись вместе, сжались и посинели. По уходе оборотня он, однако ж, хотя и
не скоро, оправился и ободрился. Простота, говорят, хуже воровства: это не
всегда правда. Умный человек на месте нашего Артема бежал бы без оглядки из
лесу и другу и недругу заказал бы подмечать за колдунами; а наш Артем сделал
если не умнее, то смелее, как мы сейчас увидим. Он подошел к пню,
призадумался, почесал буйную свою голову - и после давай обходить около пня
и твердить то, что слышал перед сим от старого колдуна. Мало этого: он стал
лицом к месяцу, трижды кувырнулся через ножик с медным черенком и за третьим
разом, глядь - вот он стоит на четвереньках, рыло у него вытянулось вперед,
балахон сделался длинною, пушистою шерстью, а задние полы выросли в мохнатый
хвост, который тащился как метла. Дивясь такой скорой перемене своего
подобья и платья, он попробовал молвить слово - и что же? вместо человечьего
голоса завыл волком; попытался бежать - новое чудо! уже ноги его не
цеплялись, как бывало прежде, друг за друга.
Новый оборотень не мог говорить, но не лишился способности рассуждать,
то есть столько, сколько он обыкновенно рассуждал в человеческом своем виде.
Мне, признаться, никогда не случалось слышать, чтобы оборотни в волчьей
шкуре становились умнее прежнего. Вот наш Артем остановился и призадумался,
как ему употребить в пользу и удовольствие новую свою личину? Тут ему пришла
мысль, достойная того, в чьей голове она зародилась: он вспомнил, как часто
молодые парни их селения над ним смеивались. "Давай-ка, - думал он, -
посмеюсь и я над ними: пойду утром в селение и стану бросаться на всякого...
как же эти удальцы будут меня бояться! Однако ж прежде попытаюсь-ка
выспаться: в этой шубе мне будет и тепло и мягко даже на сырой траве..."
Вздумано - сделано: наш Артем, или оборотень, забрался снова в кусты
орешника, лег и заснул крепким сном.
Долго ли спал он, не знаю наверное; только солнце было уже очень
высоко, когда он пробудился. Он встряхнулся, посмотрел на себя, и новый его
наряд при дневном свете так показался ему забавен, что смех его пронял: он
хотел захохотать - но вместо хохота раздался такой пронзительный, отрывистый
волчий вой, что бедный Артем сам его испугался. Потом, опомнясь и видя, что
он пугается собственного смеха, он захохотал еще сильнее прежнего, и еще
громче и пронзительнее раздался вой. Нечего делать: как ни смешно ему было,
а поневоле должно было удерживаться, чтоб не оглушить самого себя. Тут он
вспомнил о вчерашнем своем намерении - потешиться над своими сверстниками,
молодыми сельскими парнями. Вот он и пошел к селению. Дорогою попадались ему
крестьяне, ехавшие в поле на работу; каждый из них, завидя издали смелого,
необыкновенной величины волка, никак не подозревал, чтоб это был простак
Артем; все думали, что то был точно оборотень,- только отец его, старый
колдун Ермолай. Оттого каждый крестился, закрывал себе глаза руками и
говорил: чур меня! чур меня! Это еще и больше веселило простодушного Артема,
еще больше поджигало его идти в селение; никогда, никто его столько не
боялся, как теперь: какая радость! Да то ли еще будет в селении? как все
всполошатся, крикнут: "Волк!" - станут его травить собаками, уськать,
тюкать, соберутся на него с копьями и рогатинами, а он и ухом не будет
вести: его ни дубина, ни железо, ни пуля не возьмет и собаки боятся... То-то
потеха!
И в самом деле, все селение поднялось на серого забияку, Сперва
встречные бежали от него, крестьянки поскорее заперли овец и коз своих в
хлева, а сами запрятались в подушки: все знали, что то был не простой волк.
Скоро, однако ж, нашлись удальцы, крикнули по селению, что один конец должен
быть с старым колдуном, и повалили толпою: кто с дубиной, кто с топором, кто
с засовом - обступили волка и давай нападать на него. Сначала он храбрился,
бросался то на того, то на другого, щетинился, скалил зубы и щелкал ими; но
наконец робость его одолела: он знал, что, в силу заговора, его не убьют и
даже не наколотят ему боков; но могут ощипать на нем шерсть, оборвать хвост,
и тогда - как он явится к строгому своему отцу в разодранном балахоне и с
оторванными полами? Беда!
Правда, не нашлось еще смельчака, который бы вышел с ним переведаться:
все уськали, кричали только издали, а ни один не подавался вперед. Собак же
и вовсе не могли скликать; они разбрелись по конурам и носов не выказывали.
Зато люди все стояли в кругу и прорваться сквозь них никак нельзя было. Еще
новое горе бедному нашему оборотню: он ничего не ел от самого вечера и
желудок его громко жаловался на пустоту. Как быть? и кто поручится, что отец
его уже не в селении и не узнает о его проказах? Ахти! вот до чего доводит
безрассудство! он и забыл посмотреть, каким образом отец его получит свой
человеческий вид! Ну, придется горюну Артему умереть с голоду или исчахнуть
с тоски-кручины в волчьей коже... Он задрожал всеми четырьмя ногами, упал,
свернулся в комок и уключил голову промеж передних лап.
Крестьяне рассуждали, что им делать с оборотнем: зарыть ли его живого в
яму или связать и представить в волостное правление? В это время слух о
трусости оборотня разнесся уже по селению, и женщины отважились показаться
на улице. Одна девушка пришла даже к кругу, составленному крестьянами
около мнимого волка: эта смелая девушка была Акулина Тимофевна. Она тотчас
смекнула дело, просила крестьян расступиться, вошла в круг и повела такую
умную речь:
- Добрые люди! не дразните врага, когда он сам, как видно, оставляет
слово на мир. Смертью оборотня вы добра себе немного сделаете, а худа не
оберетесь; в судах же, я слыхала, так водится, что и оборотень с деньгами
оправится почище всякого честного бедняка. Послушайтесь меня: разойдитесь с
богом по домам, а этого оборотня я поведу к себе и ручаюсь вам, что вам же
от того будет лучше.
Все крестьяне слушали в оба уха и дивились уму-разуму красной девицы.
Никто из них не придумал умнее того, что она говорила: они послушались ее
речей и расступились в разные стороны. Тут она выплела из косы своей цветную
ленту и подошла к оборотню, который в это время потянулся и сам вытянул шею,
как будто бы знал, что затевала девушка.
Акулина Тимофевна обвязала ему ленту вокруг шеи и повела его к себе в
дом. По простоте и робости оборотня она тотчас отгадала, кто он таков. Введя
его в пустую клеть, она накормила его, чем могла, и постлала ему в углу
свежей соломы; потом начала его журить за безрассудную его неосторожность.
Бедный Артем жалким и вместе смешным образом сморщил волчье свое рыло, слезы
капали из мутно-красных его глаз, и он, верно бы, заревел как малый ребенок,
если бы не побоялся завыть по-волчьи и снова взбудоражить всю деревню.
Девушка заперла его замком в клети и оставила его отдыхать и горевать на
свободе.
Вечером Акулина Тимофевна пошла к старику Ермолаю, кинулась ему в
ноги, рассказала ему, что сама знала, и сняла всю вину на себя. Старый
колдун уже знал обо всем, сердился на Артема и твердил: "Ништо ему, пусть-ка
погуляет в волчьей коже!" Но просьбы и слезы печальной красавицы были так
убедительны и красноречивы, что старик и сам почти от них растаял. Он
заткнул за пояс известный уже нам ножик с медным черенком, взял жестяной
фонарик под полу и пошел с девушкой. Вошедши в клеть, прежде всего порядком
выдрал уши мнимому волку, который в это время делал такие кривлянья, каких
ни зверю, ни человеку не удавалось никогда делать, и выл так звонко и
пронзительно, что чуть не оглушил и старика, и девушку, и всю деревню. Вслед
за сим наказанием колдун обошел трижды около оборотня и что-то шептал себе
под нос; потом растянул его на все четыре лапы и колдовским своим ножиком
прорезал у него кожу накрест, от затылка до хвоста и впоперек спины.
Распоротый балахон упал на солому, и в тот же миг Артем вскочил на ноги, с
открытым своим ртом, простодушным взглядом и очень, очень красными ушами.
Отряхнувшись и потершись плечами о стену, он со всех ног повалился на землю
перед нареченным своим отцом и, всхлипывая, кричал жалким голосом: "Виноват,
батюшка! прости". Старик отечески потазал его снова, пожурил - да и простил.
Акулина Тимофевна очень полюбилась старому Ермолаю: он заметил в ней
природный ум и расчел в мыслях, что лучше всего дать такую умную жену его
приемышу, который, после его смерти, живучи с нею, по крайней мере не
растратит того, что старому сребролюбцу досталось такою дорогою ценою - то
есть накопленных им за грехи свои червончиков и рублевичков.
Короче: дня через три вся деревня пировала на свадьбе Артема
Ермолаевича с Акулиной Тимофевной; и хотя все знали, что старик Ермолай злой
колдун, но от пьяной его браги и сладкого меду немногие отказывались. Скоро
после того Ермолай продал свою избу и поле и перешел вместе с молодыми,
названым сыном и невесткою, в какую-то дальнюю деревню, где дотоле и слыхом
про него не слыхали. Сказывают, что он провел остальные годы своей жизни
честно и смирно, делал добро и помогал бедным, зато умер тихо и похоронен
как добрый на кладбище с прочею усопшею братией. Сказывают также, что Артем,
пожив несколько лет с умною и сметливою женою, сделался вполовину меньше
прежнего прост и даже в степенных летах был выбран в сельские старосты.
Каково он судил-рядил, не знаю; а только в деревне все в один голос трубили,
что Акулина Тимофевна была челышко изо всех умных баб.
Эпилог
Многие той веры, что после всякой сказки, басни или побасенки должно
непременно следовать нравоучение; что всякое повествование должно иметь
нравственную цель и что все печатное должно служить для общества самым
спасительным антидотом от пороков. Как вы думаете об этом, любезные .мои
читатели, и какое нравоучение присудите мне прибрать к этой истинной или, по
крайней мере, очень правдоподобной повести? Что до меня касается - я ничего
не умел к ней придумать, кроме следующего наставления, что тот, у кого нет
волчьей повадки, не должен наряжаться волком. Нравоучение близкое и ясное, и
кажется - если, впрочем, самолюбие меня не обманывает,- оно ничем не хуже
того, которое покойник Ломоносов, вечно-лирической памяти, прибрал к своей
басне "Волк пастух":
Я басню всю коротким толком
Хочу вам, господа, сказать
Кто в свете сем родился волком,
Тому лисицей не бывать

Орест Михайлович Сомов (1793-1833)
Бродящий огонь


Скачет, летит богатырь к Киеву. На богатыре доспехи вороненые, и
булатный меч его, висящий на серебряной цепи, тяжело бьет по ребрам коня
борзого, богатырева товарища верного. Не с пышного пира княжеского
возвращается витязь: возвращается он с пира кровавого, где острый меч его
начертал глубокими браздами на телах касожских имя Велесилово.
Скачет, летит богатырь к Киеву. Там ждет его невеста верная Милава
прекрасная. Давно уже витязь и дева юная обменялись кольцами; и только война
суровая разлучила на время два сердца, тлевшие пламенем чистым,
предпразднеством пламенников брачных.
Но что за синий перелетный огонек мелькает в туманной мгле зыблющимся
светом? Витязь ограждает себя крестным знамением, думая, что то был дух,
искуситель путников; но огонек не исчезает и далее, далее переносится с
приближением Велесила.
- Если ты дух, то исчезни; если чародей, то яви свою враждебную силу в
борьбе со мною! - воскликнул витязь и бодро пустился вслед за обманчивым
сиянием. Борзый конь, храпя, перескакивает чрез ограду, и витязь мчится по
могилам, и синий огонек перелетает с одной на другую, беспрестанно уносясь
от витязя.
Печально было место, где скакал тогда богатырь: то было селение усопших
- кладбище мирное. Вот синий огонек на одной могиле затеплился постоянным
светом. Витязь туда... то была свежая могила - примятый дерн еще не успел
подняться на ней ковром бархатным. И вдруг синий огонек исчез - и густой
мрак охватил окрестность.
Конь богатыря храпел и, приклонив голову, бил копытом землю. Вещая
тоска впилась в ретивое сердце; витязь молвил: "Не добро ты чуешь, борзый
конь, верный мой товарищ! не к радости ты занываешь, бедное сердце! Видно,
здесь положен предел пути моему; видно здесь похоронены все мои радости".
И сошед с коня, витязь припал к кресту могильному, как будто в нем
только видел все родное в жизни. Конь стоял по-прежнему с поникшей головою и
бил копытами землю. Долго грустные думы сменялись в душе Велесила; наконец
легкий сон спорхнул на его вежды.
И видит он: из райских сеней, из садов вечнозеленых выглядывает лик
Милавы, сияющий зарею бессмертия. Милава приветливою, неземной улыбкой манит
к себе жениха своего... И вдруг ужасный гром разразившись в воздухе, упал
огненной струею и прервал видение: Конь взвился на дыбы; но витязь сидел
недвижен.
Тихое утро ясно горело после бурной ночи. Люди пришли на кладбище
отдать последний долг одному усопшему собрату. Они нашли Велесила мертвого
на могиле прекрасной Милавы.

Орест Михайлович Сомов (1793-1833)
Киевские ведьмы


Молодой казак Киевского полка Федор Блискавка возвратился на свою
родину из похода против утеснителей Малороссии, ляхов. Храбрый гетмап войска
малороссийского Тарас Трясила после знаменитой Тарасовой ночи, в которую он
разбил высокомерного Конецпольского, выгнал ляхов из многих мест Малороссии,
очистив оные и от коварных подножков польских, жидов-предателей. Много их
пало от руки ожесточенных казаков, которые, добивая их, напевали то же самые
ругательства, каковыми незадолго пред тем жиды оскорбляли православных. Все
было припомянуто: и науш ничество жидов, и услужливость их полякам, и
мытарство их, и содержание на аренде церквей божиих, и продажа непомерною
ценой святых пасох к светлому христову воскресению. Само по себе разумеется,
что имущество сих малодушных иноверцев было пощажено столь же мало, как и
жизнь их. Казаки возвратились в домы свои, обременись богатою добычей,
которую считали весьма законною и которую летописец Малороссии оправдывает в
душе своей, рассудив, сколь неправедно было стяжание выходцев иудейских. Это
было справедливым возмездием за утеснения; и в сем случае казаки, можно
сказать, забирали обратно свою собственность.
Те, которые знали Федора Блискавку как лихого казака, догадывались, что
он пришел домой не с пустыми руками. И в самом деле, при каждой расплате с
шинкаркой или с бандуристами он вытаскивал у себя из кишени целую горсть
дукатов, а польскими злотыми только что не швырял по улицам. При взгляде на
золото разгорались глаза у шинкарей и крамарей ; а при взгляде на казака
разгорались щеки у девиц и молодиц. И было отчего: Федора Блискавку недаром
все звали лихим казаком. Высокий его рост с молодецкою осанкой, статное,
крепкое сложение тела, черные усы, которые он гордо покручивал, его
молодость, красота и завзятость хоть бы кому могли вскружить голову. Мудрено
ли, что молодые киевлянки поглядывали на него с лукавою, приветливою
усмешкой и что каждая из них рада была, когда он заводил с нею речь или
позволял себе какую-нибудь незазорную вольность в обхождении?
Перекупки на Печерске и на Подоле знали его все, от первой до
последней, и с довольными лицами перемигивались между собою, когда, бывало,
он идет по базару. Они ждали этого как ворон крови, потому что Федор
Блискавка из казацкого молодечества расталкивал у них лотки с кнышами,
сластенами либо черешнями и раскатывал на все стороны большие вороха арбузов
и дынь, а после платил за все втрое.
- Что так давно не видать нашего завзятого? - говорила одна из
подольских перекупок своей соседке. - Без него и продажа не в продажу:
сидишь, сидишь, а ни десятой доли в целый день не выручишь того, чем от него
поживишься за один миг.
- До того ли ему! - отвечала соседка, - Видишь, он уви вается около
Катруси Ланцюговны. С нею теперь спознался, так и на базарах не
показывается.
- А чем Ланцюговна ему не невеста? - вмешалась в разговор их третья
перекупка. - Девчина как маков цвет; поглядеть - так волей и неволей
скажешь: красавица! Волосы как смоль, черная бровь, черный глаз, и ростом и
статью взяла; одна усмешка ее с ума сводит всех парубков. Да и мать ее -
женщина не бедная; скупа, правда, старая карга! зато денег у нее столько,
что хоть лопатой греби.
- Все это так, - подхватила первая, - только про старую Ланцюжиху
недобрая слава идет. Все говорят - наше место свято! - будто она ведьма.
- Слыхала и я такие слухи, кумушка, - заметила вторая. - Сосед Панчоха
сам однажды видел своими глазами, как старая Ланцюжиха вылетела из трубы и
отправилась, видно, на шабаш...
- Да мало ли чего можно о ней рассказать! - перебила ее первая. - Вот у
Петра Дзюбенка извела она корову, у Юрчевских отравила собак за то, что одна
из них была ярчук (Ярчук - собака, родившаяся с шестью пальцами и, по мало
российскому поверью, имеющая природный дар узнавать ведьм во духу, даже
кусать их. и узнавала ведьму по духу. А с Ничипором Проталием, поссорившись
за огород, сделала то, что не приведи бог и слышать.
- Что, что такое? - вскричали с любопытством две другие
перекупки.
- Ну, да уж что будет, то будет, а к слову пришлось рассказать. Старая
Ланцюжиха испортила Ничипорову дочку так, что хоть брось. Теперь бедная
Докийка то мяучит кошкой и царапается на стену, то лает собакой и кажет
зубы, то стрекочет сорокой и прыгает на одной ножке...
- Полно вам щебетать, пустомели! - перервала их разговор одна старая
перекупка с недобрым видом, поглядывая на всех такими глазами, с какими злая
собака рычит на прохожих. - Толковали бы вы про себя, а не про других, -
продолжала она отрывисто и сердито. - У вас все пожилые женщины с достатком
- ведьмы; а на свои хвосты так вы не оглянетесь.
Все перекупки невольно вскрикнули при последних словах старухи, но
мигом унялись, ибо не смели с нею ссориться: про нее тоже шла тишком молва,
что и она принадлежала к кагалу киевских ведьм.
Нашлись, однако же, добрые люди, которые хотели предо стеречь Федора
Блискавку от женитьбы на Катрусе Ланцюговне; но молодой казак смеялся им в
глаза, отнюдь не думая отстать от Катруси. Да как было и верить чужим
наговорам? Милая девушка смотрела на него так невинно, так добросердечно,
улыбалась ему так умильно, что хотя бы целый Киев собрался на площади у Льва
и присягнул в том, что мать ее точно ведьма, - и тогда бы Федор не поверил
этому.
Он ввел молодую хозяйку в свой дом. Старая Ланцюжиха осталась в своей
хате одна и отказалась от приглашения своего зятя перейти к нему на житье,
дав ему такой ответ, что ей, по старым ее привычкам, нельзя было б ужиться с
молодыми людьми. Федор Блискавка не мог нарадоваться, глядя на милую жену
свою, не мог нахвалиться ею. И жаркие ласки, и пламенные поцелуи, и
угодливость ее мужу своему, и досужество в домашнем быту - все было по
сердцу нашему казаку. Странно казалось ему только то, что жена его среди
самых сладостных излияний супружеской нежности вдруг иногда становилась
грустна, тяжело вздыхала и даже слезы навертывались у ней на глазах; иногда
же он подмечал такие взоры больших, черных ее глаз, что у него невольно
холод пробегал по жилам. Особливо замечал он это под исход месяца. Тогда
жена его делалась мрачною, отвечала ему коротко а неохотно, и, казалось,
какая-то тоска грызла ее за сердце. В это время все было не по ней: и ласки
мужа, и приветы друзей его, и хозяйственные заботы; как будто божий мир
становился ей тесен, как будто она рвалась куда-то, но с отвращением, с
крайним насилием самой себе и словно по некоторому непреодолимому влечению.
Порой заметно было, что она хотела в чем-то открыться мужу; но всякой раз
тяжкая тайна залегала у пей в груди, теснила ее - и только смертная
бледность, потоки слез и трепет всего ее тела открывали мужу ее, что тут
было нечто непросто: более никакого признания не мог он от нее добиться.
Катруся, вдруг овладев собою, оживлялась, начинала смеяться, играть как дитя
и ласкать своего мужа больше прежнего; потом уверяла его, что это был
болезненный припадок от порчи, брошенной на нее с малолетства дурным глазом
какой-то злой старухи, но что это не бывает продолжительно. Федор верил ей,
потому что любил жену свою и сверх того видал примеры подобной порчи или
болезни.
Однако под исход месяца, с наступлением ночи всегда замечал он в жене
своей необыкновенное беспокойство. Она, видимо, начинала чего-то бояться,
поминутно вздрагивала и бледнела час от часу более. Хотел он дознаться
причины тому, но это было сверх сил его: всякой раз, когда он с ве чера
подмечал в Катрусе какое-то душевное волнение, какую- то скрытую тревогу, -
неразгадаемый, глубокий сон одолевал его, лишь только он припадал головою к
подушкам. Сам ли он догадался, или добрые люди надоумили, только однажды в
такую ночь под исход месяца Федор, ложась в постелю, начал шарить рукой у
себя под подушкой и нашел узелок каких-то трав. Едва он дотронулся до них
рукою, вдруг почувствовал, что рука стала тяжелеть и кровь утихать в ней
мало-помалу, как будто засыпая. Жена его на тот раз была занята
хозяйственными хлопотами и не примечала за ним. Федор мигом отдернул
форточку у окна и выбросил узелок. Дворная собака, лежавшая на приспе
вероятно, думала, что бросили ей кость или другую поживу; она встала,
отряхнулась, с одного скачка очутилась над узелком и начала его обнюхивать;
но только что понюхала, как зашаталась, упала и заснула крепким сном. "Эге!
так вот от чего и я спал, дорогая моя женушка!" - подумал Федор. Сомнения
его отчасти подтвердились; но чтобы совершенно убедиться в ужасной тайне и
не навести подозрения жене своей, он притворился спящим и храпел так, как
будто бы трое суток провел без сна. Катруся, возвратясь из клети, куда она
выносила остатки ужина, подошла к своему мужу, положила руку на его грудь,
поглядела ему в лицо и, тяжело вздохнув, отошла к печи. Федор Блискавка, не
переставая храпеть изо всей силы, открыл до половины глаза и следил ими за
своей женою. Он видел, как она развела в печи огонь, как поставила на уголья
горшок с водою, как начала в него бросать какие-то снадобья, приговаривая
вполголоса странные, дикие для слуха слова. Внимание Федора увеличивалось с
каждою минутой: страх, гнев и любопытство боролись в нем; наконец последнее
взяло верх. Притворяясь по-прежнему спящим, он высматривал, что будет далее.
Когда в горшке вода закипела белым ключом, то над ним как будто
прошумела буря, как будто застучал крупный дождь, как будто прогремел
сильный гром; наконец, раздалось из него писклявым и резким голосом, похожим
на визг железа, чертящего по точилу, трижды слово: "Лети, лети, лети!" Тут
Катруся поспешно натерлась какой-то мазью и улетела в трубу.
Дрожь проняла бедного казака, так что зуб на зуб не попадал. Теперь уже
нет больше сомнения: жена его ведьма; он сам видел, как она снаряжалась, как
отправилась на шабаш. На что решиться? В тогдашнем волнении чувств и тревоге
душевной он ничего не мог придумать, даже не до ставало у него ни на что
смелости; лучше отложить до следу ющего раза, чтоб иметь время все обдумать,
ко всему при готовиться и запастись отвагой. Так он и решился. Однако же
бессонница сто мучила, страх прогонял дремоту; ему все чудились какие-то
отвратительные пугалища. Он ворочался на постеле, потом встал и ходил по
хате; напрасно! сон бежал от него, в хате ему было душно. Он вышел на чистый
воздух; тихая, прохладная ночь немного освежила его; месяц последним,
бледным светом своим как будто прощался с землею до нового возрождения. При
его чуть брезжущем свете Федор увидел спавшую собаку и подле ней
заколдованный узелок. Чтоб избавиться от тяжкой бессонницы и скрыть от жены
своей, что он проник в ее тайну, Федор поднял узелок двумя щепками; и вмиг
собака встрепенулась, вскочила, потрясла головой и начала ласкаться к своему
хозяину. Не теряя времени, молодой казак возвратился в хату, положил узелок
под изголовье, прилег на него и заснул как убитый.
Когда он открыл глаза, то увидел, что Катруся лежала подле него. На
лице ее не было заметно даже и следов вче рашнего исступления, ни в глазах
ее той неистовой дикости, с которою она делала заклинания свои. Какая-то
томная нега, какая-то тихая радость отражались в ее взорах и улыбке. Никогда
еще не расточала она столько страстных поцелуев, столько детских ласк своему
мужу, как в это утро. Словом: она была молодая, милая и любящая женщина,
творение бесхитростное и младенчески-резвое, но отнюдь не та страшная
чародейка, которую муж ее видел ночью. И казалось, это не было и не могло
быть в ней притворством: она дышала только для любви, видела все счастие
жизни только в милом друге своем. Уже казак начал колебаться мыслями:
вправду ли случилось то, чему он был свидетелем? не сон ля такой привиделся
ему ночью? не злой ли дух смущал его страшными грезами, чтобы отвратить его
сердце от жены любимой?
Прошел и еще месяц. Катруся во все это время по-прежнему была домовитою
хозяйкою, милою, веселою молодицей, ласковою, услужливою женой. Однако же
Федор Блискавка обдумывал втайне, что должно ему было делать, и наконец
надумался. Под исход месяца стал он прилежнее наблюдать за своей женою и
заметил в ней те же самые признаки: и слезы, и тяжкие вздохи, и тайную
тоску, и отвращение от всего, даже от ласк ее мужа, и порою дикий,
неподвижный взор. Еще с вечера Федор объявил, что ему было душно в хате, и
отворил оконце; когда же ложился в постелю, то, запустив руку под изголовье,
выхватил узелок и выбросил его на двор с такою же быстротою, с какою
обыкновенно отбрасывал он горящий уголь, когда доставал его из печи, чтоб
закурить трубку. Все это было исполнено мигом, так, что Катруся никак не
могла сего заметить. Радуясь успеху, казак притворился спящим и захрапел,
как и в первый раз. Жена таким же образом подошла к постели и поглядела ему
в лицо, положила руку на его грудь, наклонилась, поцеловала мужа своего, и
он почувствовал, что горячая слеза упала ему на щеку. Потом, с тяжким
вздохом, и отирая себе глаза рукавом тонкой сорочки, она принялась за
богоотступное свое дело. Внимание казака, подкрепляемое твердою его
решимостью и отвагой, на сей раз удвоилось. Он присматривался, где и какие
снадобья брала жена его., вслушивался в чудные слова и затвердил их. Уже
ничто не было ему страшно: ни пламенное, неистовое лицо и сверкающие глаза
жены, ни рев бури, ни гром, ни резкий, отвратительный голос из горшка. И
едва молодая ведьма исчезла в трубу, муж ее вскочил с постели, подбросил
новых дров на потухавшие уголья, налил свежей воды в горшок и поставил его
на огонь. Потом отыскал небольшой ларец, спрятанный под лавкою в подполье и
закладенный каменьями раскрыл его - и остолбенел от ужаса и омерзения. Там
была человеческие кости и волосы, сушеные нетопыри и жабы, скидки змеиной
кожи, волчьи зубы, чертовы пальцы, осиновые уголья, кости черной кошки,
множество разных невиданных раковин, сушеных трав и кореньев и... всего
нельзя припомнить. Победив свое отвращение, Федор схватил полную горсть сих
колдовских припасов и бросил их в котел, приговаривая те слова, которые
перенял у жены своей. Но когда котел начал кипеть, то Федор почувствовал,
что лицо его кривлялось и подергивалось, как от судороги, глаза искосились,
волосы поднялись дыбом, в груди как будто кто стучал молотком, и все кости
его хрупали в суставах. После сего он пришел в какое-то исступление ума,
ощутил в себе непомерную отвагу, нечто похожее на крайнюю степень опьянения;
в глазах его попеременно мелькали яркие искры, светлые полосы, какие-то
дивные, уродливые призраки; над ним и буря злилась, и дождь шумел, и гром
гремел - но он уже ничего не боялся. И когда услышал зычный, резкий голос из
горшка и слово: "Лети, лети, лети!", то, не владея собою от бешенства,
торопливо схватил коробочку с мазью, натер себе руки, ноги, лицо и грудь...
и вмиг какая-то невидимая сила схватила его и бросила в трубу. Это быстрое
движение заняло у него дух и отбило память. Когда же он очувствовался, то
увидел себя под открытым небом, на Лысой горе, за Киевом...
Что там увидел наш удалой казак, того, верно, кроме его ни одному
православному христианину не доводилось видеть; да и не приведи бог! И
страх, и смех пронимали его попеременно: так ужасно, так уродливо было
сборище на Лысой горе! По счастью, неподалеку от Федора Блискавки стоял
огромный костер осиновых дров: он припал за этот костер и оттуда выглядывал,
как мышь из норки своей выглядывает в хату, которая наполнена людьми и
кошками.
На самой верхушке горы было гладкое место, черное как уголь и голое как
безволосая голова старого деда. От этого и гора прозвана была Лысою. Посреди
площадки стояли под мостки о семи ступенях, покрытые черным сукном. На них
сидел пребольшой медведь с двойною обезьяньего мордой, коз лиными рогами,
змеиным хвостом, ежовою щетиной по всему телу, с руками остова и кошачьими
когтями на пальцах. Вокруг него, поодаль от площадки кипел целый базар
ведьм, колдунов, упырей, оборотней, леших, водяных, домовых и всяких чуд
невиданных и неслыханных. Там великан жид сидел на корточках перед цымбалами
величиною с барку, на которых струны были не тоньше каната; жид колотил по
ним большими граблями, потряхивая остроконечною своей бородою, хлопая
глазами и кривляя свою рожу, и без того очень гадкую. Инде целая ватага
чертенят, один другого гнуснее и неуклюжее, стучала в котлы, барабанила в
бочонки, била в железные тарелки и горланила во весь рот. Тут вереница
старых, сморщенных как гриб ведьм водила журавля, приплясывая, стуча гоцки
сухими своими ногами, так что звон от костей раздавался кругом, и припевая
таким голосом, что хоть уши зажми. Далее долговязые лешие пус кались
вприсядку с карликами домовыми. В ином месте без зубые, дряхлые ведьмы
верхом на метлах, лопатах и ухватах чинно и важно, как знатные паньи,
танцевали польской с седыми, безобразными колдунами, из которых иной от
старости гнулся в дугу, у другого нос перегибался через губы и цеплялся за
подбородок, у третьего по краям рта торчали остальные два клыка, у
четвертого на лбу столько было морщин, сколько волн ходит по Днепру в бурную
погоду. Молодые ведьмы с безумным, неистовым смехом и взвизгиваньем, как
пьяные бабы на веселье, плясали горлицу и метелицу с косматыми водяными, у
которых образины на два пальца покрыты были тиной; резвые, шаловливые
русалки носились в дудочке с упырями, на которых и посмотреть было страшно.
Крик, гам, топот, возня, пронзительный скрып и свисты адских гудков и
сопелок, пенье и визг чертенят и ведьм - все это было буйно, дико, бешено; и
со всем тем видно было, что сия страшная сволочь от души веселилась.
Федор Блискавка из своей засады смотрел на это, и жутко ему было, так
что холод сжимал всю внутренность. Невдалеке от себя увидел он и тещу свою,
Ланцюжиху, с одним заднепровским пасечником, о котором всегда шла недобрая
молва, и старую Одарку Швойду, торговавшую бубликами на Подольском базаре, с
девяностолетним крамарем Артюхом Холозием, которого все почитали чуть не за
святого: так этот окаянный ханжа умел прикидываться набожным и смиренником;
и нищую калеку Мотрю, побиравшуюся по улицам киевским, где люди добрые
принимали ее за юродивую и прозвали Дзыгой; а здесь она шла рука об руку с
богатым скрягою, паном Крупкою, которого незадолго перед тем казаки выжили
из Киева и которого сами земляки его, ляхи, ненавидели за лихоимство. И мало
ли кого там видел Федор Бяискавка из своих знакомых, даже таких людей, о
которых прежде бы никак не поверил, что они служат нечистому, хоть бы отец
родной уверял его в том под присягой. Вся эта шайка пожилых ведьм и колдунов
пускалась в плясовую так задорно, что пыль вилась столбом и что самым
завзятым казакам и самым лихим молодицам было бы на зависть. Немного в
стороне оттуда увидел Федор и свею жену. Катрусия отхватывала казачка с
плечистым и круторогим лешим, который скалил зубы и подмигивал ей, а она
усмехалась и вилась перед ним, как юла. Федор, в гневе и ревности, хотел бы
броситься на нее и на рогатого плясуна и порядком потузить обоих, но,
подумав, удержался и сделал умно. Где бы ему было сладить с целым чертовским
кагалом, который, верно, напал бы на него, и тогда поминай как звали.
Вдруг раздался как внезапный порыв бура густой, сиповатый рев черного
медведя, сидевшего на подмостках, - и покрыл собою все: и звон гудков и
цымбалов, и свист волынок и сопелок, и гарканье, хохот и говор веселившейся
толпы. Все утихло: каждый из плясунов, подняв в эту минуту одну ногу, как
будто прирос на другой к своему месту; те из них, которые подпрыгнули вверх,
так и остались на воздухе; отворенные рты не успели сомкнуться, поднятые в
пляске руки и вздернутые вверх плеча и головы не успели опуститься; грабли
жида на цымбалах и смычки чертенят на гудках словно окаменели у струн.
Черный медведь протянул костяную руку - и мигом все запели:
Высоки скоки
В сороки,
Низки поклоны
В вороны,
- подскокнули снова вверх и повалились на землю, головами к тому месту,
где сидел медведь. "Ах ты, проклятое племя! - шептал про себя Федор
Блискавка, - Оно же еще смеет и кощунствовать над обрядами православных и
напевать честные весельные песни на своем мерзкостном шабаше перед этим
уродом, в насмешку над добрыми людьми! Чтоб вы все провалились в тартарары,
да и женушка моя с вами; чтоб вам всем по горячей пепельной головне в
глотку: тогда бы небось позабыли вы горланить и запели бы иную песню,
чертова челядь!"
Черный медведь долго принюхивался во все стороны и наконец проревел,
как из бочки: "Здесь есть чужой дух!" В минуту все всполошилось: нечистые
духи, ведьмы, колдуны, упыри, русалки - все бросились искать с зверскими,
кро вавыми глазами, с пеною бешенства на губах. И Катруся - Катруся была из
первых! Сердце замерло у Федора, холод пронимал его до костей. "Теперь-то, -
думал казак, - настал мой смертный час!" Прижавшись вплоть к земле за
дровами, он, ни жив ни мертв, выглядывал исподлобья. Вдруг видит: Катруся
первая подбежала к тому месту, заглянула за кос тер, злобно сверкнула на
мужа своим огненным взором, скрыпнула зубами... но в тот же миг сорвала с
себя намитку, накинула на Федора, сунула под него лопату, провела пальцем
черту по воздуху на Киев - и, прежде чем Федор опомнился, он уже лежал в
своей хате на постеле.
Когда чувства его поуспокоились, он сел на постелю, как человек, едва
выздоравливающий от горячки, в которой гре зились ему страшные мечты. Скоро
мысли его приняли течение более правильное: он припоминал себе и страхи, и
смешное, отвратительное гаерство прошлой ночи, и жену свою, с ее любовью, с
ее нежными ласками, с ее заботливостью о нем и о доме, с ее детскою
игривостью... "И все это было только притворство! - думал он. - Все это
нашептывала ей нечистая сила, чтобы лучше меня обмануть". То вдруг
представлялась ему жена в минуту чародейских обрядов, то опять сверкала на
него огненным взором и скрежетала зубами, как на Лысой горе... В
задумчивости он и не приметил, что жена стояла подле него. Федор, взглянув
на нее, вздрогнул, словно босою ногою наступил на змею. Катруся была бледна
и томна, губы се помертвели, глаза покраснели от слез, которые ручьями текли
по ее лицу.
- Федор! - сказала она печально. - Зачем ты подсматри вал, что я
делала? зачем, не спросись меня, пускался на Лы сую гору? зачем не хотел
довериться жене своей?.. Бог с то бою! ты сам растоптал наше счастие!..
- Прочь от меня, змея, злодейка, ведьма богомерзкая! - отвечал Федор с
негодованием и отвращением. - Ты опять хочешь меня обойти бесовскою
лестью?.. Так нет, не надейся!
- Послушай, Федор, - подхватила она, обвив его руками вокруг тела,
припав головою к нему на грудь и умильно смотря ему в глаза. - Послушай! Не
я виновата, мать моя всему виною: она неволей отвела меня на шабаш, неволей
обрекла в ведьмы и вымучила из меня страшную клятву... Мне было тогда еще
четырнадцать лет. И тогда я нехотя летала на шабаш, боясь матери: ведьмы и
все их проклятые обряды и все их проклятые повадки были мне как острый нож,
а от одной мысли про шабаш мутило у меня на душе. Суди же, каковы они были
для меня, когда ты стал моим мужем - ты, кого люблю я, как душу, как свое
спасенье на , том свете... Не раз хотела я отшатнуться от шабаша, не бывать
на нем; только под исход месяца, чем больше я о том думала, тем больше меня
мучила тоска несказанная. Ты сам знаешь, каково мне тогда бывало... Не
приведи бог и татарину того вытерпеть!.. И сколько я ни силилась одолеть
тоску-злодейку, сколько ни отмаливалась - ничто не помогало! Все мне и днем,
и ночью кто-то надувал в уши про шабаш, все мне так и мерещилось, чтоб быть
там. А наступал срочный день - какая-то невидимая сила так и тянула меня
туда назло моей воле. Когда же я прилетала па Лысую гору, там меня словно
дурь охватывала: буйно бросалась я в толпу ведьм, колдунов и всей бесовщины,
сама себя не помнила, что делала, и не могла не делать того, что другие...
Как бога с небес, ждала я страстной недели: тогда кинулась бы я в ноги
чернецам божьим и упросила бы их, чтобы заперли меня на все последние три
дня в Пещерах, до самой воскресной заутрени, и отмолили бы от меня бесовское
наваждение... Теперь это поздно! Ты, милый муж мой, сокол мой ясный! ты сам
погубил и меня, и себя и навеки затворил от меня двери райские...
- Так живи же с своими родичами, лешими да русалками, коли запал тебе
след туда, где веселятся души христианские!.. Сгинь отсюда! оставь меня...
- Не властна я тебя оставить! - перервала его Катруся, сжав его еще
крепче в объятиях и, так сказать, приросши к нему. - Я тебе сказала, что на
мне лежит страшная клятва... В силу этой клятвы кто бы ни был из близких
нам: муж ли, брат ли, отец ли... кто бы ни был тот, кто подсмотрит наши
обряды, - но мы должны... ох! тяжело сказать!.. должны высосать до капли
кровь его...
- Пей же мою кровь!.. Мне тошно жить на свете! Что мне в жизни?.. Одна
мне приглянулась, стала моей женою; любил я ее пуще красного дня, пуще
радости, и та обманула меня и чуть не породнила с бесовщиной... Все мне
постыло на этом свете... Пей же, соси мою кровь!
- И мне не жить после тебя на свете! Увидит то душа твоя. Грустно мне,
тяжко мне, что злая доля развела нас и здесь, и там...
Катруся зарыдала и упала в ноги мужу.
- Об одном только прошу тебя, - продолжала она, - погляди на меня
умильно, дай на себя насмотреться, поцелуй меня впоследние и прижми к своему
сердцу, как прижимал тогда, когда любил меня!
Добрый Федор был тронут слезными просьбами жены своей. Он ласково
взглянул на нее, обнял ее, и уста их слиплись в один долгий, жаркий
поцелуй... В ту же минуту она рукою искала его сердца по биению.. Вдруг
какая-то острая, огненная искра проникла в сердце Федора; он почувствовал и
боль, и приятное томление. Катруся припала к его сердцу, прильнула к нему
губами; и между тем, как Федор истаивал в неге какого-то роскошного
усыпления, Катруся, ласкаясь, спросила у него: "Сладко ли так засыпать?"
- Сладко!.. - отвечал он чуть слышным лепетом - и уснул навеки.
Тело казака похоронено было с честью усердными его товарищами. Ни жены,
ни тещи его никто не видел на по гребении; но в следующую ночь жители Киева
сбежались на пожар: хата Федора Блискавки сгорела дотла. Тогда же видно было
другое зарево от Лысой горы, и смельчаки, отважившиеся на другой день
посмотреть вблизи, уверяли, что на горе уже не было огромного костра
осиновых дров, а на месте его лежала только груда пеплу, и зловонный, серный
дым стлался по окружности. Носилась молва, будто бы ведьмы сожгли на этом
костре молодую свою сестру, Катрусю, за то, что она отступилась от кагала и
хотела, принеся христианское покаяние, пойти в монастырь; и что будто бы
мать ее, старая Ланцюжиха, первая подожгла костер. Как бы то ни было, только
ни Катруси, ни Ланцюжихи не стало в Киеве. О последней говорили, что она
оборотилась в волчицу и бегала за Днепром по бору.
Теперь Лысая гора есть только песчаный холм, от подошвы поросший
кустарником. Видно, ведьмы ее покинули, и от того она просветлела.

Николай Васильевич Гоголь
Заколдованное место

Быль, рассказанная дьячком ***ской церкви

Ей-богу, уже надоело рассказывать! Да что вы думаете? Право, скучно:
рассказывай, да и рассказывай, и отвязаться нельзя! Ну, извольте, я
расскажу, только, ей-ей, в последний раз. Да, вот вы говорили насчет то-
го, что человек может совладать, как говорят, с нечистым духом. Оно ко-
нечно, то есть, если хорошенько подумать, бывают на свете всякие слу-
чаи... Однако ж не говорите этого. Захочет обморочить дьявольская сила,
то обморочит; ей-богу, обморочит! Вот извольте видеть: нас всех у отца
было четверо. Я тогда был еще дурень. Всего мне было лет одиннадцать;
так нет же, не одиннадцать: я помню как теперь, когда раз побежал было
на четвереньках и стал лаять по-собачьи, батько закричал на меня, пока-
чав головою: "Эй, Фома, Фома! тебя женить пора, а ты дуреешь, как моло-
дой лошак!" Дед был еще тогда жив и на ноги - пусть ему легко ткнется на
том свете - довольно крепок. Бывало, вздумает...
Да что ж эдак рассказывать? Один выгребает из печки целый час уголь
для своей трубки, другой зачем-то побежал за комору. Что, в самом де-
ле!.. Добро бы поневоле, а то ведь сами же напросились. Слушать так слу-
шать!
Батько еще в начале весны повез в Крым на продажу табак. Не помню
только, два или три воза снарядил он. Табак был тогда в цене. С собою
взял он трехгодового брата - приучать заранее чумаковать. Нас осталось:
дед, мать, я, да брат, да еще брат. Дед засеял баштан на самой дороге и
перешел жить в курень; взял и нас с собою гонять воробьев и сорок с баш-
тану. Нам это было нельзя сказать чтобы худо. Бывало, наешься в день
столько огурцов, дынь, репы, цибули, гороху, что в животе, ей-богу, как
будто петухи кричат. Ну, оно притом же и прибыльно. Проезжие толкутся по
дороге, всякому захочется полакомиться арбузом или дынею. Да из окрест-
ных хуторов, бывало, нанесут на обмен кур, яиц, индеек. Житье было хоро-
шее.
Но деду более всего любо было то, что чумаков каждый день возов
пятьдесят проедет. Народ, знаете, бывалый: пойдет рассказывать - только
уши развешивай! А деду это все равно что голодному галушки. Иной раз,
бывало, случится встреча с старыми знакомыми, - деда всякий уже знал, -
можете посудить сами, что бывает, когда соберется старье: тара, тара,
тогда-то да тогда-то, такое-то да такое-то было... ну, и разольются!
вспомянут бог знает когдашнее.
Раз, - ну вот, право, как будто теперь случилось, - солнце стало уже
садиться; дед ходил по баштану и снимал с кавунов листья, которыми прик-
рывал их днем, чтоб не попеклись на солнце
- Смотри, Остап! - говорю я брату, - вон чумаки едут!
- Где чумаки? - сказал дед, положивши значок на большой дыне; чтобы
на случай не съели хлопцы.
По дороге тянулось точно возов шесть. Впереди шел чумак уже с сизыми
усами. Не дошедши шагов - как бы вам сказать - на десять, он остановил-
ся.
- Здорово, Максим! Вот привел бог где увидеться!
Дед прищурил глаза:
- А! здорово, здорово! откуда бог несет? И Болячка здесь? здорово,
здорово, брат! Что за дьявол! да тут все: и Крутотрыщенко! и Печерыця и
Ковелек! и Стецько! здорово! А, га, га! го, го!.. - И пошли целоваться.
Волов распрягли и пустили пастись на траву. Возы оставили на дороге;
а сами сели все в кружок впереди куреня и закурили люльки. Но куда уже
тут до люлек? за россказнями да за раздобарами вряд ли и по одной доста-
лось. После полдника стал дед потчевать гостей дынями. Вот каждый, взяв-
ши по дыне, обчистил ее чистенько ножиком (калачи все были тертые, мыка-
ли немало, знали уже, как едят в свете; пожалуй, и за панский стол хоть
сейчас готовы сесть), обчистивши хорошенько, проткнул каждый пальцем ды-
рочку, выпил из нее кисель, стал резать по кусочкам и класть в рот.
- Что же вы, хлопцы, - сказал дед, - рты свои разинули? танцуйте, со-
бачьи дети! Где, Остап, твоя сопилка? А ну-ка козачка! Фома, берись в
боки! ну! вот так! гей, гоп!
Я был тогда малый подвижной. Старость проклятая! теперь уже не пойду
так; вместо всех выкрутасов ноги только спотыкаются. Долго глядел дед на
нас, сидя с чумаками. Я замечаю, что у него ноги не постоят на месте:
так, как будто их что-нибудь дергает.
- Смотри, Фома, - сказал Остап, - если старый хрен не пойдет танце-
вать!
Что ж вы думаете? не успел он сказать - не вытерпел старичина! захо-
телось, знаете, прихвастнуть пред чумаками.
- Вишь, чертовы дети! разве так танцуют? Вот как танцуют! - сказал
он, поднявшись на ноги, протянув руки и ударив каблуками.
Ну, нечего сказать, танцевать-то он танцевал так, хоть бы и с
гетьманшею. Мы посторонились, и пошел хрен вывертывать ногами по всему
гладкому месту, которое было возле грядки с огурцами. Только что дошел,
однако ж до половины и хотел разгуляться и выметнуть ногами на вихорь
какую-то свою штуку, - не подымаются ноги, да и только! Что за пропасть!
Разогнался снова, дошел до середины - не берет! что хочь делай: не бе-
рет, да и не берет! ноги как деревянные стали! "Вишь, дьявольское место!
вишь, сатанинское наваждение! впутается же ирод, враг рода человеческо-
го!"
Ну, как наделать страму перед чумаками? Пустился снова и начал чесать
дробно, мелко, любо глядеть; до середины - нет! не вытанцывается, да и
полно!
- А, шельмовский сатана! чтоб ты подавился гнилою дынею! чтоб еще ма-
леньким издохнул, собачий сын! вот на старость наделал стыда какого!..
И в самом деле сзади кто-то засмеялся. Оглянулся: ни баштану, ни чу-
маков, ничего; назади, впереди, по сторонам - гладкое поле.
- Э! ссс... вот тебе на!
Начал прищуривать глаза - место, кажись, не совсем незнакомое: сбоку
лес, из-за леса торчал какой-то шест и виделся прочь далеко в небе. Что
за пропасть! да это голубятня, что у попа в огороде! С другой стороны
тоже что-то сереет; вгляделся: гумно волостного писаря. Вот куда затащи-
ла нечистая сила! Поколесивши кругом, наткнулся он на дорожку. Месяца не
было; белое пятно мелькало вместо него сквозь тучу. "Быть завтра большо-
му ветру!" - подумал дед. Глядь, в стороне от дорожки на могилке вспых-
нула свечка.
- Вишь! - стал дед и руками подперся в бока, и глядит: свечка потух-
ла; вдали и немного подалее загорелась другая. - Клад! - закричал дед. -
Я ставлю бог знает что, если не клад! - и уже поплевал было в руки, что-
бы копать, да спохватился, что нет при нем ни заступа, ни лопаты. - Эх,
жаль! ну, кто знает, может быть, стоит только поднять дерн, а он тут и
лежит, голубчик! Нечего делать, назначить, по крайней мере, место, чтобы
не позабыть после!
Вот, перетянувши сломленную, видно вихрем, порядочную ветку дерева,
навалил он ее на ту могилку, где горела свечка, и пошел по дорожке. Мо-
лодой дубовый лес стал редеть; мелькнул плетень. "Ну, так! не говорил ли
я, - подумал дед, - что это попова левада? Вот и плетень его! теперь и
версты нет до баштана".
Поздненько, однако ж, пришел он домой и галушек не захотел есть. Раз-
будивши брата Остапа, спросил только, давно ли уехали чумаки, и завер-
нулся в тулуп. И когда тот начал было спрашивать:
- А куда тебя, дед, черти дели сегодня?
- Не спрашивай, - сказал он, завертываясь еще крепче, - не спрашивай,
Остап; не то поседеешь! - И захрапел так, что воробьи, которые забрались
было на баштан, поподымались с перепугу на воздух. Но где уж там ему
спалось! Нечего сказать, хитрая была бестия, дай боже ему царствие не-
бесное! - умел отделаться всегда. Иной раз такую запоет песню, что губы
станешь кусать.
На другой день, чуть только стало смеркаться в поле, дед надел свит-
ку, подпоясался, взял под мышку заступ и лопату, надел на голову шапку,
выпил кухоль сировцу, утер губы полою и пошел прямо к попову огороду.
Вот минул и плетень, и низенький дубовый лес. Промеж деревьев вьется до-
рожка и выходит в поле. Кажись, та самая. Вышел и на поле - место
точь-в-точь вчерашнее: вон и голубятня торчит; но гумна не видно. "Нет,
это не то место. То, стало быть, подалее; нужно, видно, поворотить к
гумну!" Поворотил назад, стал идти другою дорогою - гумно видно, а голу-
бятни нет! Опять поворотил поближе к голубятне - гумно спряталось. В по-
ле, как нарочно, стал накрапывать дождик. Побежал снова к гумну - голу-
бятня пропала; к голубятне - гумно пропало.
- А чтоб ты, проклятый сатана, не дождал детей своих видеть!
А дождь пустился, как будто из ведра.
Вот, скинувши новые сапоги и обернувши в хустку, чтобы не покороби-
лись от дождя, задал он такого бегуна, как будто панский иноходец. Влез
в курень, промокши насквозь, накрылся тулупом и принялся ворчать что-то
сквозь зубы и приголубливать черта такими словами, какие я еще отроду не
слыхивал. Признаюсь, я бы, верно, покраснел, если бы случилось это среди
дня.
На другой день проснулся, смотрю: уже дед ходит по баштану как ни в
чем не бывало и прикрывает лопухом арбузы. За обедом опять старичина
разговорился, стал пугать меньшего брата, что он обменяет его на кур
вместо арбуза; а пообедавши, сделал сам из дерева пищик и начал на нем
играть; и дал нам забавляться дыню, свернувшуюся в три погибели, словно
змею, которую называл он турецкою. Теперь таких дынь я нигде и не виды-
вал. Правда семена ему что-то издалека достались.
Ввечеру, уже повечерявши, дед пошел с заступом прокопать новую грядку
для поздних тыкв. Стал проходить мимо того заколдованного места, не вы-
терпел, чтобы не проворчать сквозь зубы: "Проклятое место!" - взошел на
середину, где не вытанцывалось позавчера, и ударил в сердцах заступом.
Глядь, вокруг него опять то же самое поле: с одной стороны торчит голу-
бятня, а с другой гумно. "Ну, хорошо, что догадался взять с собою зас-
туп. Вон и дорожка! вон и могилка стоит! вон и ветка повалена! вон-вон
горит и свечка! Как бы только не ошибиться".
Потихоньку побежал он, поднявши заступ вверх, как будто бы хотел им
попотчевать кабана, затесавшегося на баштан, и остановился перед могил-
кою. Свечка погасла; на могиле лежал камень, заросший травою. "Этот ка-
мень нужно поднять!" - подумал дед и начал обкапывать сго со всех сто-
рон. Велик проклятый камень! вот, однако ж, упершись крепко ногами в
землю, пихнул он его с могилы. "Гу!" - пошло по долине. "Туда тебе и до-
рога! Теперь живее пойдет дело".
Тут дед остановился, достал рожок, насыпал на кулак табаку и готовил-
ся было поднести к посу, как вдруг над головою его "чихи!" - чихнули
что-то так, что покачнулись деревья и деду забрызгало все лицо.
- Отворотился хоть бы в сторону, когда хочешь чихнуть! - проговорил
дед, протирая глаза. Осмотрелся - никого нет. - Нет, не любит, видно,
черт табаку! - продолжал он, кладя рожок в пазуху и принимаясь за зас-
туп. - Дурень же он, а такого табаку ни деду, ни отцу его не доводилось
нюхать!
Стал копать - земля мягкая, заступ так и уходит. Вот что-то звукнуло.
Выкидавши землю, увидел он котел.
- А, голубчик, вот где ты! - вскрикнул дед, подсовывая под него зас-
туп.
- А, голубчик, вот где ты! - запищал птичий нос, клюнувши котел.
Посторонился дед и выпустил заступ.
- А, голубчик, вот где ты! - заблеяла баранья голова с верхушки дере-
ва.
- А, голубчик, вот где ты! - заревел медведь, высунувши из-за дерева
свое рыло.
Дрожь проняла деда.
- Да тут страшно слово сказать! - проворчал он про себя.
- Тут страшно слово сказать! - пискнул птичий нос.
- Страшно слово сказать! - заблеяла баранья голова.
- Слово сказать! - ревнул медведь.
- Гм... - сказал дед и сам перепугался.
- Гм! - пропищал нос.
- Гм! - проблеял баран.
- Гум! - заревел медведь.
Со страхом оборотился он: боже ты мой, какая ночь! ни звезд, ни меся-
ца; вокруг провалы; под ногами круча без дна; над головою свесилась гора
и вот-вот, кажись, так и хочет оборваться на него! И чудится деду, что
из-за нее мигает какая-то харя: у! у! нос - как мех в кузнице; ноздри -
хоть по ведру воды влей в каждую! губы, ей-богу, как две колоды! красные
очи выкатились наверх, и еще и язык высунула и дразнит!
- Черт с тобою! - сказал дед, бросив котел. - На тебе и клад твой!
Экая мерзостная рожа! - и уже ударился было бежать, да огляделся и стал,
увидевши, что все было по-прежнему. - Это только пугает нечистая сила!
Принялся снова за котел - нет, тяжел! Что делать? Тут же не оставить!
Вот, собравши все силы, ухватился он за него руками.
- Ну, разом, разом! еще, еще! - и вытащил! - Ух! Теперь понюхать та-
баку!
Достал рожок; прежде, однако ж, чем стал насыпать, осмотрелся хоро-
шенько, нет ли кого: кажись, что нет; но вот чудится ему, что пень дере-
ва пыхтит и дуется, показываются уши, наливаются красные глаза; ноздри
раздулись, нос поморщился и вот так и собирается чихнуть. "Нет, не поню-
хаю табаку, - подумал дед, спрятавши рожок, - опять заплюет сатана очи".
Схватил скорее котел и давай бежать, сколько доставало духу; только слы-
шит, что сзади что-то так и чешет прутьями по ногам... "Ай! ай, ай!" -
покрикивал только дед, ударив во всю мочь; и как добежал до попова ого-
рода, тогда только перевел немного дух.
"Куда это зашел дед?" - думали мы, дожидаясь часа три. Уже с хутора
давно пришла мать и принесла горшок горячих галушек. Нет да и нет деда!
Стали опять вечерять сами. После вечера вымыла мать горшок и искала гла-
зами, куда бы вылить помои, потому что вокруг все были гряды; как видит,
идет, прямо к ней навстречу кухва. На небе было-таки темненько. Верно,
кто-нибудь из хлопцев, шаля, спрятался сзади и подталкивает ее.
- Вот кстати, сюда вылить помои! - сказала и вылила горячие помои.
- Ай! - закричало басом.
Глядь - дед. Ну, кто его знает! Ей-богу, думали, что бочка лезет.
Признаюсь, хоть оно и грешно немного, а, право, смешно показалось, когда
седая голова деда вся была окунута в помои и обвешана корками с арбузов
и дыней.
- Вишь, чертова баба! - сказал дед, утирая голову полою, - как опари-
ла! как будто свинью перед рождеством! Ну, хлопцы, будет вам теперь на
бублики! Будете, собачьи дети, ходить в золотых жупанах! Посмотрите-ка,
посмотрите сюда, что я вам принес! - сказал дед и открыл котел.
Что ж бы, вы думали, такое там было? ну, по малой мере, подумавши,
хорошенько, а? золото? Вот то-то, что не золото: сор, дрязг... стыдно
И с той поры заклял дед и нас верить когда-либо черту.
- И не думайте! - говорил он часто нам, - все, что ни скажет враг
господа Христа, все солжет, собачий сын! У него правды и на копейку нет!
И, бывало, чуть только услышит старик, что в ином месте неспокойно:
- А ну-те, ребята, давайте крестить! - закричит к нам. - Так его! так
его! хорошенько! - и начнет класть кресты. А то проклятое место, где не
вытанцывалось, загородил плетнем, велел кидать все, что ни есть непот-
ребного, весь бурьян и сор, который выгребал из баштана.
Так вот как морочит нечистая сила человека! Я знаю хорошо эту землю:
после того нанимали ее у батька под баштан соседние козаки. Земля слав-
ная! и урожай всегда бывал на диво; но на заколдованном месте никогда не
было ничего доброго. Засеют как следует, а взойдет такое, что и разоб-
рать нельзя: арбуз не арбуз, тыква не тыква, огурец не огурец... черт
знает что такое!

На автобусной остановке


Эд Кох возвращался домой в сильный ливень. Остановив машину на красный свет, он заметил молодую девушку, одиноко стоявшую на автобусной остановке. Она была без зонтика и успела промокнуть до ниточки.
- Вам, случайно, не в Фармингтон? - окликнул он её.
- Да, - ответила девушка.
- Хотите, я подвезу Вас?
- Спасибо!
И она села в машину.
- Меня зовут Жанна Финни. Я Вам очень благодарна за помощь.
- Пожалуйста! А меня зовут Эд Кох.
По дороге они непринуждённо болтали о том, о сём.
Она рассказала ему о своей работе, о семье, о школе, в которую ходила. Он в свою очередь рассказал о себе.
К тому времени, когда они подъехали к её дому, ливень уже прекратился.
- А я рад этому дождю. - сказал Эд. - Не хотели бы Вы встретиться завтра после работы?
- С удовольствием! - ответила Жанна.
Она попросила встретить её снова на автобусной остановке, так как работала поблизости.
Им было хорошо вместе и они стали часто проводить время вдвоём.
Встречались они всегда на той же самой автобусной остановке, где впервые увидели друг друга.
И с каждым разом девушка всё больше нравилась Эду.
Но однажды, Жанна не пришла на свидание. Эд прождал её почти час на автобусной остановке.
"Наверно, что-то случилось" - подумал он и поехал к ней домой в Фармингтон.
Дверь ему открыла пожилая женщина.
Я - Эд Кох, - представился он. - Возможно, Жанна говорила Вам обо мне? Мы должны были сегодня встретиться с ней как обычно, на автобусной остановке. Но она не пришла. С ней всё в порядке?
Женщина странно посмотрела на него.
Я - мама Жанны. Но её сейчас нет. Не хотите ли зайти в дом?
- Очень похожа на Жанну. - Эд указал на фотографию на камине.
Да, конечно, - ответила её мать. - Но этот снимок был сделан очень давно, когда она была примерно одного с Вами возраста. Двадцать лет тому назад. А через несколько дней после этого она стояла под проливным дождём на той автобусной остановке и её насмерть сбила машина.

Свидание


Шестнадцатилетний юноша работал у своего дедушки на ферме, где разводят лошадей.
Как-то раз, он поехал по делам в посёлок на небольшом грузовичке.
Проходя по главной улице посёлка, он внезапно увидел Смерть.
Та поманила его рукой.
Мальчик в ужасе бросился обратно к машине и на бешеной скорости погнал её назад, на ферму.
Там он рассказал деду, что с ним произошло.
- Дай мне грузовик! - стал просить он деда. - Я уеду в город и Смерть никогда там меня не найдёт!
Конечно, дед дал машину внуку и тот умчался на ней в город.
После того, как внук уехал в город, дед пошёл в посёлок, высматривая Смерть.
Когда же, наконец, он нашёл её, то спросил:
- Зачем ты напугала моего внука? Ему, ведь, только шестнадцать лет. Он слишком молод, чтобы умереть!
- Мне жаль, что так случилось, - ответила Смерть. - Я и сама удивилась, увидев его здесь! Видишь ли в чём дело, у нас с ним назначено свидание в городе, в двенадцать часов дня.

Boo Men Или Страшилище

Девочка опаздывала домой к ужину. Поэтому, чтобы сократить дорогу, она решила пройти через кладбище. Но, о ужас, до чего ей было страшно! Как вдруг она заметила впереди себя ещё одну девочку и поспешила присоединиться к ней.
Ты не против, если я пойду с тобой? Мне страшно ходить одной через кладбище.
О, я хорошо понимаю тебя. - ответила ей девочка. Мне тоже было страшно, когда я была жива!

Такова была история, заставившая меня невольно рассмеяться от неожиданной концовки. Была же она первой в ряду историй, рассказанных американским автором , проживающим, как оказалось недалеко от меня, В Принстоне, Нью-Джерси. Но дадим ему самому слово.

В жизни существует множество историй, которые пугают нас.
Мы боимся мертвецов, потому что в один день будем мёртвыми как и они.
Темнота пугает нас, потому что мы не знаем что скрывается в темноте.
А ночью, шорох листвы, скрип кустарника, или чей- то свист, вселяет в нас странную тревогу.
Приближающиеся всё ближе чьи-то шаги. Фигуры, мерещущиеся нам в тени - человеческие, а может каких-то зверюшек. Или просто ужас, которому нет названия. Всё что странно и непонятно пугает нас.
Люди называют всё это - привидениями. Нам это чудится, говорят они. Но иногда эти привидения оборачиваются действительностью.
Странные, неподдающиеся объяснениям происшествия тоже пугают нас. Ребёнок, выращенный диким животным, или человеческое существо на четвереньках , издающее странные звуки, все эти истории заставляют покрываться нашу кожу гусиными пупырышками.
А ещё мы слышим истории об ужасных насекомых, угнездившихся в человеческом теле или о ночном кошмаре, обернувшимся реальной действительностью - и мы опять содрогаемся от ужаса. Ведь, если такие истории на самом деле существуют, то это может случиться и с нами тоже!
И вот из таких ужасов и слагаются истории-страшилки. Это уже третья книга, которуя я составил из подобных рассказов. Я их слышал от повстречавшихся мне людей. Другие рассказы я обнаружил в архивах библиотек. И, как это обычно бывает, я рассказываю эти истории немного по- другому, по-своему.
Некоторые истории недавнего происхождения. А некоторые древние как мир. В пересказе детали могут изменяться. Но сама история остаётся неизменной. И всё так же наводит на нас ужас.
Многие истории, по моему убеждению, имеют в основе что-то действительно случившееся в реальной жизни, поскольку странные вещи иногда случаются с нами и люди обожают рассказывать о них и превращать их в ещё более интересные и замысловатые истории.
В наши дни большинство людей не верят в привидения и чудеса. Но они по-прежнему боятся мертвецов и темноты. И по-прежнему им чудится страшилище в тёмноте. И всё так же они рассказывают страшные истории, как это делали до них другие...

Алексей Константинович Толстой

Амена

Солнце уже было на закате, когда я, со стилетом в кармане, пришел в
Колизей; но чудное освещение древнего амфитеатра не привлекало моего
внимания; жажда мщения кипела в груди моей и вытесняла все другие мысли.
Передо мной проходили одно за другим все обстоятельства, приведшие меня в
эти развалины; я вспомнил свое знакомство с Пепиной; вспомнил все ядовитые
шутки Мореля, который, как злой дух, не переставал преследовать меня во все
пребывание мое в Риме; наконец, вспомнил его последнюю обиду и задрожал от
ярости...
Вдруг послышалось знакомое пение, раздался звон колокольчика, и длинный
ряд людей с завешенными лицами вошел в ворота и потянулся вокруг арены,
останавливаясь у каждой часовни и читая вполголоса молитвы. Обошел все до
одной и преклонив колено перед крестом, на средине арены, братья милосердия
в прежнем порядке вышли из амфитеатра; лишь один остался неподвижен,
распростертый у подножия креста.
- О друзья мои, прощаете ли вы меня? - произнес он глухо и таким странным
голосом, что я невольно затрепетал.
Незнакомец поднял голову, и сквозь прорезанные дыры его покрывала
устремились на меня выразительные глаза его.
- Молодой человек, - сказал он, - я знаю, кого ты ожидаешь и с каким
намерением, и я затем здесь, чтоб остановить тебя на краю бездны и удержать
от преступления.
- Кто ты? - спросил я с изумлением, - и отчего тебе известны мои
сокровеннейшие мысли?
- Кто бы я ни был, - отвечал он торжественно, - благодари Бога, что Он
дозволил тебе встретить меня, и внемли моим словам: на этом самом месте, где
мы теперь стоим, совершилось некогда ужасное преступление, и жестоко за него
наказан преступник! Слушай, - продолжал незнакомец, облокотясь на капитель
древней колонны, которой обломки разбросаны были по арене, - я расскажу тебе
нечто, случившееся давно, очень давно:
"Во времена императора Максимиана жили в Риме два друга, Виктор и
Амвросий, и оба они были христиане. Сестра Виктора была помолвлена за
Амвросия, и день их свадьбы уже приближался; но де брачный венец провидение
назначало Леонии.
В то время кесарь стал преследовать нашу святую веру. и целыми тысячами
погибали его жертвы, иные растерзанные зверями, другие сверженные со скалы
Тарпейской. Братья, дети и друзья этих несчастных собрались в отдаленнейшей
части Рима и принесли перед крестом торжественный обет: скорее умереть в
мучениях еще ужаснейших, чем хотя единым словом отречься от истинного Бога.
Виктор и Амвросий были между давшими сей обет. Они бросились в объятия
друг друга и подкрепили слезами умиления священную клятву. Дабы существенным
символом ознаменовать свой духовный союз, Амвросий снял с себя тогу, надел
ее на Виктора, а сам покрылся тогою своего друга.
- Можем ли мы быть счастливее? - сказал он Виктору. - Сестра твоя скоро
будет моею женою; а есть ли в языческой древности хотя один пример такой
дружбы, как наша?
- Будем благодарить всевышнего, - отвечал Виктор, - даровавшего тебе
любовь, а мне дружбу, как прекрасное предчувствие ожидающего нас в той жизни
блаженства, но не забудем, что велика власть врага человеческого и что козни
его неисчислимы. Счастье наше не от мира сего, и мы не должны ему
предаваться вполне, но бдеть и молиться, дабы враг не раскинул нам сетей в
самую минуту упоения.
Амвросий не отвечал ни слова, но внутренне упрекнул своего друга в
излишней боязливости.
В тот самый вечер Амвросий, проходя мимо храма Венеры, которого развалины
видны чрез эти ворота, услышал пронзительные вопли, смешанные с неистовыми
криками; несколько факелов блеснули перед ним. Выхватив меч, он бросился
вперед и увидел четырех преториянцев, влекущих за собою девушку с
распущенными волосами, в растерзанной одежде. Несколько ударов меча рассеяли
хищников. Амвросий поднял брошенный одним из них факел и хотел помочь
девушке встать, но она была в обмороке. Он стал перед нею на колени и начал
тереть ее виски, ладони и подошвы. Вскоре она раскрыла глаза, и лицо ее
покрылось румянцем стьщливости, когда она взглянула на свою одежду. Амвросий
хотел прикрыть девушку своей тогой, но лишь только сбросил ее с плеч, как
услышал опять дикие крики и увидел блеск факелов. Преториянцы возвращались в
сопровождении новых товарищей. Крики становились громче, проклятия внятнее,
и факелы уже освещали их зверские лица, а Амвросий все еще стоял в
недоумении, не зная, как скрыть их беззащитную жертву. Вдруг девушка
приподняла голову и указала ему на стену храма, где было проделано, вроде
двери, узкое, едва заметное отверстие. Потушив факел, Амвросий взял девушку
на руки, вошел в отверстие и, ощупав ногою крутую лестницу, начал спускаться
в подземелье.
Ступени уже кончились, он чувствовал под ногами мягкие ковры, но
незнакомка все еще обвивала его руками и крепко к нему прижималась.
- Не страшись ничего. - сказал ей Амвросий, - похитители твои далеко, и
ты можешь отдохнуть в этом безопасном месте.
- Ах, - отвечала она, - я теперь совершенно спокойна и обнимаю тебя
единственно из благодарности.
Сказав это, она ударила в ладони, и две лампы зажглись как будто
волшебством. Амвросий увидел богато убранную залу, среди которой стоял
бронзовый стол с сосудами и плодами. У стола находился широкий триклиний,
высеченный из красного мрамора и покрытый пурпуровыми подушками. Вдоль стен
стояли седалища из бронзы и мрамора, также покрытые пурпуром.
Когда, по приглашению неизвестной, Амвросий выпил бокал душистого
фалерна, она села на триклиний к его ногам и начала следующим образом:
- Тебе, конечно, кажется странным твое приключение, но чтобы объяснить
его, я должна тебе рассказать, кто я и где ты находишься. Я родом из Греции,
мое имя Анадиомена, но отец и мать зовут меня просто: Амена.
В Греции жизнь моя текла тихо и спокойно, но лишь только я вступила в
Рим, как начались мои несчастия, а виною тому ваш кесарь, изверг
Максимиан...
Тут Амвросий остановил Амену и приложил палец к губам.
- Не бойся, - отвечала она, улыбаяся, - стены эти так толсты, что снаружи
невозможно слышать ни одного слова. Максимиан, - продолжала она, - увидел
меня однажды в храме и решился похитить. Несколько раз избегала я его сетей;
но, видя наконец, что мне нельзя показаться на улице без того, чтобы два или
три преториянца на меня не напали, я не стала выходить вовсе. В одну ночь
толпа сих злодеев ворвалась ко мне в спальню и именем кесаря требовала,
чтобы я шла за ними. Я от них ускользнула, нашла случайно это убежище и
решилась в нем остаться. Я тайно уведомила отца о своей участи, и он
доставляет мне все потребности жизни и присылает поочередно несколько
девушек для моей прислуги. Сегодня неизъяснимая грусть мною овладела, и,
считая окрестности этого подземелья безопасными, я не вытерпела и вышла
подышать свежим воздухом ночи; но едва сделала несколько шагов, как
ненавистные прето-риянцы схватили меня и, несмотря на мое сопротивление и
крики, повлекли за собою... Если бы ты не подоспел ко мне на помощь, Я бы
теперь была во дворце Максимиана... О, я не могу подумать об этом без ужаса!

Амена закрыла лицо руками, и Амвросий видел, как она покраснела.
Оставшись несколько мгновений в этом положении, красавица взглянула на
Амвросия и сказала ему с замешательством:
Рассказывая тебе мои похождения, я и забыла, что платье мое в беспорядке.
Если позволишь, я оденусь в твоем присутствии, потому что жилище мое очень
тесно...
Она ударила в ладони - и вошли три девушки с разными принадлежностями
женского наряда. Сперва Амена дала расчесать себе длинные волосы, потом
приказала одной из них держать пред собою покрывало в виде ширм и, сняв
тунику, велела освежить себя водою и натереть ароматным маслом. Пока девушки
ей прислуживали, Амвросий чувствовал какое-то странное беспокойство; ему
казалось, что не кровь, а огонь течет в его жилах. Он решился уйти, не
простясь с Аменой, но лишь только сделал несколько шагов по ступеням, как
услышал голос одного из преториянцев:
- Клянусь Геркулесом, - говорил он, - я не отойду отсюда, пока не отыщу
этого проклятого молокососа и не отрублю ему ушей!
- Этого мало, - отвечал другой, - с ним должно поступить, как Улисс
поступил с неверным пастырем коз!
Услыша эти слова, Амвросий счел, что было бы неосторожно показаться
кровожадным грабителям, и возвратился к Амене.
- Друг мой, - сказала она, - теперь уж поздно: если ты пустишься в путь
об эту пору, то непременно будешь убит. Останься здесь на ночь, а завтра чем
свет возвратишься домой. Ты можешь лечь на этой кровати, я же буду спать с
своими девушками.
Амвросий чувствовал непреодолимое влечение ко сну и, не отвечая ни слова,
опустился на триклиний и вскоре забылся. Сквозь сон он слышал голос Амены,
разговаривавшей со своими прислужницами, и шум воды, когда они выжимали
грецкие губки в серебряные сосуды. Потом звуки эти так смешались, что ему
показалось, будто бы то звон бокалов и гармоническое пение, сопровождаемые
арфой. Ему представилось, что он сидит за столом, покрытым дорогими яствами
и душистыми винами. Седой слепец, стоя перед ним, ударял в струны и пел ту
самую песнь, которую в "Одиссее" поет Демодок и где описывается, как Марс и
Венера пойманы были сетями Вулкана. Человек в блестящей короне, сидевший
подле него, спросил его, улыбаясь: "Хотел бы ты быть на месте Марса, с тем
чтобы тебя, подобно ему, накрыли сетями?" Амвросий вспомнил о своей невесте
и хотел сказать: "Нет!" - но язык его нечаянно повернулся, и он невольно
произнес: "Да, если бы Венера походила на Амену!" Тут звуки арфы сделались
гораздо сладостнее, зала наполнилась облаками, и он почувствовал, что
возносится кверху. Когда облака рассеялись, Амвросий находился на высокой
горе, откуда виднелись ему цветущие нивы, зеленые леса, светлые реки и
необъятное голубое море с бесчисленными островами. Человек в золотой короне
сидел пред ним на высоком престоле, окруженный множеством людей в светлых
одеждах. Когда он шевелил бровями или потрясал черные кудри, то вся гора
дрожала и молнии рассекали гнездившиеся вокруг нее тучи. "Друг мой, - шепнул
ему знакомый голос, - ты теперь на Олимпе и видишь перед собою собрание
бессмертных, готовых принять тебя в свой круг, если ты отречешься от
христианства!" Амвросий оглянулся и увидел Амену, но он догадался, что то
была сама Венера, потому что у ног ее ворковали два голубя. "Согласен ли ты
для меня забыть свою веру?-спросила она опять.- Муж мой стар и хром, ты же,
как Марс, и красив и молод: я охотно променяю на тебя мужа. скажи только,
что ты согласен!" Амвросий опять вспомнил о Леонии и хотел сказать: "Нет, ни
за что на свете!"- но язык его вторично повернулся, и он чуть было не
проговорил: "Согласен!" - как вдали увидал друга своего Виктора и сестру его
Леонию, которые манили его к себе, показывая мученический венец. В эту
минуту Амвросий нечаянно поднял глаза, увидел, что над ним раскинута тонкая
сеть из огненных ниток. Амена показалась ему уже не столь прекрасною, а
вместо голубей из-под ног ее вспорхнули две летучие мыши. Он сотворил
внутреннюю молитву и проснулся.
Вокруг него было темно; но что-то горячее причиняло ему сильную боль в
голове, и, ощупав лоб, он почувствовал на нем руку Амены. Он вскочил с
кровати и бросился из подземелья; но едва успел пройти несколько шагов, как
опять услышал голоса преториянцев.
- Клянусь Геркулесом, - говорил один, - если мне попадется этот
мальчишка, то я его растерзаю на части!
- Этого мало, - отвечал другой, - с ним должно поступить, как Тезей
поступил с Прокрустом!
Слова эти показались так ужасны Амвросию, что он не решился выйти из
подземелья и возвратился ощупью на свое место. Лишь только глаза его
сомкнулись, он увидел себя в очаровательной стране, на берегу ручья, где
вокруг серебряных тополей вился изумрудный виноградник, скрывая под широкими
листьями спелые золотистые грозды. Нимфы играли на мягкой траве с резвыми
сатирами, в ручье плескались наяды, а в зелени деревьев пели красивые птицы,
Из рощи выходили центавры в дубовых венках и, вмешавшись в толпу сатиров и
нимф, начинали с ними веселую пляску. Амвросий чувствовал нестерпимую жажду,
но, подобно Танталу, он не мог ни напиться из ручья, ни достать рукою
гроздий. В то время как он тщетно нагибался и протягивал руки, сладкий голос
произнес близ него:
"Сними с себя крест, хотя на одно мгновение, и ты тотчас утолишь свою
жажду!" Он оглянулся и в кругу нимф узнал Амену; но он догадался, что это не
Амена, а Венера, ибо на ней был золотой пояс необыкновенной работы,
придававший ей удивительную красоту. Он не мог противостоять ее словам и уже
дотронулся до креста, как ему показалось, что вдали он видит толпу народа.
Вглядевшись в нее пристально, он узнал Виктора; несколько людей клали его на
деревянный станок, и палач, с обнаженною грудью, готовился истязать его
раскаленными клещами, между тем как четверо других привязывали Леонию к
большому колесу. "Прощай, Амвросий, - кричали ему друг и невеста, - мы
умираем за нашу веру и будем молиться У престола всевышнего, чтобы он
избавил тебя от ослепления!" -
"Нет, мои друзья, и я хочу умереть с вами!" - вскричал Амвросий и
внезапно проснулся.
Он вскочил с одра и опрометью побежал из подземелья; но лишь только
очутился на ступенях, как услышал два грубые голоса:
- Клянусь Геркулесом. - говорил один из них. - если бы теперь попался мне
этот повеса, я бы отрубил ему ноги и руки.
- Этого мало, - отвечал другой, - я бы с ним поступил, как Апполон с
Марсиасом!
- Я не боюсь ваших угроз! - вскричал Амвросий, - умереть от пук ваших или
от палачей Максимиана для меня все равно!
Он выбежал на свежий воздух и увидел, что уже настало утро. У храма
Венеры не было ни одного преториянца, и он спокойно дошел до своего жилища.
Слуги Амвросия уведомили его, что ночью стража кесаря вломилась в дом
Виктора, наложила на него цепи и увела с собою. Начальник стражи обвинял его
в сопротивлении законной власти и в нападении на исполнителей Максимиановых
повелений; уликою была тога с именем Виктора, которую преступник, по словам
его, сбросил во время бегства. Амвросий поспешил в дом своего друга, чтобы
от его сестры узнать подробности этого происшествия. Он застал ее на коленях
перед образом спасителя. Крупные слезы блистали в ее глазах, но лицо ее не
показывало никакого отчаяния.
- Амвросий, - сказала она с ангельскою улыбкою, - все несчастия
ниспосылаются нам свыше! Сегодня друг твой без всякой вины брошен в темницу;
завтра, может быть, погибнет твоя невеста; но да будет воля господня!"
Тут брат милосердия остановился и, помолчав немного, спросил меня,
известны ли тебе картины Рафаэля?
- Да, - отвечал я, -и ни на одну из его Мадонн я не могу смотреть без
сердечного умиления.
- Так, - продолжал незнакомец, - я вижу, что ты понимаешь великого
художника. Но если бы ты знал Леонию, ты бы уверился, что в чертах ее было
не менее кротости, не менее небесной чистоты, чем в Рафаэлевых Мадоннах.
- Но, - прервал я рассказчика, - ты говоришь об ней, как будто бы сам ее
видел?
Не прерывай меня, - отвечал он торжественно, - и слушай далее:
Свидание с Леонией произвело на Амвросия странное действие. Ночное
происшествие оставило в нем тягостное впечатление, а все, что он думал и
ощущал в подземелье Амены, показалось ему так презренно, так нечисто в
сравнении с чувством, проникавшим его в Присутствии Леонии, что он сам не
понимал, как мог забыть ее хотя На одну минуту. Ему хотелось пасть к ее
ногам, признаться в своем заблуждении и просить прощения, но ложный стыд
удержал его. С другой стороны, он боялся огорчить Леонию, открыв ей, что
тога, послужившая уликой Виктору, была брошена им самим и что он не может
спасти ее брата, не погибнув вместо его. Однако он решился, не теряя
времени, отыскать начальника стражи, освободить Виктора и обвинить себя в
преступлении, которое приписывали его другу Пока он бегал по всему Риму,
чтобы узнать, кто именно предводительствовал преторианцами, схватившими
Виктора, и в какой темнице он заключен, Прошел целый день. Было уже поздно,
когда он, собрав нужные сведения, шел по дороге в темницу. Ему надлежало
проходить мимо храма Венеры. Лишь только он поравнялся с местом, где
накануне спас Амену, кто-то тихонько назвал его по имени. Он остановился и
услышал, что голос выходит из подземелья.
- Сойди ко мне на минуту, - говорил голос, - ты устал, и тебе надобно
подкрепить свои силы!
- Не нужно, - отвечал Амвросий довольно сухо и продолжал свой путь.
- Амвросий, Амвросий! - закричал голос, - я знаю, куда ты спешишь; но ты
не спасешь своего друга, а только погибнешь с ним вместе. Есть другое
средство его спасти, сойди ко мне, и я тебя научу, что должно делать!
Слова эти показались Амвросию так убедительны, что он спустился в
подземелье. Ковры на этот раз были усыпаны свежими розами, и благоухание их
было так сильно, что Амвросию показалось, будто бы он от него пьянеет. Амена
с полураскрытыми глазами лежала на подушках.
- Я тебя ожидала, - сказала она ему, - и нарочно велела убрать свое
жилище как можно лучше. Выпей немного вина и омой себя водою: смотри, как ты
устал и запылился! - Она ударила в ладони, и прислужницы внесли несколько
сосудов холодной воды и разные ароматы.
Когда Амвросий выпил чашу вина, они сняли с него обувь и, освежив его
ноги, окатили ему голову и плечи.
- Теперь ложись и отдохни, - сказала Амена, - а я покамест уйду к своим
девушкам.
Амвросий давно хотел ее спросить, каким образом ему спасти Виктора; но
лишь только он начинал говорить, Амена его прерывала. Наконец он, не обращая
внимания на ее речи, спросил, что ему надобно делать?
- Ты очень нетерпелив, - отвечала Амена, - но чтобы скорее тебя
успокоить, я скажу тебе, как ты должен поступить, чтобы избавить друга
твоего от смерти, не подвергая себя опасности. Если ты теперь явишься к
тюремному начальнику и скажешь ему, что ты настоящий преступник, а что
Виктор невинен, то хотя тебя и посадят в темницу, но Виктора из нее не
выпустят; напротив, претор почтет его твоим сообщником, - и вместо одной
жертвы погибнут две. Вы принадлежите, - продолжала Амена с видом
соболезнования, - к такому сословию, которое всякий может губить
безнаказанно и для второго нет ни суда, ни законов. Подумай только, что
будет с твоей невестой, когда ни брата ее, ни тебя не останется для ее
защиты? Каждый хищник, каждый кровопийца станет на нее смотреть как на свою
добычу, которую никто не осмелится и не захочет у него отнять! О. если бы вы
не так были упрямы и согласились возвратиться к вашим прежним богам, тогда
еще все бы можно поправить!
Амвросия это заключение чрезвычайно поразило, и когда он нечаянно поднял
голову, ему снова показалось, что над ним раскинута тонкая сеть из огненных
ниток. Однако он не мог не сознаться, что доводы Амены справедливы, и
спросил ее, что ему остается делать?
- Во-первых, - отвечала Амена, - ты должен сколь можно менее
показываться: связь твоя с Виктором так известна, что рано или поздно она
тебя погубит, если ты не будешь осторожен. Во-вторых, никто не может спасти
твоего друга, кроме его сестры. Пусть она завтра же пойдет во дворец кесаря,
бросится перед ним на колени и молит его о помиловании ее брата. Максимиан
изверг, но ему случается показывать проблески великодушия; я уверена, что
молодость и красота твоей невесты тронут его каменное сердце...
Тут ужасная мысль поразила Амвросия.
- Как! - вскричал он, - но если эта самая молодость и красота...
- Я понимаю, что ты хочешь сказать, - прервала его Амена.-Ты боишься,
чтобы грубая чувственность тирана не побудила его к какому-нибудь насилию;
но будь спокоен. Максимиан теперь занят одною мною, а неудача вчерашнего
предприятия так раздражила его любовь, что никакая другая мысль не войдет в
его голову. Впрочем, если бы даже это и было возможно, то такой случай одно
предположение; а когда ты своею опрометчивостью лишишь Леонию брата и
жениха, тогда в каждом воине кесаревой стражи она найдет Максимиана!
Амвросий согласился с справедливостию этих слов; но, несмотря на просьбы
Амены, непременно хотел продолжать путь свой и посетить Виктора в его
темнице. Лишь только он приблизился к выходу из подземелья, как услышал
снаружи разговор двух преториянцев.
- Я уверен, - говорил один из них, - что человек, скрывшийся около этого
храма, сообщник того негодяя, который вчера помешал нам похитить Амену и
которого завтра утром прибьют ко кресту!
- В том нет никакого сомнения, - отвечал другой, - и я позволю назвать
себя бабой, если отойду отсюда, не дождавшись этого бездельника!
Услышав, что друга его казнят на другое утро, Амвросий очень испугался,
Ему хотелось прорваться сквозь толпу преториянцев и силой освободить
Виктора; но, после краткого размышления, он Увидел, что мысль его
безрассудна и что он погибнет без всякой пользы для своего друга. Он решился
возвратиться к Амене и расскать ей подслушанный разговор.
- Ты видишь, - сказала Амена, - что совет мой всего вернее. Так как
опасность, угрожающая Виктору, гораздо ближе, чем я полагала, то и ты должен
поспешить его спасением. Вот пергамен, напиши сейчас к Леонии, чтобы она чем
свет шла ко дворцу и ожидала появления кесаря. Скажи ей, что ты ручаешься за
успех. Ты можешь ее смело в этом уверить, ибо могла ли бы я, обязанная
твоему мужеству более чем жизнию. дать тебе дурной совет0 Одна из моих
прислужниц выберет удобную минуту и выйдет с твоим посланием из подземелья.
Преториянцы ее не увидят, а если бы и заметили, то пропустят без
затруднения.
Амвросий хотел сделать еще какое-то возражение, но почувствовал, что сон
его одолевает. Он взял пергамен, написал, что проговорила Амена, и, склонив
голову на стол, крепко заснул. Этот раз он ничего не видал во сне, но его
пробудил горячий поцелуй Амены.
Встань, - говорила она ему, - теперь уже утро, Преториянцы ушли, ты
можешь безопасно дойти до дома.
Амвросий чувствовал большую усталость, но он вскочил с триклиния, куда,
вероятно, его перенесли во время сна, и вышел из жилища Амены. Солнце было
уже высоко, и он поспешил в дом Леонии, чтобы узнать об успехе ее поступка.
На дворе встретили его слуги; - они плакали и рвали на себе одежду. Двое из
них рассказали ему, что Леония, получив его письмо, очень была им поражена,
но тотчас велела им следовать за собою и пошла ко дворцу Максимиана. Она
бросилась перед ним на колени и стала умолять его о прощении брата. "Клянусь
Юпитером, - сказал кесарь, - я ничего не знаю о ее брате! Что он за
человек?" - "Он? - отвечал один центурион, - он христианин, которого за
разные дерзкие поступки и, между прочим, за сопротивление твоим приказаниям
я велел посадить в тюрьму". - "Ты хорошо сделал, - отвечал кесарь, - и
можешь поступить с этим христианином как заблагорассудишь; но сестра его мне
нравится, и я хочу составить ее счастие". Тут, по знаку Максимиана, подвели
к нему Леонию. "Хочешь ли меня полюбить?" - спросил он ее. "У меня есть
жених и брат, - отвечала Леонид с кротостию, - и, после Бога, я люблю их
одних!" Услыша такой ответ, продолжали слуги, мы побледнели; ибо глаза
кесаря налились кровью и белая пена показалась на его устах, однако ж он
удержался и продолжал довольно ласково: "Полюби меня, и я осыплю тебя
золотом и прощу твоего брата".-"Жизнь его в твоих руках, - отвечала Леония,
- но если ты его погубишь, то на это будет воля Божия; любить же тебя я не
могу!"
"Послушай, - продолжал кесарь, - если ты будешь упрямиться, то я обойдусь
и без твоего согласия, а брата твоего и жениха заставлю умереть пред твоими
глазами в ужаснейших мучениях!" Здесь твердость Леонии ее покинула. Она
упала к ногам Максимиана и, заливаясь слезами, обняла его колени. "Сжалься
надо мной, - вопияла она, - могу ли я любить тебя, пролившего безвинно
столько христианской крови! Будь великодушен, отпусти меня и прости моего
брата!" Кесарь долго молчал, и смотрел на Леонию ужасными глазами. "Есть
одно средство, - сказал он наконец. -Если ты и брат твой откажетесь от вашей
веры и согласитесь поклоняться богам, то я вас обоих отпущу, не сделав вам
ни малейшего вреда; если же нет, то брат твой погибнет. Твои единоверцы
доселе так были упрямы, что все приносили в жертву своему Богу. Мне
любопытно знать, до какой степени доходит это упорство!" Леония опять
бросилась на колени, но кесарь подал знак, и ее отвели в темницу. Услыша
этот рассказ, Амвросий впал в отчаяние.
- О Амена! - кричал он в исступлении, - ты виновница этого несчастия!
Твои хитрости и лукавые советы причиною, что я погубил друга и невесту! Но
если я не в силах их спасти, то, по крайней мере, умру вместе с ними!
Он побежал к префекту, рассказал все, что с ним случилось в последние два
дня, и просил, чтоб его подвергли казни, но освободили бы Виктора и Леонию.
Что предсказывала Амена, случилось. Префект велел отвести его, скованного, в
глубокую темницу и засмеялся ему в глаза, когда он упомянул об освобождении
друга и невесты.
Амвросий провел ночь в мучительном беспокойстве. На другой день пришел
тюремный страж и предложил ему свободу от имени префекта, с тем, чтобы он
отказался от христианства. Амвросий с негодованием отвергнул это
предложение. Прошел день, тюремщик явился с прежним вопросом. Ответ Амвросия
был тот же. Таким образом, он недели две провел в темнице, получая пищи
ровно сколько было нужно, чтоб не умереть с голоду, и не видя никого, кроме
тюремного стража, приходившего каждое утро с тем же предложением и
уходившего в глубоком молчании. Была уже ночь, как Амвросий, лежа на мокрой
земле, услышал под собою глухие шаги. Вскоре яркий луч осветил темницу, и он
увидел Амену, с лампою в одной руке и с амфорою в другой.
- Можно ли быть столько неосторожным! - сказала она ему, и слезы блистали
в ее глазах. - О, если бы ты меня послушался!
- Горе мне! - отвечал Амвросий, - что я тебя послушался! Если бы не ты,
Леония не была бы теперь в руках Максимиана. Но удались отсюда и не обольщай
меня более!
- О, как ты мало меня знаешь! - сказала Амена.-Я ли виновата, что невеста
твоя так гордо отвечала кесарю? Он вспыльчив и когда войдет в ярость, то
бешенству его нет пределов. Но я уверена, что он бы смягчился, если б Леония
отказала ему с большею кротостью. Впрочем, надежда еще не потеряна, и если
ты последуешь моему совету, то можешь завтра же выйти из тюрьмы и спасти
твоих друзей.
- Что ж мне делать? - спросил Амвросий.
- Выпей немного вина, - отвечала Амена, - и я тебе сейчас скажу.
Амвросий приблизил амфору к губам, и, по мере того как он втягивал в себя
душистую влагу, странное чувство разливалось по его жилам.
Цепи перестали его тяготить; ему казалось, что темница наполняется
золотистыми облаками и что перед ним мелькают нимфы, сатиры, центавры и
наяды. Все блестящие картины языческой мифологии постепенно развивались в
его воображении, и сердце его трепетало от сладострастной неги.
- Я бы могла, - продолжала Амена, - тебя освободить теперь жсе. Цепи твои
распилить мне нетрудно, а подземный ход, чрез который я вошла, имеет
сообщение с моим жилищем; но это бы значило совершить только половину дела,
и товарищи твои осталось бы в темнице. Чтобы действовать благоразумно, ты
должен непременно, хотя на несколько дней, притвориться, будто переходишь в
нашу веру. Когда об этом узнает кесарь, он захочет тебя наградить и, по
своему обыкновению, велит спросить, чего ты желаешь? Ты потребуешь прощения
Виктора и Леонии, и когда они будут освобождены, вы убежите из Италии и в
отдаленной Испании дождетесь кончины Максимиана.
Амвросию казалось, что отречься от своего Бога, хотя только для виду,
смертельный грех; к тому ж он не был уверен, что Максимиан будет так
великодушен, как предполагала Амена; но он подумал о мучениях, ожидающих его
друзей, и решился принять на себя ответственность поступка, не одобряемого
его совестью. Когда настало утро и тюремщик вошел к нему с обыкновенным
вопросом, Амвросий отвечал, по наставлению Амены, что во сне ему предстал
Меркурий и убедил его перейти к поклонению богов олимпийских. Тюремщик
удалился, и вскоре несколько человек кесаревой стражи вошли в темницу, сняли
с него цепи и повели к префекту.
- Кесарь знает о твоем похвальном намерении, - сказал ему префект, и
приказал мне вручить тебе этот знак его благоволения. - Он подал Амвросию
богатый перстень с редкою жемчужиной. - Однако, - продолжал он, - чтобы
доказать, что обращение твое чистосердечно, ты должен сегодня же совершить
всенародное жертвоприношение во храме Юпитера. Теперь ступай домой и
приготовься.
Пришедши к себе, Амвросий увидел в комнатах множество золотой посуды.
Мешки с золотом лежали на полу, а на дворе стояли колесницы с прекрасными
конями в богатых сбруях.
- Что это значит? - спросил Амвросий.
- Это прислал тебе кесарь! - отвечали слуги, не радуясь его приходу и
поглядывая на него исподлобья. Сердце Амвросия болезненно сжалось. В полдень
он всенародно принес жертву Юпитеру и отважился просить помилования Виктору
и Леонии. Ему отказали и дали золота; он в отчаянии побежал к Амене.
- Еще не все потеряно, мой друг! - сказала она. - Напиши к своим друзьям,
чтобы они, подобно тебе, на время притворились. Прислужница моя найдет
средство доставить им твое письмо и к утру принесет ответ. Не пренебрегай
также подарками кесаря; они тебе пригодятся для спасения друзей, если нам не
останется другого средства, а отказом ты только раздражишь Максимиана.
Амвросий послушался Амены и старался утопить в вине угрызения совести.
- Не будь так печален! - сказала ему Амена. - Если ложное зазрение не
удержит твоего друга и невесты, то их простят так же, как простили тебя. а с
твоим золотом вы можете бежать на край света. Впрочем, я уверена, что они
поймут всю цену твоего самоотвержения и не откажутся последовать твоему
совету!
Она взяла в руки лиру, и тихие ее звуки погрузили его неприметно в
сладостный сон. Ему представилось, что он древний герой, презирающий все
труды и опасности и жертвующий собою для спасения других. В воображении
своем он уже могучею рукою и хитрым умом одолевал все препятствия и
преграды. Виктор и Леония были освобождены и со слезами благодарности
обнимали его колени.
- Если бы ты не был христианин, - шептала ему Амена, - ты бы вступил в
число полубогов!
Он предавался упоению гордости, но его разбудил поцелуй Амены. Она подала
ему ответ Виктора и Леонии.
"Неверный брат! - писали они, - слухи о твоем отступничестве до нас
дошли, но мы не хотели им верить. Нас нарочно вывели из темницы, дабы мы
собственными глазами увидели, как ты преклоняешь голову перед идолом и
приносишь ему нечестивую жертву; мы сочли это адским наваждением. Но ты сам
к нам пишешь, ты хочешь, чтобы мы следовали твоему примеру; да оградит нас
сила Господня! Напрасно ты нас уверяешь, что поклонялся ложным богам только
для вида и чтобы в награду за свою измену получить наше освобождение. Ты бы
не должен принять тогда золота от Максимиана, а мы не хотим быть спасены
этою ценою? Покайся, пока еще время, искупи кровию свое заблуждение, или я,
Виктор, отрекаюсь от твоей дружбы, а я, Леония, перестаю быть твоей
невестой. Ты уже и так изменил своему слову: мы знаем, что ты проводишь
время с презренной женщиной, совращающей тебя с пути веры и обязанностей!"
Когда Амвросий кончил чтение, Амена закрыла лицо руками и горько
заплакала.
- О, я несчастная! - сказала она, - вот как они толкуют мою благодарность
и преданность к тебе! Теперь ты меня возненавидишь, и я умру с тоски.
- Амена, - отвечал Амвросий, чувствуя сильную досаду на Виктора и Леонию,
хотя он сам себе не признавался, что причиною этой Досады было лишь
оскорбленное самолюбие, - Амена, я знаю, что Дружба твоя чистосердечна и что
ревность к вере соделала друзей моих несправедливыми.
- Нет, мой друг, - сказала Амена, горько рыдая, - они говорят Правду, я
одна виною твоего несчастия, я виною, что они тебя отринули; но все это я
сделала, желая спасти их, ибо не только для тебя, "о и для всех, которые
дороги твоему сердцу, я готова пролить до последней капли крови. Амвросий! -
вскричала она, упав перед ним на колени, - прости меня, я страстно люблю
тебя! Да, я люблю тебя, - продолжала она, не давая ему времени отвечать, - я
умру, если ты меня покинешь; но покинь, забудь меня, я сама тебя о том
умоляю, у тебя есть невеста, мы сыщем другое средство спасти ее, мы подкупим
стражей, вы убежите из Италии и будете счастливы; вот все, что я желаю; у
меня же останется воспоминание счастливых дней, проведенных с тобою, и
сознание, что я содействовала вашему счастию!
Столько любви, столько самоотвержения в сравнения с строгими словами
Виктора и Леонии, отвергавших его любовь и дружбу в то самое время, когда он
ожидал их благодарности, поколебали разум Амвросия. Признательность и
удовлетворенное самолюбие, с одной стороны, досада, и гордость - с другой,
сострадание к Амене. ее обворожительная красота - все это затмило в его душе
образ невесты и друга. Он без сопротивления предался ласкам Амены и вспомнил
о Леонии только на другой день; в нем пробудились угрызения совести; но, по
странному противоречию сердца человеческого, он вместо раскаяния чувствовал
негодование к Леонии за то, что мысль об ней вырывала его из сладостного
забвения и напоминала ему вину его. Амена всячески старалась развлекать его
и так в том успела, что он в продолжение нескольких дней не выходил из ее
подземелья и наконец перестал вовсе думать о Леонии и Викторе. Однажды Амена
предложила ему прогуляться по Риму.
- Мы можем показаться без всякой опасности, - сказала она. - Тебя,
который теперь в милости у кесаря, никто не тронет, а обо мне он уже давно
забыл. Прихоти Максимиана так же скоро проходят, как и рождаются.
Амвросий согласился, и они пошли на Форум. Все им давали место, все на
них глядели с почтением. Около полудня Амена почувствовала усталость и
пожелала отдохнуть. Дом Амвросия был близок, и они вошли под его портик и
расположились у фонтана.
- Ах, - сказала Амена, - как бы обрадовались мои родные, если б они могли
меня видеть! Не позволишь ли ты послать за ними? - Амвросий хотел отвечать,
но в эту минуту прекрасный юноша, в легкой одежде, с посохом в руке, подошел
к Амене и что-то ей шепнул на ухо.
- Родные мои, - сказала Амена, - предупредили мое желание. Вот Гермес,
служитель моего отца, пришел тебя просить, чтобы ты им позволил прийти.
Амвросий согласился и, позвав слугу, приказал ему приготовить богатое
угощение. Когда солнце зашло, гости стали собираться. Один из них был
высокий мужчина с кудрявой, черной бородой и с длинными волосами, похожими
на львиную гриву. Важное его лицо показалось Амвросию знакомым, и он
вспомнил, что уже видел его во сне. Другие обоего пола гости были все
прекрасны собою, кроме одного, запачканного сажей и сильно хромавшего. Когда
они улеглись вокруг стола, то, кроме Амвросия и Амены, было всех-навсе
одиннадцать человек. Вскоре между ними завязался разговор. Они говорили
очень увлекательно, особенно мужчина с кудрявой бородой.
Пока Амвросий его слушал, в нем разверзались совершенно новые понятия, и
он стал смотреть на жизнь, на веру и на добродетель совсем другими глазами.
Собеседники его все более или менее придерживались философии Эпикура, и спор
состоял только в том, что должно почитать высшим удовольствием в мире? Один
превозносил любовь, другой вино, а третий славу. Амвросий несколько раз
пытался им противоречить, но они легко опровергали его убеждения и так умно
шутили над любовью Платона, учением Сократа и воздержанием Сципиона, что
самому Амвросию мнения его показались смешными.
Чтобы веселее провести время, кто-то предложил послать за плясунами и
танцовщицами. Они вскоре явились, и искусство их так понравилось Амвросию,
что он начал бросать им мешки золота, один за другим; потом стали играть в
кости, и Амвросий проиграл большую часть богатства, недавно ему
доставшегося.
С первым криком петуха гости удалились, и с Амвросием осталась одна
Амена. Он только что хотел отдохнуть от проведенной в шумных удовольствиях
ночи, как услышал сильный стук у дверей.
- Отвори нам, проклятый обманщик, - кричали грубые голоса. - Ты
притворился, будто поклоняешься Юпитеру, а между тем носишь на себе крест и
еще обратил знаменитую римлянку в свою нечестивую веру! Но вы от нас не
уйдете и завтра же будете сожжены живые!
И, говоря это, множество людей стучали в двери так, что она трещала.
- Сбрось с себя крест! - шепнула ему побледневшая Амена, --иначе мы оба
пропали: я узнаю голоса преториянцев!
Между тем удары сыпались градом на дверь, и одна верея уже отскочила.
- Сбрось крест, сбрось крест! - умоляла Амена, упав перед ним на
колени..."
Здесь незнакомец замолчал.
- Что ж сделал Амвросий? - спросил я.
- Он сбросил с себя крест! - отвечал незнакомец с тяжелым вздохом.
- Что ж было после? - спросил я опять, видя, что брат милосердия хранит
глубокое молчание. - Ты, честный отец, так принимаешь рассказ свой к сердцу,
как будто бы сам знал Амвросия.
- Не мешай мне, - отвечал брат милосердия, - и слушай, что Мне остается
тебе сказать:
"Вломившись в дом, преториянцы обыскали Амвросия и Амену, обшарили все
комнаты, углы и застенки и, не нашед креста, удалились, не сделав никому
вреда. Настало утро. и Амвросий забыл об этом происшествии.
Прежде хотя редко, но случалось, что он, среди наслаждений и пума, вдруг
вспоминал о друзьях и как будто с испугом просыпался от продолжительного
сна. Амена обыкновенно его уверяла, что друзей его скоро выпустят из
темницы, что невинность их открыта и что гесарь намерен богато вознаградить
их.
Тогда угрызения его совести умолкали, и он вновь утопал в удовольствиях.
Теперь же, после потери креста, никакое воспоминание его более не тревожило,
и он постоянно оставался в каком-то чаду, в приятном опьянении, мешающем ему
замечать, как проходило время. Дни он проводил в театрах, ночи в шумных
оргиях с родны-ми Амены. Между тем время текло; золото уменьшалось, и
однажды эн с ужасом заметил, что от прежнего богатства у него не осталось
ничего. Кони, колесницы и дорогая посуда давно уже были проиграны.
- Не печалься, - говорила ему Амена, - на что тебе деньги, разве мы и без
них не довольно счастливы? В моем жилище найдешь ты все, что нужно для тихой
и беззаботной жизни, а любовь моя заменит нам потерянную роскошь! - И
Амвросий опять погружался в удовольствия и не помышлял о будущем.
Однажды он услышал, что два преступника осуждены на съедение зверям в
этом самом Колизее, где мы теперь находимся. Ужасное предчувствие в первый
раз им овладело, и он вмешался в толпу народа, бежавшую с криками радости по
дороге к амфитеатру. Амена за ним последовала. Когда они поместились на
ступенях, он обратился к своему соседу и спросил его, знает ли он имена
преступников?
- Их зовут Виктор и Леония, - отвечал сосед, - они оба христиане и
умирают за упорство в своей вере.
Тут один человек продрался сквозь толпу и, приблизясь к Амвросию, сказал
ему на ухо:
- Через четверть часа друзья твои должны быть растерзаны зверями. Я
тюремный страж; дай мне тысячу сестерций, и я им помогу убежать!
- Амена, - вскричал Амвросий, - ты слышишь, что говорит этот человек?
- Слышу, - отвечала Амена, - но какое тебе до них дело? Они христиане, а
ты поклонник богов олимпийских!
- Как, Амена, - продолжал Амвросий в отчаянье, - разве я не христианин.
- Ты? - отвечала Амена, - разве ты не приносил жертвы Юпитеру? Разве ты
не сбросил с себя креста?
- Дай мне пятьсот сестерций! - продолжал тюремный страж, - и я освобожу
твоих друзей!
- Ты слышишь, Амена, - умолял ее Амвросий, - достань мне пятьсот
сестерций, только пятьсот!
- У тебя были горы золота, - отвечала Амена. - куда ты его дел?
- Слушай, - продолжал тюремщик, - дай мне один асе, и друзья твои
свободны!
- О, я несчастный! - вопиял Амвросий, - у меня нет и обола!
- Так ты, видно, не хочешь спасти друга и невесты! - сказал тюремщик и
скрылся в толпе.
- Амена! - вскричал тогда Амвросий, и холодный пот градом побежал с его
лица, - ты одна всему виною: по твоим советам я сделался богоотступником,
для тебя забыл невесту и друга; спаси же их теперь, на коленях умоляю тебя,
спаси их!
- Как, - сказала Амена, странно улыбаясь, - ты все это сделал для меня и
по моим советам? Разве ты, прежде чем меня увидел, не поклялся своему Богу,
что никакие мучения не заставят тебя от него отречься? Какие же ты испытал
мучения? Ты от Него отрекся добровольно, ты принял в награду золото и
подарки от Максимиана и истратил их на свои прихоти! Разве не я сама тебя
просила, чтобы ты меня покинул и остался верен своей невесте? Но невеста и
друг приняли твои советы не с такою благодарностью, как ты ожидал, они тебя
справедливо упрекали в клятвопреступлении, и ты на них вознегодовал и предал
их Максимиану. Во всем этом я не виновата нисколько; я наслаждалась твоею
любовью, но ее не вынуждала. У тебя был свой рассудок и своя совесть, -
пеняй же теперь сам на себя!
В эту минуту ввели в арену Виктора и Леонию. Лица их были спокойны,
поступь тиха и величественна. Пришедши на середину арены, они преклонили
колена и устремили к небу глаза, исполненные умиления и восторга.
- Виктор! Леония! - закричал отчаянным голосом Амвросий; но они его не
слыхали. Ничто земное уже не могло коснуться праведников: казалось, они в
предсмертный час внимали небесной гармонии и пению серафимов.
- Римляне! - закричал Амвросий, - бросьте меня в арену, я вас обманывал:
я христианин и хочу умереть за свою веру!
- Он сумасшедший, - сказала Амена, - не слушайте его, он сумасшедший!
Тут Амвросий встал со ступеней, выступил вперед и сотворил крестное
знамение.
- Кто бы ни была ты, ужасная женщина, - сказал он, обращаясь к Амене, - я
отрекаюсь от тебя, отрекаюсь от твоих богов, отрекаюсь от ада и сатаны! -
Услыша эти слова, Амена испустила пронзительный визг, черты ее лица
чудовищным образом исказились, изо рта Побежало синее пламя; она бросилась
на Амвросия и укусила его в щеку. В эту минуту из-за железной решетки
впустили в арену четырех львов. Амвросий упал без чувств на ступени
амфитеатра".
Незнакомец опять замолчал, и я долго не смел прервать его молчания.
- Кто ты. таинственный человек? - спросил я наконец, видя. что он хочет
удалиться.
Вместо ответа брат милосердия отбросил покрывало: страшно бледное лицо
устремило на меня выразительный взгляд, и на его щеке я увидел глубокий
шрам, как будто из нее мясо было вырвано острыми зубами. Он опять закрыл
лицо и, не сказав ни слова, медленными шагами вышел из арены и исчез между
развалинами.

Алексей Константинович Толстой.

Упырь.

Вложение: 3804556_Tolstoy.docx

Алексей Константинович Толстой
Семья вурдалака

Неизданный отрывок из записок неизвестного

В 1815 году в Вене собрался цвет европейской образованности,
дипломатических дарований, всего того, что блистало в тогдашнем обществе. Но
вот - Конгресс окончился.
Роялисты-эмигранты намеревались уже окончательно водвориться в своих
замках, русские воины - вернуться к покинутым очагам, а несколько
недовольных поляков - искать приюта своей любви к свободе в Кракове под
сомнительной тройственной эгидой независимости, уготованной для них князем
Меттернихом, князем Гарденбергом и графом Нессельроде.
Как это бывает к концу шумного бала, от общества, в свое время столь
многолюдного, остался теперь небольшой кружок лиц, которые, все не утратив
вкуса к развлечениям и очарованные прелестью австрийских дам, еще не
торопились домой и откладывали свой отъезд.
Это веселое общество, к которому принадлежал и я, собиралось два раза в
неделю у вдовствующей княгини Шварценберг в нескольких милях от города за
местечком Гитцинг. Истинная светскость хозяйки дома, еще более выигрывавшая
от ее милой приветливости и тонкого остроумия, делала чрезвычайно приятным
пребывание у нее в гостях.
Утро у нас бывало занято прогулкой; обедали мы все вместе либо в замке,
либо где-нибудь в окрестностях, а вечером, усевшись у пылающего камина,
беседовали и рассказывали всякие истории. Говорить о политике было строго
запрещено. Все от нее устали, и содержание наших рассказов мы черпали либо в
преданиях родной старины, либо в собственных воспоминаниях.
Однажды вечером, когда каждый из нас успел что-то рассказать и мы
находились в том несколько возбужденном состоянии, которое обычно еще
усиливают сумерки и тишина, маркиз д'Юрфе, старик эмигрант, пользовавшийся
всеобщей любовью за свою чисто юношескую веселость и ту особую остроту,
которую он придавал рассказам о былых своих любовных удачах, воспользовался
минутой безмолвия и сказал:
- Ваши истории, господа, конечно, весьма необыкновенны, но я думаю, что
им недостает одной существенной черты, а именно - подлинности, ибо -
насколько я уловил - никто из вас своими глазами не видел те удивительные
вещи, о которых повествовал, и не может словом дворянина подтвердить их
истинность.
Нам пришлось с этим согласиться, и старик, поглаживая свое жабо,
продолжал:
- Что до меня, господа, то мне известно лишь одно подобное приключение,
но оно так странно и в то же время так страшно и так достоверно, что одно
могло бы повергнуть в ужас людей даже самого скептического склада ума. К
моему несчастию, я был и свидетелем и участником этого события, и хотя
вообще не люблю о нем вспоминать, но сегодня готов был бы рассказать о
случившемся со мною - если только дамы ничего не будут иметь против.
Слушать захотели все. Правда, несколько человек с робостью во взгляде
посмотрели на светящиеся квадраты, которые луна уже чертила по паркету, но
тут же кружок наш сомкнулся теснее и все приумолкли, готовясь слушать
историю маркиза. Господин д'Юрфе взял щепотку табаку, медленно потянул ее и
начал:
- Прежде всего, милостивые государыни, попрошу у вас прощения, если в
ходе моего рассказа мне придется говорить о моих сердечных увлечениях чаще,
чем это подобает человеку в моих летах. Но ради полной ясности мне о них
нельзя не упоминать. К тому же старости простительно забываться, и право же,
это ваша, милостивые государыни, вина, если, глядя на таких красивых дам, я
чуть ли сам уже не кажусь себе молодым человеком. Итак, начну прямо с того,
что в тысяча семьсот пятьдесят девятом году я был без памяти влюблен в
прекрасную герцогиню де Грамон. Эта страсть, представлявшаяся мне тогда и
глубокой и долговечной, не давала мне покоя ни днем, ни ночью, а герцогиня,
как это часто нравится хорошеньким женщинам, еще усиливала это терзание
своим кокетством. И вот, в минуту крайнего отчаяния, я в конце концов решил
просить о дипломатическом поручении к господарю молдавскому, ведшему тогда
переговоры с версальским кабинетом о делах, излагать вам которые было бы
столь же скучно, сколь и бесполезно, и назначение я получил. Накануне
отъезда я явился к герцогине. Она отнеслась ко мне менее насмешливо, чем
обычно, и в голосе ее чувствовалось некоторое волнение, когда она мне
сказала:
- Д'Юрфе, вы делаете очень неразумный шаг. Но я вас знаю, и мне известно,
что от принятого решения вы не откажетесь. Поэтому прошу вас только об одном
- возьмите вот этот крестик как залог моей дружбы и носите его, пока не
вернетесь. Это семейная реликвия, которой мы очень дорожим.
С учтивостью, неуместной, быть может, в подобную минуту, я поцеловал не
реликвию, а ту очаровательную руку, которая мне ее протягивала, и надел на
шею вот этот крестик, с которым с тех пор не расставался.
Не стану утомлять вас, милостивые государыни, ни подробностями моего
путешествия, ни моими впечатлениями от венгерцев и от сербов - этого бедного
и непросвещенного, но мужественного и честного народа, который, даже и под
турецким ярмом, не забыл ни о своем достоинстве, ни о былой независимости.
Скажу вам только, что, научившись немного по-польски еще в те времена, когда
я жил в Варшаве, я быстро начал понимать и по-сербски, ибо эти два наречия,
равно как русское и чешское, являются - и это вам, наверно, известно не чем
иным, как ветвями одного и того же языка, именуемого славянским.
Итак, я уже знал достаточно для того, чтобы быть в состоянии объясниться,
когда мне однажды случилось попасть проездом в некую деревню, название
которой не представило бы для вас никакого интереса. Обитателей дома, в
котором я остановился, я нашел в состоянии подавленности, удивившей меня тем
более, что дело было в воскресенье,- день, когда сербы предаются обычно
всяческому веселью, забавляясь пляской, стрельбой из пищали, борьбой и т. п.
Расположение духа моих будущих хозяев я приписал какой-нибудь недавно
случившейся беде и уже думал удалиться, но тут ко мне подошел и взял за руку
мужчина лет тридцати, роста высокого и вида внушительного.
- Входи,- сказал он,- входи, чужеземец, и пусть не пугает тебя наша
печаль; ты ее поймешь, когда узнаешь ее причину.
И он мне рассказал, что старик отец его, по имени Горча, человек нрава
беспокойного и неуступчивого, поднялся однажды с постели, снял со стены
длинную турецкую пищаль и обратился к двум своим сыновьям, одного из которых
звали Георгием, а другого - Петром:
- Дети,- молвил он им,- я иду в горы, хочу с другими смельчаками
поохотиться на поганого пса Алибека (так звали разбойника-турка, разорявшего
последнее время весь тот край). Ждите меня десять дней, а коли на десятый
день не вернусь, закажите вы обедню за упокой моей души - значит, убили
меня. Но ежели,- прибавил тут старый Горча, приняв вид самый строгий, -
ежели (да не попустит этого бог) я вернусь поздней, ради вашего спасения, не
впускайте вы меня в дом. Ежели будет так, приказываю вам - забудьте, что я
вам был отец, и вбейте мне осиновый кол в спину, что бы я ни говорил, что бы
ни делал,- значит, я теперь проклятый вурдалак и пришел сосать вашу кровь.
Здесь надо будет вам сказать, милостивые государыни, что вурдалаки, как
называются у славянских народов вампиры, не что иное в представлении местных
жителей, как мертвецы, вышедшие из могил, чтобы сосать кровь живых людей. У
них вообще те же повадки, что у всех прочих вампиров, но есть и особенность,
делающая их еще более опасными. Вурдалаки, милостивые государыни, сосут
предпочтительно кровь у самых близких своих родственников и лучших своих
друзей, а те, когда умрут, тоже становятся вампирами, так что со слов
очевидцев даже говорят, будто в Боснии и Герцеговине население целых
деревень превращалось в вурдалаков. В любопытном труде о привидениях аббат
Огюстен Кальме приводит тому ужасающие примеры. Императоры германские не раз
назначали комиссии для расследования случаев вампиризма. Производились
допросы, извлекались из могил трупы, налитые кровью, и их сжигали на
площадях, но сперва пронзали им сердце. Судебные чиновники, присутствовавшие
при этих казнях, уверяют, что сами слышали, как выли трупы в тот миг, когда
палач вбивал им в грудь осиновый кол. Они дали об этом показания по всей
форме и скрепили их присягой и подписью.
После всего этого вам легко будет вообразить себе, какое действие слова
старого Горчи произвели на его сыновей. Оба они упали к его ногам и умоляли,
чтобы он позволил им отправиться вместо него, но тот, ничего не ответив,
только повернулся к ним спиной и пошел прочь, повторяя припев старинной
песни. День, в который я приехал сюда, был тот самый, когда кончался срок,
назначенный Горчей, и мне было нетрудно понять волнение его детей.
То была дружная и хорошая семья. Георгии, старший сын, с чертами лица
мужественными и резкими, был, по-видимому, человек строгий и решительный.
Был он женат и имел двух детей. У брата его Петра, красивого
восемнадцатилетнего юноши, лицо носило выражение скорее мягкости, чем
отваги, и его, судя по всему, особенно любила младшая сестра, Зденка, в
которой можно было признать тип славянской красоты. В ней, кроме этой
красоты, во всех отношениях бесспорной, меня прежде всего поразило
отдаленное сходство с герцогиней де Грамон. Главное - была у нее та
особенная складочка над глазами, которую за всю мою жизнь я не встречал ни у
кого, кроме как у этих двух женщин. Эта черточка могла и не понравиться с
первого взгляда, но стоило увидеть ее несколько раз, как она с неодолимой
силой привлекала вас к себе.
То ли потому, что был я тогда очень молод, то ли в самом деле неотразимое
действие производило это сходство в сочетании с каким-то своеобразным и
наивным складом ума Зденки, но стоило мне две минуты поговорить с нею - и я
уже испытывал к ней симпатию настолько живую, что она неминуемо превратилась
бы в чувство еще более нежное, если бы мне подольше пришлось остаться в той
деревне.
Мы все сидели во дворе за столом, на котором для нас были поставлены
творог и молоко в кринках. Зденка пряла; ее невестка готовила ужин для
детей, игравших тут же в песке; Петр с наигранной беззаботностью что-то
насвистывал, занятый чисткой ятагана - длинного турецкого ножа; Георгий,
облокотившись на стол, сжимал голову ладонями, был озабочен, глаз не сводил
с дороги и все время молчал.
Я же, как и все остальные, поддавшись тоскливому настроению, меланхолично
глядел на вечерние облака, обрамлявшие золотую полосу неба, и на очертания
монастыря, поднимавшегося над сосновым лесом.
Этот монастырь, как я узнал позднее, славился некогда чудотворной иконой
богоматери, которую, по преданию, принесли ангелы и оставили ее на ветвях
дуба. Но в начале минувшего века в те края вторглись турки, они перерезали
монахов и разорили монастырь. Оставались только стены и часовня, где службу
совершал некий отшельник. Он водил посетителей по развалинам и давал приют
богомольцам, которые по пути от одной святыни к другой охотно
останавливались в монастыре «божьей матери дубравной». Все это, как я уже
упомянул, мне стало известно лишь впоследствии, а в тот вечер занимала меня
уж никак не археология Сербии. Как это нередко бывает, если только дашь волю
своему воображению, я стал вспоминать прошлое, светлые дни детства, мою
прекрасную Францию, которую я покинул ради далекой и дикой страны. Я думал о
герцогине де Грамон и - не буду этого скрывать - думал также о некоторых
современницах ваших бабушек, чьи образы невольно проскользнули в мое сердце
вслед за образом прелестной герцогини.
Вскоре я позабыл и о моих хозяевах, и о предмете их тревоги.
Георгий вдруг нарушил молчание:
- Скажи-ка, жена, в котором часу ушел старик?
- В восемь часов,- ответила жена,- я слышала, как в монастыре ударили в
колокол.
- Хорошо,- проговорил Георгий,- сейчас половина восьмого, не позднее.
И он замолчал, опять устремив глаза на большую дорогу, которая исчезала в
лесу.
Я забыл вам сказать, милостивые государыни, что когда сербы подозревают в
ком-нибудь вампира, то избегают называть его по имени или упоминать о нем
прямо, ибо думают, что так его можно вызвать из могилы. Вот почему .
Георгий, когда говорил об отце, уже некоторое время называл его не иначе,
как «старик».
Молчание продолжалось еще несколько минут. Вдруг один из мальчиков,
дернув Зденку за передник, спросил:
- Тетя, а когда дедушка придет домой?
В ответ на столь неуместный вопрос Георгий дал ребенку пощечину.
Мальчик заплакал, а его младший брат, и удивленный и испуганный, спросил:

- А почему нам нельзя говорить о дедушке? Новая пощечина - и он тоже
примолк. Оба мальчика заревели, а взрослые перекрестились.
Но вот часы в монастыре медленно пробили восемь. Едва отзвучал первый
удар, как мы увидели человеческую фигуру, появившуюся из лесу и
направившуюся в нашу сторону.
- Он! - воскликнули в один голос Зденка, Петр и их невестка.- Слава тебе,
господи!
- Господи, сохрани и помилуй нас! - торжественно проговорил Георгий.- Как
знать, прошло ли уже или не прошло десять дней?
Все в ужасе посмотрели на него. Человек между тем все приближался к нам.
Это был высокий старик с белыми усами, с лицом бледным и строгим; двигался
он с трудом, опираясь на палку. По мере того как он приближался, Георгий
становился все мрачней. Подойдя к нам, старик остановился и обвел свою семью
взглядом как будто не видящих глаз - до того они были у него тусклые и
впалые.
- Что ж это,- сказал он,- никто не встает, никто не встречает меня? Что
вы все молчите? Иль не видите, что я ранен?
Тут я заметил, что у старика левый бок весь в крови.
- Да поддержи отца,- сказал я Георгию,- а ты, Зденка, напоила бы его
чем-нибудь, ведь он, того гляди, упадет.
- Отец,- промолвил Георгий, подойдя к Горче,- покажи свою рану, я в этом
знаю толк, перевяжу тебя...
Он только взялся за его одежду, но старик грубо оттолкнул его и обеими
руками схватился за бок:
- Оставь, коли не умеешь, больно мне!
- Так ты в сердце ранен! - вскричал Георгий и весь побледнел.- Скорей,
скорей раздевайся, так надо - слышишь!
Старик вдруг выпрямился во весь рост.
- Берегись,- сказал он глухо,- дотронешься до меня - прокляну! - Петр
встал между отцом и Георгием.
- Оставь его,- сказал он,- ты же видишь, больно ему.
- Не перечь,- проговорила жена,- знаешь ведь, он этого никогда не терпел.

В эту минуту мы увидели стадо, возвращающееся с пастбища в облаке пыли.
То ли пес, сопровождавший стадо, не узнал старика хозяина, то ли другая была
причина, но едва только он завидел Горчу, как остановился, ощетинился и
начал выть, словно бы ему что-то показалось.
- Что с этим псом? - спросил старик, серчая все более.- Что все это
значит? За десять дней, что меня не было, неужто я так переменился, что и
собственный пес меня не узнаёт?
- Слышишь? - сказал своей жене Георгий.
- А что?
- Сам говорит, что десять дней прошло!
- Да нет же, ведь он в срок воротился!
- Ладно, ладно, я уж знаю, что делать. Пес не переставая выл.
- Застрелить его! - крикнул Горча.- Это я приказываю - слышите!
Георгий не пошевелился, а Петр со слезами на глазах встал, взял отцовскую
пищаль и выстрелил в пса - тот покатился в пыли.
- А был он мой любимец,- проговорил он совсем тихо.- С чего это отец
велел его застрелить?
- Он того заслужил,- ответил Горча.- Ну, стало свежо, в дом пора!
Тем временем Зденка приготовила питье для старика, вскипятив водку с
грушами, с медом и с изюмом, но он с отвращением его оттолкнул. Точно так же
он отверг и блюдо с пловом, которое ему подал Георгий, и уселся около очага,
бормоча сквозь зубы что-то невнятное.
Потрескивали сосновые дрова, и дрожащие отблески огня падали на его лицо,
такое бледное, такое изможденное, что, если бы не это освещение, его вполне
можно было принять за лицо покойника. Зденка к нему подсела и сказала:
- Ты, отец, ни есть не хочешь, ни спать не ложишься. Может, расскажешь,
как ты охотился в горах.
Девушка знала, что эти слова затронут у старика самую чувствительную
струну, так как он любил поговорить о боях и сражениях. И в самом деле, на
его бескровных губах появилось что-то вроде улыбки, хотя глаза смотрели
безучастно, и он ответил, гладя ее по чудесным белокурым волосам:
- Ладно, дочка, ладно, Зденка, я тебе расскажу, что со мной было в горах,
только уж как-нибудь в другой раз, а то сегодня я устал. Одно скажу - нет в
живых Али-бека, и убил его я. А ежели кто сомневается,- прибавил старик,
окидывая взглядом свою семью,- есть чем доказать!
И он развязал мешок, висевший у него за спиной, и вытащил окровавленную
голову, с которой, впрочем, его собственное лицо могло поспорить
мертвенно-бледным цветом кожи! Мы с ужасом отвернулись, а Горча отдал ее
Петру и сказал:
- На, прицепи над нашей дверью - пусть знает всякий, кто пройдет мимо
дома, что Алибек убит и никто больше не разбойничает на дороге, кроме разве
султанских янычар!
Петр, подавляя отвращение, исполнил, что было приказано.
- Теперь понимаю,- сказал он,- бедный пес выл от того, что почуял
мертвечину!
- Да, почуял мертвечину,- мрачно повторил Георгий, который незадолго
перед тем незаметно вышел, а теперь вернулся: в руке он держал какой-то
предмет, который тут же поставил в угол - как мне показалось, это был кол.
- Георгий,- вполголоса сказала ему жена,- да неужто ты...
- Брат, что ты затеял? - заговорила и сестра.- Да нет, нет, ты этого не
сделаешь, верно?
- Не мешайте,- ответил Георгий,- я знаю, что мне делать, и что надо - то
сделаю.
Тем временем настала ночь, и семья ушла спать в ту часть дома, которую от
моей комнаты отделяла лишь тонкая стенка. Признаюсь, что все, чему я вечером
был свидетель, сильно на меня подействовало. Свеча уже не горела, а в
маленькое низенькое окошко возле самой моей постели вовсю светила луна, так
что на пол и на стены ложились белые пятна вроде тех, что падают сейчас
здесь, в гостиной, где мы с вами сидим, милостивые государыни. Я хотел
заснуть, но не мог. Свою бессонницу я приписал влиянию лунного света и стал
искать, чем бы завесить окно, но ничего не нашел. Тут за перегородкой глухо
послышались голоса, и я прислушался.
- Ложись, жена,- сказал Георгий,- и ты, Петр, ложись, и ты, Зденка. Ни о
чем не беспокойтесь, я посижу за вас.
- Да нет, Георгий,- отвечала жена,- уж скорее мне сидеть, ты прошлую ночь
работал,- наверно, устал. Да и так мне надо приглядеть за старшим
мальчиком,- ты же знаешь, ему со вчерашнего нездоровится!
- Будь спокойна и ложись,- говорил Георгий,- я посижу и за тебя!
- Да послушай, брат,- промолвила теперь нежным, тихим голосом Зденка,- по
мне, так нечего и сидеть. Отец уже уснул, и смотри, как мирно и спокойно он
спит.
- Ничего-то вы обе не понимаете,- возразил Георгий тоном, не допускающим
противоречия.- Говорю вам - ложитесь, а я спать не буду.
Тут воцарилась полная тишина. Вскоре же я почувствовал, как отяжелели мои
веки, и сон меня одолел.
Но вдруг дверь в комнату как будто медленно отворилась, и на пороге встал
Горча. Я, впрочем, скорее догадывался об этом, чем видел его, потому что
там, откуда он вышел, было совершенно темно. Его погасшие глаза,- так мне
чудилось,- старались проникнуть в мои мысли и следили за тем, как подымается
и опускается моя грудь. Потом он сделал шаг, еще-другой, затем, с
чрезвычайной осторожностью, неслышно ступая, стал подходить ко мне. Вот
одним прыжком он очутился у моей кровати. Я испытывал невыразимое чувство
гнета, но неодолимая сила сковывала меня. Старик приблизил ко мне свое
мертвенно-бледное лицо и так низко наклонился надо мною, что я словно ощущал
его трупное дыхание. Тогда я сделал сверхъестественное усилие и проснулся
весь в поту. В комнате не было никого, но, бросив взгляд на окно, я ясно
увидел старика Горчу, который снаружи прильнул лицом к стеклу и не сводил с
меня своих страшных глаз. У меня хватило силы, чтобы не закричать, и
самообладания, чтобы не подняться с постели, как если бы я ничего и не
видел. Старик, однако, приходил, по-видимому, лишь удостовериться, что я
сплю, по крайней мере, он и не пытался войти ко мне и, внимательно на меня
поглядев, отошел от окна, но я услышал, как он ходит в соседней комнате.
Георгий заснул и храпел так, что стены чуть не сотрясались. В эту минуту
кашлянул ребенок, и я различил голос Горчи, он спрашивал:
- Ты, малый, не спишь?
- Нет, дедушка,- отвечал мальчик,- мне бы с тобой поговорить.
- А, поговорить со мной? А о чем поговорить?
- Ты бы мне рассказал, как ты воевал с турками - я бы тоже пошел воевать
с турками!
- Я, милый, так и думал и принес тебе маленький ятаган - завтра дам.
- Ты, дедушка, лучше дай сейчас - ведь ты не спишь.
- А почему ты, малый, раньше не говорил, пока светло было?
- Отец не позволил.
- Бережет тебя отец. А тебе, значит, скорее хочется ятаганчик?
- Хочется, да только не здесь, а то вдруг отец проснется!
- Так где же?
- А давай выйдем, я буду умный, шуметь не стану. Мне словно послышался
отрывистый глухой смех старика, а ребенок начал, кажется, вставать. В
вампиров я не верил, но после кошмара, только что посетившего меня, нервы у
меня были напряжены, и я, чтобы ни в чем не упрекать себя позднее, поднялся
и ударил кулаком в стену. Этим ударом можно было бы, кажется, разбудить всех
семерых спящих, но хозяева, очевидно, и не услыхали моего стука. С твердой
решимостью спасти ребенка я бросился к двери, но она оказалась запертой
снаружи, и замки не поддавались моим усилиям. Пока я еще пытался высадить
дверь, я увидел в окно старика, проходившего с ребенком на руках.
- Вставайте, вставайте! - кричал я что было мочи и бил кулаком в
перегородку. Тут только проснулся Георгий.
- Где старик? - спросил он.
- Скорей беги,- крикнул я ему, - он унес мальчика!
Георгий ударом ноги выломал дверь, которая, так же как моя, была заперта
снаружи, и побежал к лесу. Мне наконец удалось разбудить Петра, невестку его
и Зденку. Мы все вышли из дому и немного погодя увидели Георгия, который
возвращался уже с сыном на руках. Он нашел его в обмороке на большой дороге,
но ребенок скоро пришел в себя, и хуже ему как будто не стало. На расспросы
он отвечал, что дед ничего ему не сделал, что они вышли просто поговорить,
но на воздухе у него закружилась голова, а как это было - он не помнит.
Старик же исчез.
Остаток ночи, как нетрудно себе представить, мы провели уже без сна.
Утром мне сообщили, что по Дунаю, пересекавшему дорогу в четверти мили от
деревни, начал идти лед, как это всегда бывает здесь в исходе осени и ранней
весной. Переправа на несколько дней была закрыта, и мне было нечего думать
об отъезде. Впрочем, если бы я и мог ехать, меня удержало бы любопытство, к
которому присоединялось и более могущественное чувство. Чем больше я видел
Зденку, тем сильнее меня к ней влекло. Я, милостивые государыни, не из числа
тех, кто верит в страсть внезапную и непобедимую, примеры которой нам рисуют
романы, но я полагаю, что есть случаи, когда любовь развивается быстрее, чем
обычно. Своеобразная прелесть Зденки, это странное сходство с герцогиней де
Грамон, от которой я бежал из Парижа и которую вновь встретил здесь в таком
живописном наряде, говорящую на чуждом и гармоничном наречии, эта
удивительная складочка на лбу, ради которой я во Франции тридцать раз готов
был поставить жизнь на карту, все это, вместе с необычностью моего положения
и таинственностью всего, что происходило вокруг, повлияло, должно быть, на
зреющее в моей душе чувство, которое при других обстоятельствах проявилось
бы, может быть, лишь смутно и мимолетно.
Днем я услышал, как Зденка разговаривала со своим младшим братом:
- Что же ты обо всем этом думаешь,- спрашивала она,- неужто и ты
подозреваешь отца?
- Подозревать не решусь,- отвечал ей Петр,- да к тому же и мальчик
говорит, что он ему плохого не сделал. А что нет его - так ты ведь знаешь,
он всегда так уходил и отчета не давал.
- Да, знаю,- сказала Зденка,- а коли так, надо его спасти: ведь ты знаешь
Георгия...
- Да, да, верно. Говорить с ним нечего, но мы спрячем кол, а другого он
не найдет: в горах с нашей стороны ни одной осины нет!
- Ну да, спрячем кол, только детям об этом - ни слова, а то они еще
начнут болтать при Георгии.
- Нет, ни слова им,- сказал Петр, и они расстались. Пришла ночь, а о
старике Горче ничего не было слышно. Я, как и накануне, лежал на кровати, а
луна вовсю освещала мою комнату. Уже когда сон начал туманить мне голову, я
вдруг словно каким-то чутьем уловил, что старик приближается. Я открыл глаза
и увидел его мертвенное лицо, прижавшееся к окну.
Теперь я хотел подняться, но это оказалось невозможным. Все мое тело было
словно парализовано. Пристально оглядев меня, старик удалился, и я слышал,
как он обходил дом и тихо постучал в окно той комнаты, где спали Георгий и
его жена. Ребенок в постели заворочался и застонал во сне. Несколько минут
стояла тишина, потом я снова услышал стук в окно. Ребенок опять застонал и
проснулся.
- Это ты, дедушка? - спросил он.
- Я,- ответил глухой голос,- принес тебе ятаганчик.
- Только мне уйти нельзя, отец запретил!
- Тебе и не надо уходить, открой окошко да поцелуй меня!
Ребенок встал, и было слышно, как открывается окно. Тогда, призвав на
помощь все мои силы, я вскочил с постели и начал стучать в стену. Мгновенье
спустя Георгий уже был на ногах. Он выругался, жена его громко вскрикнула, и
вот уже вся семья собралась вокруг ребенка, лежавшего без сознания. Горча
исчез, как и накануне. Мы общими стараниями привели мальчика в чувство, но
он очень был слаб и дышал с трудом. Он, бедный, не знал, как случился ним
обморок. Мать его и Зденка объясняли это тем, что ребенок испугался, когда
его застали вместе с дедом. Я молчал. Но мальчик успокоился, и все, кроме
Георгия, опять улеглись.
Незадолго до рассвета я услыхал, как Георгии будит жену; и они заговорили
шепотом. К ним пришла и Зденка, и я услышал, как она и ее невестка плачут.
Ребенок лежал мертвый.
Не стану распространяться о горе семьи. Никто, однако, не обвинял в
случившемся старика Горчу. По крайней мере, открыто об этом не говорили.
Георгий молчал, но в выражении его лица, всегда несколько мрачном,
теперь было и что-то страшное. В течение двух дней старик не появлялся. В
ночь на третьи сутки (после похорон ребенка) мне послышались шаги вокруг
дома и старческий голос, который звал меньшого мальчика. Мне также
показалось на мгновение, что старик Горча прижался лицом к окну, но я не
смог решить, было ли это в действительности или то была игра воображения,
потому что в ту ночь луна скрывалась за облаками. Все же я счел своим долгом
сказать об этом Георгию. Он расспросил мальчика, и тот ответил, что и
вправду слышал, как его звал дед, и видел, как он глядел в окошко. Георгий
строго приказал сыну разбудить его, если старик покажется еще.
Все эти обстоятельства не мешали мне чувствовать к Зденке нежность,
которая все больше усиливалась.
Днем мне не привелось говорить с нею наедине. Когда же настала ночь, у
меня при мысли о скором отъезде сжалось сердце. Комната Зденки была
отделена от моей сенями, которые с одной стороны выходили на улицу, с другой
- во двор.
Мои хозяева уже легли спать, когда мне пришло в голову - пойти побродить
вокруг, чтобы немного рассеяться. Выйдя в сени, я заметил, что дверь в
комнату Зденки приотворена.
Невольно я остановился. Шорох платья, такой знакомый, заставил биться мое
сердце. Потом до меня донеслись слова песни, напеваемой вполголоса. То было
прощание сербского короля со своей милой, от которой он уходил на войну:
«Молодой ты мой тополь,- говорил старый король,- я на войну ухожу, а ты
забудешь меня.
Стройны и гибки деревья, что растут у подножья горы, но стройнее и гибче
юный твой стан!
Красны ягоды рябины, что раскачивает ветер, но ягод рябины краснее губы
твои!
А я-то - что старый дуб без листьев, и пены Дуная моя борода белей!
И ты, сердце мое, меня забудешь, и умру я с тоски, потому что враг не
посмеет убить старого короля!»
И промолвила ему красавица: «Клянусь - не забуду тебя и останусь верна
тебе. А коли клятву нарушу, приди ко мне из могилы и высоси кровь моего
сердца».
И сказал старый король: «Пусть будет так!» И ушел на войну. И скоро
красавица его забыла!..»
Тут Зденка остановилась, словно ей было боязно кончать песню. Я не в
силах был сдержаться. Этот голос, такой нежный, такой задушевный, был голос
самой герцогини де Грамон... Я, не раздумывая, толкнул дверь и вошел. Зденка
только что сняла с себя нечто вроде казакина, какой в тех местах носят
женщины. На ней оставалась теперь шитая золотом и красным шелком сорочка и
стянутая у талии простая клетчатая юбка. Ее чудесные белокурые косы были
расплетены, и вот так, полуодетая, она была еще краше, чем обычно. Не
рассердившись на мое внезапное появление, она все же, казалось, была смущена
и слегка покраснела.
- Ах,- сказала она мне,- зачем ты пришел,- ведь коли нас увидят - что обо
мне подумают?
- Зденка, сердце мое,- отвечал я ей,- не бойся: лишь кузнечик в траве да
жук на лету могут услышать, что я скажу тебе.
- Нет, милый, иди скорей, иди! Застанет нас мой брат - я тогда погибла.
- Нет, Зденка, я уйду только тогда, когда ты мне пообещаешь, что будешь
меня любить всегда, как красавица обещала королю в той песне. Я скоро уеду,
Зденка, и как знать, когда мы опять увидимся? Зденка, ты дороже мне моей
души, моего спасения... И жизнь моя и кровь - твои. Неужели ты за это не
подаришь мне один час?
- Всякое может случиться за один час,- задумчиво ответила Зденка, но не
отняла у меня своей руки.- Не знаешь ты моего брата,- прибавила она и
вздрогнула,- уж я чувствую - придет он.
- Успокойся, моя Зденка,- сказал я в ответ,- брат твой устал от бессонных
ночей, его убаюкал ветер, что играет листвой. Сон его глубок, ночь длинна, и
я прошу тебя - побудь со мной час! А потом - прости... может быть, навсегда!

- Нет, нет, только не навсегда! - с жаром сказала Зденка и тут же
отпрянула от меня, словно испугавшись своего же голоса.
- Ах, Зденка,- воскликнул я,- я вижу одну тебя, слышу одну тебя, я уже
себе не господин, а покорен какой-то высшей силе - прости мне, Зденка!
И я, как безумный, прижал ее к сердцу.
- Ах нет, ты мне не друг,- проговорила она, вырвавшись из моих объятий, и
забилась в дальний угол. Не знаю, что я ей ответил, так как. и сам испугался
своей смелости - не потому, чтобы иногда в подобных обстоятельствах она не
приносила мне удачи, а потому, что мне даже и в пылу страсти чистота Зденки
продолжала внушать глубокое уважение.
Вначале я, правда, вставил было несколько галантных фраз из числа тех,
которые встречали невраждебный прием у красавиц минувшего времени, но,
устыдившись тут же, отказался от них, видя, что девушка в простоте своей не
может понять тот смысл, который вы, милостивые государыни, судя по вашим
улыбкам, угадали с полуслова.
Так я и стоял перед ней и не знал, что сказать, как вдруг заметил, что
она вздрогнула и в ужасе глядит на окно. Я посмотрел в ту же сторону и ясно
различил лицо Горчи, который, не двигаясь, следил за нами.
В тот же миг я почувствовал, как чья-то тяжелая рука опускается мне на
плечо. Я обернулся. Это был Георгий.
- Ты что тут делаешь? - спросил он меня. Озадаченный этим резким
вопросом, я только показал рукой на его отца, который смотрел на нас в окно
и скрылся, как только Георгий его увидал.
- Я услышал шаги старика,- сказал я,- и пошел предупредить твою сестру.
Георгий посмотрел на меня так, словно хотел прочитать мои сокровеннейшие
мысли. Потом взял меня за руку, привел в мою комнату и, ни слова не сказав,
ушел.
На следующий день семья сидела у дверей дома за столом, уставленным
всякой молочной снедью.
- Где мальчик? - спросил Георгий.
- На дворе,- ответила мать,- играет себе один в свою любимую игру, будто
воюет с турками.
Не успела она проговорить эти слова, как перед нами, к нашему величайшему
удивлению, появилась высокая фигура Горчи; он, выйдя из лесу, медленно
подошел к нам и сел к столу, как это уже было в день моего приезда.
- Добро пожаловать, батюшка,- еле слышно пролепетала невестка.
- Добро пожаловать,- тихо повторили Зденка и Петр.
- Отец,- голосом твердым, но меняясь в лице, произнес Георгий,- мы тебя
ждем, чтоб ты прочел молитву! Старик, нахмурив брови, отвернулся.
- Молитву, и тотчас же! - повторил Георгий. - Перекрестись - не то,
клянусь святым Георгием...
Зденка и невестка склонились к старику, умоляя прочитать молитву.
- Нет, нет, нет,- сказал старик,- не властен он мне приказывать, а коли
потребует еще раз, прокляну!
Георгий вскочил и побежал в дом. Он сразу же и вернулся - взгляд его
сверкал бешенством.
- Где кол? - крикнул он.- Где вы спрятали кол? Зденка и Петр
переглянулись.
- Мертвец!- обратился тогда Георгий к старику.- Что ты сделал с моим
старшим? Отдай мне сына, мертвец!
И он, пока говорил, все более и более бледнел, а глаза его разгорались
все ярче.
Старик смотрел на него злым взглядом и не двигался.
- Кол! Где кол? - крикнул Георгий.- Кто его спрятал, тот и в ответе за
все горе, что нас ждет!
В тот же миг мы услышали веселый звонкий смех меньшого мальчика, и он тут
же появился верхом на огромном колу, который волочил за собой, слабеньким
детским голоском испуская тот воинственный клич, с каким сербы бросаются на
неприятеля.
Глаза у Георгия так и вспыхнули. Он вырвал у мальчика кол и ринулся на
отца. Тот дико завыл и побежал в сторону леса с такой быстротой, которая для
его возраста казалась сверхъестественной.
Георгий гнался за ним по полю, и мы скоро потеряли их из виду.
Уже зашло солнце, когда Георгий возвратился домой, бледный как смерть и с
взъерошенными волосами. Он сел у очага, и зубы у него, кажется, стучали.
Никто не решался расспросить его. Но вот настал час, когда семья обыкновенно
расходилась; он теперь, по-видимому, вполне овладел собою и, отведя меня в
сторону, сказал как ни в чем не бывало:
- Дорогой гость, был я на реке. Лед прошел, помехи в дороге нет, теперь
ты можешь ехать. Прощаться с нашими нечего,- прибавил он, бросив взгляд на
Зденку.- Дай тебе бог всякого счастия (так они велели тебе сказать), да и
ты, даст бог, не помянешь нас лихом. Завтра чуть свет уж лошадь твоя будет
стоять оседланная и проводник тебя будет ждать. Прощай, может, вспомнишь
когда своих хозяев, и уж не сердись, коли жилось тут не так покойно, как бы
надо было.
Жесткие черты лица Георгия в ту минуту выражали почти что дружелюбие. Он
проводил меня в комнату и в последний раз пожал мне руку. Потом он снова
вздрогнул, и зубы у него застучали, словно бы от холода.
Оставшись один, я, как вы легко можете себе представить, и не подумал
ложиться спать. Меня одолевали мысли. В жизни я любил уже не раз. Знал я и
порывы нежности, приступы досады и ревности, но никогда еще, даже
расставаясь с герцогиней де Грамон, я не испытывал такой скорби, какая
сейчас терзала мне сердце. Не взошло и солнце, а я уже оделся по-дорожному и
хотел было попытаться в последний раз увидеть Зденку. Но Георгий ждал меня в
сенях. Исчезла всякая возможность даже взглянуть на нее.
Я вскочил на лошадь и пустил ее во весь опор. Я давал себе обещание на
обратном пути из Ясс заехать в эту деревню, и такая надежда, пусть самая
отдаленная, мало-помалу рассеяла мои заботы. Я уже с удовольствием думал о
том, как вернусь, и воображение рисовало мне всякие подробности, но вдруг
резким движением лошадь чуть не выбила меня из седла. Тут она стала как
вкопанная, вытянула передние ноги и тревожно фыркнула, как бы давая знать о
близкой опасности. Я внимательно осмотрелся кругом и в сотне шагов увидел
волка, который рылся в земле. Так как я его вспугнул, он побежал, а я вонзил
шпоры в бока лошади и заставил ее тронуться с места. А там, где стоял волк,
я теперь увидел свежевырытую могилу. Мне также показалось, что из земли,
разрытой волком, на несколько вершков выступал кол. Этого, однако, я не
утверждаю с уверенностью, так как быстро проскакал мимо того места.
Маркиз замолк и взял щепотку табаку.
- И это все? - спросили дамы.
- Увы, нет! - ответил г-н д'Юрфе.- То, что осталось досказать вам,- мое
мучительнейшее воспоминание, и я дорого бы дал, чтобы расстаться с ним.
Дела, по которым я приехал в Яссы, задержали меня там дольше, чем я
предполагал. Я завершил их лишь через полгода. И что же? Печально сознавать,
и все же нельзя не признать ту истину, что нет на свете долговечных чувств.
Успех моих переговоров, одобрения, которые я получал от версального
кабинета, словом, политика, та противная политика, что так надоела нам за
последнее время, в конце концов приглушила для меня воспоминание о Зденке. К
тому же и супруга молдавского господаря, женщина очень красивая и в
совершенстве владевшая нашим языком, с первых же дней моего приезда
удостоила меня чести, оказывая мне особое предпочтение перед другими
молодыми иностранцами, находившимися тогда в Яссах. Меня, воспитанного в
правилах французской галантности, с галльской кровью в жилах, просто
возмутила бы самая мысль о том, чтобы ответить неблагодарностью на
выражаемую мне благосклонность. И я со всей учтивостью принимал знаки
внимания, проявляемого ко мне, а чтобы получить возможность лучше защищать
права и интересы Франции, я и на все права, и на все интересы господаря
начал смотреть как на свои собственные.
Когда меня отозвали в Париж, я избрал ту же дорогу, какой и прибыл в
Яссы.
Я не думал уже ни о Зденке, ни о ее семье, как вдруг однажды вечером,
проезжая полями, услыхал звук колокола, ударившего восемь раз. Этот звон мне
был как будто знаком, и проводник сообщил мне, что звонили неподалеку в
монастыре. Я спросил, как он называется, и узнал, что это - монастырь
«божьей матери дубравной». Я пришпорил коня, и немного спустя мы уже стучали
в монастырские ворота. Монах впустил нас и повел в помещение, отведенное для
путешественников. В нем оказалось столько паломников, что у меня пропала
всякая охота ночевать здесь, и я спросил, удастся ль мне найти пристанище в
деревне.
- Пристанище-то найдется,- ответил с глубоким вздохом отшельник,- пустых
домов там вдоволь - а все проклятый Горча!
- Как это понимать? -спросил я.- Старик Горча все еще жив?
- Да нет, он-то похоронен взаправду, и в сердце - кол! Но он у Георгиева
сына высосал кровь. Мальчик и вернулся ночью, плакал под дверью, ему, мол,
холодно и домой хочется. У дуры-матери, хоть она сама его и хоронила, не
хватило духа прогнать мальчика на кладбище,- она и впустила его. Тут он
набросился на нее и высосал у нее всю кровь. Когда ее тоже похоронили, она
вернулась и высосала кровь у меньшого мальчика, потом-у мужа, а потом у
деверя. Всем - один конец.
- А Зденка? - спросил я.
- Ах, она от горя с ума сошла, бедняжка,- уж лучше и не говорить!
В этом ответе была какая-то неопределенность, но переспросить я не
решился.
- Вурдалаки - это как зараза,- продолжал отшельник и перекрестился,-
сколько уж семей в деревне пострадало, сколько их вымерло до последнего
человека, и вы меня послушайтесь и переночуйте в монастыре, а не то, даже
коли вас в деревне не съедят вурдалаки, вы от них вес равно такого страху
натерпитесь, что поседеете прежде, чем я прозвоню к заутрене. Я,- продолжал
он,- всего лишь бедный монах, но путешественники сами от щедрот своих дают
столько, что и я могу позаботиться о них. Есть у меня отменный сыр, изюм
такой, что посмотреть на него - слюнки потекут, да несколько бутылок
токайского - не хуже того, что изволит пить сам святейший патриарх
В эту минуту на моих глазах отшельник словно превращался в трактирщика.
Он, как мне подумалось, нарочно порассказал мне небылиц, чтобы дать мне
случай сделать нечто угодное небесам и уподобиться щедротами тем путе
шественникам, которые святому мужу столько дают, что и он может позаботиться
о них.
Да и самое слово «страх» производило на меня то же действие, что звуки
трубы на боевого коня. Мне себя было бы стыдно, если бы я не отправился
немедленно Проводник мой, весь дрожа, просил позволения остаться здесь - это
я охотно разрешил.
Мне потребовалось с полчаса, чтобы доехать до деревни Она, как
выяснилось, была безлюдна. Ни в одном окошке не блестел огонь, нигде не
слышалась песня. В тишине проехал я мимо всех этих домов, по большей части
знакомых мне и остановился перед домом Георгия. То ли поддавшись
чувствительным воспоминаниям, то ли движимый своей молодой смелостью, но я
решил переночевать тут.
Я соскочил с лошади и постучал в ворота. Никто не отзывался. Я толкнул
ворота, они под визг петель открылись, и я вошел во двор.
Не расседлывая лошадь, я привязал ее под навесом, где оказался
достаточный для ночи запас овса, и направился прямо в дом.
Ни одна дверь не была затворена, а между тем все комнаты казались
нежилыми. Только комната Зденки имела такой вид, как будто ушли из нее лишь
вчера. На постели были брошены платья. На столе в лунном свете блестело
несколько драгоценных вещиц, подаренных мною, и среди них я заметил эмалевый
крестик, который я купил в Пеште. Сердце у меня невольно сжалось, хотя
любовь уже и прошла. Как бы то ни было, я закутался в плащ и улегся на
постель. Скоро меня одолел сон. Того, что мне снилось, я не помню в
подробностях, но знаю, что видел Зденку, прелестную, простодушную, любящую,
как прежде. Глядя на нее, я упрекал себя в черствости и в непостоянстве. Как
я мог, спрашивал я себя, как я мог бросить это милое дитя, которое меня
любило, как мог я ее забыть? Вскоре мысль о ней слилась с мыслью о герцогине
де Грамон, и в этих двух образах мне уже представлялась одна и та же
женщина. Я пал к ногам Зденки и молил ее о прощении. Все мое существо, всю
мою душу охватило невыразимое чувство грусти и любви.
Вот это мне и снилось, как вдруг меня наполовину пробудил некий
гармоничный звук, подобный шелесту нивы, по которой пробегает ветерок. Мне
будто слышался мелодичный звон колеблемых колосьев, и пение птиц сливалось
с рокотом водопада и с шепотом листвы. Потом все эти неясные звуки мне
представились не чем иным, как шорохом женского платья, и на этой догадке я
остановился. Открыв глаза, я увидел Зденку около своего ложа. Луна сверкала
так ярко, что теперь я до мельчайших подробностей мог во всей их прелести
различить дорогие мне когда-то черты, а что они значили для меня - это
впервые мне дал почувствовать мой сон. Зденка, оказывается, и похорошела и
развилась. Она точно так же была полуодета, как и в прошлый раз, когда я
видел ее одну,- в простой сорочке, вышитой золотом и шелком, и в юбке, туго
стянутой у талии.
- Зденка!-сказал я, подымаясь с постели.- Зденка, ты ли это?
- Да, это я,- отвечала она голосом тихим и печальным,- это я, твоя
Зденка, которую ты забыл. Ах, зачем ты не вернулся раньше? Теперь всему
конец, тебе надо скорее уезжать; еще минута и ты пропал! Прощай, милый,
прощай навсегда!
- Зденка,- сказал я,- у тебя, мне говорили, много было горя. Иди ко мне,
побеседуем-так тебе станет легче!
- Ах, милый,- промолвила она,- не всему надо верить, что про нас говорят,
но только поезжай, поезжай скорей, а коли останешься - гибели не миновать.
- Да что это за беда мне угрожает, Зденка? И неужели нельзя мне пробыть и
часа, одного только часа, чтобы поговорить с тобой?
Зденка вздрогнула, и какая-то странная перемена совершилась в ней.
- Да,- произнесла она,- час, один только час - верно ведь? - как в тот
раз, когда я пела песню про старого короля, а ты пришел вот в эту комнату?
Ты про то говоришь? Хорошо же, пускай, пробудь со мной час! Нет, нет,-
опомнилась она вдруг,- уходи, уходи! Уходи скорей, слышишь, беги!.. Да беги
же, пока не поздно!
Черты ее одушевляла какая-то дикая энергия.
Я не мог объяснить себе причину, которая заставляла ее так говорить, но
Зденка была так хороша, что я решил, не слушаясь ее, остаться. Она же,
уступив наконец моим просьбам, уселась рядом со мной, заговорила о прошлом
и, краснея, призналась, что полюбила меня сразу, как увидела. Мне между тем
становилась постепенно заметной огромная перемена, которая с ней произошла.
Ее былая сдержанность сменилась какой-то странной вольностью в обращении. Во
взгляде ее, когда-то таком застенчивом, появилось что-то дерзкое. И по тому,
как она держалась со мной, я с изумлением понял, что в ней мало осталось от
той скромности, которая отличала ее некогда.
«Неужели же,- думал я,- Зденка не была той чистой и невинной девушкой,
какой она казалась два года тому назад? Неужели она только притворялась из
страха перед братом? Неужели я так грубо был обманут добродетельной
внешностью? Но тогда почему же она уговаривала меня уехать? Или это, чего
доброго, какое-то утонченное кокетство? А я еще думал, что знаю ее! Но все
равно! Если Зденка и не Диана, какою я воображал ее себе, то я могу сравнить
ее с другой богиней, не менее очаровательной и, ей-богу же, роль Адониса я
предпочту роли Актеона!»
Если эта классическая фраза, с которой я обратился к самому себе,
покажется вам старомодной, милостивые государыни, то примите в соображение,
что я рассказываю вам о делах, случившихся в лето господне тысяча семьсот
пятьдесят девятое. Мифология занимала тогда все умы, а я не имел притязаний
на то, чтобы опередить свой век. Все с тех пор изменилось, а в не столь
давние времена революция, упразднив воспоминания язычества, равно как и
христианскую веру, поставила на их место богиню Разума. Богиня эта,
милостивые государыни, никогда не покровительствовала мне, если я находился
в обществе, подобном вашему, а в то время, о котором я повествую, я был
менее чем когда-либо склонен приносить ей жертвы. Я всецело отдался чувству,
которое влекло меня к Зденке, а она заигрывала со мной, и я весело отвечал
ей в том же духе. Прошло уже некоторое время, как мы находились в такой
упоительной близости друг к другу, но вот, примерив Зденке забавы ради все
ее драгоценности, я собрался надеть ей на шею эмалевый крестик, который
нашел на столе. Зденка вздрогнула и отшатнулась.
- Милый, довольно ребячиться,- сказала она,- оставь эти побрякушки,
поговорим лучше о тебе, о твоих делах!
Ее замешательство навело меня на всякие мысли. Внимательней
приглядываясь к ней, я заметил, что на шее у нее не было, как раньше, всех
тех образков, ладанок, которые сербы в великом множестве носят с детства до
самой смерти.
- Зденка,- спросил я,- где образки, что ты носила на шее?
- Потеряла,- с раздражением в голосе ответила она и тотчас заговорила о
другом.
Во мне заговорило какое-то темное предчувствие, я не сразу его и осознал.
Я уже собрался уходить, но Зденка удерживала меня.
- Как же это,- сказала она,- ты просил меня побыть с тобой час, а уж
хочешь ехать!
- Ты права была, Зденка, что уговаривала меня ехать, я как будто слышу
шум, боюсь, как бы нас не застали!
- Не бойся, милый, все кругом спит, лишь кузнечик в траве да жук на лету
могут услышать, что я скажу тебе!
- Нет, Зденка, нет, надо мне ехать!
- Погоди, погоди,-сказала Зденка,-ты дороже мне души моей, спасения
моего, а ты говорил мне, что жизнь твоя и кровь - мои!..
- Но брат твой, Зденка, брат - чувствую я, что он придет.
- Успокойся, сердце мое, брат мой спит, его убаюкал ветер, что играет
листвой. Сон его глубок, ночь длинна, а я тебя прошу - побудь со мной час!..

Зденка, когда говорила эти слова, была так хороша, что безотчетный ужас,
томивший меня, уже уступил желанью остаться с ней. Все мое существо
наполнило чувство, которое невозможно изобразить,- какая-то смесь боязни и
вожделения. По мере того как моя воля ослабевала, Зденка становилась все
нежнее, и я наконец решился уступить, вместе с тем давая себе слово быть
настороже. Однако же я, как говорил вам только что, бывал всегда
благоразумен лишь наполовину, и когда Зденка, заметив мою сдержанность,
предложила прогнать ночной холод несколькими стаканами благородного вина,
которое, по ее словам, достала у доброго отшельника, я согласился с такой
готовностью, что она даже улыбнулась. Вино произвело свое действие.
Неприятное впечатление, вызванное пропажей образков и ее нежеланием надеть
крестик, совершенно рассеялось уже на втором стакане. Зденка в своем
небрежном наряде, с чудесными полураспущенными волосами, с драгоценностями,
блестевшими при лунном свете, показалась мне неотразимой. Я уже не сдерживал
себя и крепко ее обнял.
Тут, милостивые государыни, мне было одно из тех таинственных откровений,
объяснить которое я не сумею, но в которые я поневоле уверовал - в силу
жизненного опыта, хотя раньше я и не склонен был признавать их.
Зденку я обвил руками с такой силой, что от этого движения крестик,
который я вам показывал и который перед моим отъездом мне дала герцогиня де
Грамон, острием вонзился мне в грудь. Острая боль, которую я ощутил в этот
миг, явилась для меня как бы лучом света, пронизавшего все вокруг. Я
посмотрел на Зденку, и мне стало ясно, что черты ее, все еще, правда,
прекрасные, искажены смертной мукой, что глаза ее не видят и что ее улыбка -
лишь судорога агонии на лице трупа. В тот же миг я почувствовал в комнате
тлетворный запах - как из непритворенного склепа. Страшная истина предстала
мне теперь во всем своем безобразии, и я, хоть и слишком поздно, вспомнил о
предостережениях монаха. Я понял всю опасность своего положения и осознал,
что все будет зависеть от моей отваги и самообладания. Я отвернулся от
Зденки, чтобы не дать ей заметить ужас, написанный, должно быть, на моем
лице. Тут взгляд мой упал на окно, и я увидел страшного Горчу, который
опирался на окровавленный кол и, не отрываясь, смотрел на меня глазами
гиены. За другим окном вырисовывалось бескровное лицо Георгия, который в эту
минуту до ужаса похож был на отца. Оба они, казалось, следили за каждым моим
движением, и я не сомневался, что при первой же моей попытке бежать они
набросятся на меня. Поэтому я не показал вида, что их заметил, и огромным
усилием воли заставил себя, милостивые государыни, да, заставил себя
расточать Зденке такие же ласки, как и до этого страшного открытия. В то же
время я с тоской и тревогой думал о том, как вырваться отсюда. Я заметил,
что Горча и Георгий переглядываются со Зденкой и что им уже надоедает ждать.
За стеной мне послышался также и голос женщины и крик детей, но такой
ужасный, что его скорее можно было принять за вой диких кошек.
«Пора убираться,- подумал я,- и чем быстрей, тем лучше».
Обратившись к Зденке, я сказал погромче,- так, чтобы меня услышала ее
страшная родня:
- Я, дитя мое, очень устал, хочется лечь и поспать несколько часов, но
сперва надо мне сходить посмотреть, не съел ли мой конь свой овес. Ты,
пожалуйста, не уходи и дождись меня.
Я коснулся губами ее холодных, безжизненных губ. Лошадь моя, вся в пене,
так и рвалась со своей привязи. Она и не дотронулась до овса, а от ржания,
которым она меня встретила, я весь похолодел: я боялся, как бы оно не выдало
мои намерения. Однако вампиры, слышавшие, наверно, мой разговор со Зденкой,
еще не встревожились. Я посмотрел, открыты ли ворота, вскочил в седло и дал
коню шпоры.
Выезжая из ворот, я успел заметить, что сборище вокруг дома было весьма
многочисленно и что большинство пришельцев прижималось глазами к стеклам
окон. Кажется, мое внезапное бегство озадачило их сперва, так как некоторое
время я не различал в ночном безмолвии иных звуков, кроме мерного топота
моего коня. Я уже почти поздравлял себя с удачей, к которой привела моя
хитрость, как вдруг услышал позади некий шум - точно рев урагана,
разбушевавшегося в горах. Кричали, выли и как будто спорили друг с другом
тысячи голосов. Потом все они, точно по уговору, умолкли, и слышен стал
только быстрый топот ног, как если бы отряд пехотинцев приближался беглым
шагом.
Я погонял своего коня, немилосердно вонзая ему в бока шпоры. В крови моей
разливался лихорадочный огонь, я напрягся, делал над собой неимоверные
усилия, чтобы сохранить присутствие духа, и вдруг услышал позади себя голос:

- Погоди, погоди, милый! Ты дороже мне души моей, спасения моего! Погоди,
погоди! Твоя кровь - моя!
И меня сразу же коснулось холодное дыхание, и Зденка сзади меня прыгнула
на лошадь.
- Сердце мое, милый мой! - говорила она.- Вижу одного тебя, одного тебя
хочу, я уже себе не госпожа, надо мной - высшая сила,- прости мне, милый,
прости!
И, обвивая руками, она пыталась опрокинуть меня назад и укусить за горло.
Между нами завязалась страшная и долгая борьба. Защищался я с трудом, но в
конце концов мне удалось схватить Зденку одной рукой за пояс, другою - за
косы, и, приподнявшись на стременах, я бросил ее на землю.
Тут силы оставили меня, и начался бред. Тысячи безумных и ужасных
образов, кривляющихся личин преследовали меня. Сперва Георгий и брат его
Петр неслись по краям дороги и пытались перерезать мне путь. Это им не
удавалось, и я уже готов был возрадоваться, как вдруг, обернувшись, увидел
старика Горчу, который, опираясь на свой кол, делал прыжки, подобно
тирольцам, что у себя в горах таким путем переносятся через пропасти. Горча
тоже остался позади. Тогда его невестка, тащившая за собой своих детей,
швырнула ему одного из мальчиков, а он поймал его на острие кола. Действуя
колом, как пращой, он изо всех сил кинул ребенка мне вслед. Я уклонился от
удара, но гаденыш вцепился - не хуже настоящего бульдога - в шею моего коня,
и я с трудом оторвал его. Другого ребенка мне таким же образом кинули вслед,
но он упал прямо под копыта лошади и был раздавлен. Не помню, что произошло
еще, но когда я пришел в себя, было уже вполне светло, я лежал на дороге, а
рядом издыхал мой конь.
Так кончилось, милостивые государыни, любовное увлечение, которое должно
было бы навсегда отбить у меня охоту продолжать в том же духе. А стал ли я
впоследствии более благоразумным - об этом вам могли бы рассказать некоторые
из ровесниц ваших бабушек.
Как бы то ни было, я и сейчас содрогаюсь при мысли, что если бы враги
одолели меня, то и я тоже сделался бы вампиром, но небо того не допустило, и
вот, милостивые государыни, я не только ничуть не жажду вашей крови, но и
сам, хоть старик, всегда буду счастлив пролить свою кровь за вас!

Неизвестный автор
Монах в ужасе, или конклав мертвецов


Триста с лишним лет назад, когда Крейцбергская обитель была в самом
расцвете, один из живших в ней монахов, желая выяснить все о грядущей
жизни у тех, чьи нетленные тела лежали на кладбище, посетил его глубокой
ночью с целью провести исследование на сей страшный предмет. Когда он
открыл дверь склепа, снизу ударил луч света. Полагая, что это всего лишь
лампа ризничего, монах отошел за высокий алтарь и стал ждать, когда тот
уйдет. Однако ризничий не появлялся; монах, устав от ожидания, в конце
концов спустился во неровным ступеням, ведущим в мрачные глубины. Как
только он достиг самой нижней ступени, то сразу понял, что хорошо знакомая
обстановка претерпела полное превращение. Он давно привык к посещениям
склепа. Посему он знал убранство сей обители мертвых так же хорошо, как свою
убогую келью и все здесь было знакомо его взору. Какой же ужас охватил его,
когда он понял, что обстановка, которая всего лишь этим утром была
совершенно привычной, изменилась, и вместо нее явилась какая-то новая и
чудная!
Тусклый мертвенно-бледный свет наполнял вместилище тьмы и лишь он
позволял монаху видеть.
По обе стороны от него нетленные тела давным-давно похороненных
братьев сидели в гробах без крышек, а их холодные лучистые глаза смотрели на
него с безжизненной твердостью. Их высохшие пальцы были сцеплены на
груди, а члены неподвижны. Это зрелище поразило бы самого отважного
человека. Сердце монаха дрогнуло, хотя он был философом, да еще к тому же
и скептиком.
В дальнем конце склепа за ветхим древним гробом, словно за столом,
сидели три монаха. Это были самые старые покойники в усыпальнице,
любознательный брат хорошо знал их лица. Землистый оттенок щек казался еще
более резким при тусклом свете, а пустые, глаза испускали, как ему казалось,
вспышки огня. Перед одним из них лежала большая раскрытая книга, а другие
склонились над прогнившим столом, словно испытывая сильную боль или
сосредоточенно чему-то внимая. Не было слышно ни звука, склеп был
погружен в безмолвие, его жуткие обитатели неподвижны, как изваяния.
Любопытный монах охотно покинул бы ужасное появление и вернулся в
свою келью, или хотя бы закрыл глаза при виде страшного явления. Но он не
мог сдвинуться с места, чувствуя, будто бы врос в пол. И хотя ему
удалось обернуться, вход в склеп, к своему безграничному удивлению и испугу,
он не смог найти и был не в силах понять, как отсюда выбраться. Он замер без
движения. Наконец старший из сидевших за столом монахов сделал ему знак
приблизиться. Неверными шагами он преодолел путь до стола и наконец предстал
перед старшим, и тут же другие монахи подняли на него недвижные
взгляды, от которых стыла кровь. Он не знал, что делать, и едва не лишился
чувств. Казалось, Небеса покинули его за неверие. В этот миг сомнения и
страха монах вспомнил о молитве и, как только сотворил ее, ощутил в себе
неведомую доселе уверенность. Он взглянул на книгу перед мертвецом. Это был
большой том в черном переплете с золотыми застежками. Ее название было
написано сверху на каждой странице: "Liber Obidientiae".
Больше ему ничего прочитать не удалось. Тогда он посмотрел сначала в
глаза того, перед кем лежала книга, а потом в глаза его собратьев. Затем он
окинул взглядом остальных покойников во всех видимых сквозь мрак гробах. К
нему вернулись дар речи и решимость. Он обратился к жутким созданиям, перед
которыми стоял, на языке духовных пастырей.
- Pax vobis, - так он сказал. - Мир вам.
- Hie nulla pax, - вздохнув, ответствовал самый древний глухим дрожащим
голосом. - Здесь нет мира.
Говоря это, он указал себе на грудь, и монах, бросив туда взгляд, узрел
его сердце, объятое огнем, который, казалось, питается им, но его не
сжигает. В испуге он отвернулся, но не прекратил своих речей.
- Pax vobis, in homine Domini, - сказал он вновь. - Мир вам, во имя
Господне.
- Hic nоn pax, - послышался в ответ глухой, душераздирающий голос
древнего монаха, сидевшего за столом справа. - Нет здесь мира.
Взглянув на обнаженную грудь несчастного создания, он узрел то же живое
сердце, объятое пожирающим пламенем. Монах отвел взгляд и обратился к
сидящему посредине.
- Pax vobis, in homine Domini, - продолжил он.
При этих словах тот, к которому они были обращены, поднял голову,
простер руку и, захлопнув книгу, изрек:
- Говори. Твое дело спрашивать, а мое - отвечать.
Монах почувствовал уверенность и прилив смелости.
- Кто вы? - спросил он. - Кто вы такие?
- Нам не ведомо! - был ответ. - Увы! Нам не ведомо!
- Нам не ведомо, нам не ведомо! - эхом отозвались унылые голоса
обитателей склепа.
- Что вы здесь делаете? - продолжил вопрошающий.
- Мы ждем последнего дня. Страшного суда! Горе нам! Горе!
- Горе! Горе! - прозвучало со всех сторон.
Монах был в ужасе, но все же продолжил:
- Что вы содеяли, если заслужили такую судьбу? Каково ваше преступление,
заслуживающее такой кары?
Как только он задал этот вопрос, земля под ним затряслась, и из ряда
могил, разверзшихся внезапно у его ног, восстало множество скелетов.
- Они - наши жертвы, - ответствовал старший монах, - они пострадали от
рук наших. Мы страдаем теперь, пока они покоятся в мире. И будем
страдать.
- Как долго? - спросил монах.
- Веки вечные! - был ответ.
- Веки вечные, веки вечные! - замерло в склепе.
- Помилуй нас, Бог! - вот все, что смог воскликнуть монах.
Скелеты исчезли, могилы над ними сомкнулись. Старики исчезли из вида,
тела упали в гробы, свет померк, и обитель смерти опять погрузилась в
свою обычную тьму.
Придя в чувство, монах обнаружил, что лежит у алтаря. Брезжил весенний
рассвет, и ему захотелось как можно быстрее, тайком удалиться к себе в келью
из боязни, что его застанут здесь.
Впредь он избегал тщеты философии, гласит легенда, и, посвящая свое
время поискам истинного знания и расширению мощи, величия и славы церкви,
умер в благоухании святости и был похоронен в том самом склепе, где его
тело все еще можно увидеть.
1798

Неизвестный автор
Пляска мертвецов (около 1810 года)

Много веков тому назад, если верить древней германской хронике, один
престарелый бродячий волынщик обосновался в маленьком силезском городке
Нейссе. Он жил добропорядочно и тихо и поначалу играл свои напевы лишь для
собственного удовольствия. Но это продолжалось недолго, поскольку соседи
всегда были рады послушать музыку и теплыми летними вечерами стали
собираться у его дома, когда волынщик вызывал к жизни веселые звуки. А
потом мастер Вилливальд перезнакомился со всеми от мала до велика, был
обласкан и стал жить в довольстве и благоденствии. Влюбленные встречались
у его дома, а местные щеголи в то время посвятили своим возлюбленным много
дурных стихов, на писание которых потратили немало драгоценного времени.
Они были его постоянными заказчиками на чувствительные песенки и
заглушали их нежные пассажи глубокими вздохами. Пожилые горожане приглашали
мастера на свои торжественные вечеринки. И ни одна невеста не считала пир
по случаю бракосочетания удавшимся, если мастер Виллибальд не играл на нем
свадебной пляски собственного сочинения. Для этой самой цели он придумал
чувствительнейшую мелодию, сочетавшую в себе веселость и степенность,
игривые мысли и меланхолические настроения, создав истинный символ
семейной жизни. Славный отзвук этого напева еще можно услышать в известной
старогерманской "Дедушкиной пляске", которая со времен наших родителей
являлась украшением свадебного торжества и слышится порой даже в наши дни.
Как только мастер Виллибальд начинал играть этот напев, самая стыдливая
старая дева не отказывалась пуститься в пляс, согбенная мать семейства
вновь начинала двигать потерявшими гибкость членами, а седой дедушка
отплясывал с цветущими отпрысками своих детей. Казалось, этот танец и в
самом деле возвращал старикам молодость, вот почему его и назвали, поначалу
в шутку, а после и окончательно "Дедушкиной пляской".
С мастером Виллибальдом жил молодой художник по имени Видо. Его считали
сыном или пасынком музыканта. Но искусство старика не действовало на
юношу. Он оставался молчаливым и печальным при самых разудалых мелодиях,
которые играл Виллибальд. А на танцах, куда его часто приглашали, он редко
участвовал в общем веселье: забивался в угол и не отводил глаз от
прелестнейшей блондинки, украшавшей собою зал, не смея ни обратиться к
ней, ни пригласить на танец. Ее отец, бургомистр этого города, был
гордым и надменным человеком, полагавшим, что его достоинство будет
оскорблено, если неизвестный живописец бросит взгляд на его дочь. Но
прекрасная Эмма не разделяла мнения отца: ибо девушка со всем пылом первой
тайной страсти любила робкого, статного юношу. Часто, когда она понимала,
что выразительные глаза Видо пытаются поймать ее взгляд, она умеряла свою
живость и позволяла избраннику своего сердца без помех насладиться ее
прелестными чертами. После она легко читала на просиявшем лице его
красноречивую благодарность. И хотя она смущенно отворачивалась, огонь на
ее щеках и искры в глазах с новой силой разжигали пламя любви и надежды в
груди влюбленного.
Мастер Виллибальд давно обещал помочь томимому любовью юноше добиться
предмета своей душевной страсти. То он намеревался, как кудесник прошлого,
изнурить бургомистра колдовским танцем и принудить измученного человека
согласиться. То, как второй Орфей, он предлагал увести милую невесту силой
своей гармонии из отчего ада. Но у Видо всегда были возражения: он никогда
бы не позволил, чтобы отец его возлюбленной был хоть как-то оскорблен, и
надеялся добиться своего упорством и благодушием.
Виллибальд говорил ему: "Ты - полоумный, если надеешься добиться согласия
богатого и гордого придурка посредством открытого и честного чувства,
вроде твоей любви. Он не сдастся, если против него не пустить в ход
какую-нибудь чуму египетскую. Когда Эмма станет твоей, он уже не сможет
изменить случившегося и станет добрым и дружелюбным. Я корю себя за
обещание ничего не делать против твоей воли, но смерть выплатит все долги,
и по-своему я тебе все-таки помогу".
Бедняга Видо был не единственным, на чьем пути ставил препоны и рогатки
бургомистр. Весь город питал не слишком пылкую к своему градоначальнику
любовь и был рад выступить против него при любом удобном случае, поскольку
тот был груб и жесток, сурово наказывал граждан за мелкие и невинные
шалости, если они не покупали прощения ценой крупных штрафов и взяток. У
него была привычка после ежегодной винной ярмарки в январе отнимать у
людей всю выручку в свою казну, якобы для возмещения ущерба, причиненного
их весельем. Однажды тиран Нейссе подверг их терпение слишком суровому
испытанию и разорвал последние узы послушания притесняемых граждан.
Недовольные взбунтовались, смертельно застращав своего преследователя,
поскольку угрожали поджогом его дома и домов всех богачей, притеснявших
их.
В этот решающий момент Видо пришел к мастеру Виллибальду и сказал
ему: "Теперь, мой старый друг, настало время, когда ты можешь мне помочь
своим искусством, что ты так часто предлагал сделать. Если твоя музыка на
самом деле настолько могущественна, как ты говоришь, то иди и освободи
бургомистра, смягчив толпу. В качестве награды он, несомненно, пообещает
выполнить любую твою просьбу. Замолви тогда словечко за меня и мою любовь
и потребуй мою возлюбленную Эмму в качестве награды за оказанную помощь".
Волынщик рассмеялся на эту речь и ответил: "Чем бы дитя ни тешилось, лишь
бы оно не плакало". Тут он взял волынку и медленно направился на ратушную
площадь, где бунтовщики, вооруженные пиками, копьями и горящими факелами,
окружили особняк досточтимого городского головы.
Мастер Виллибальд расположился у колонны и начал наигрывать "Дедушкину
пляску". Едва послышались первые звуки любимого напева, как искаженные
гневом лица просветлели и заулыбались, люди перестали хмуриться, копья и
факелы попадали из сжатых кулаков, и разъяренные бунтари стали
притоптывать в такт музыке. Наконец все начали отплясывать, а площадь, еще
недавно бывшая местом бунта и смуты, выглядела как полный радости
танцевальный зал. Волынщик со своей волшебной волынкой шел по улицам,
весь народ плясал позади, и каждый горожанин, пританцовывая, вернулся к
себе в дом, который незадолго до этого покинул с совсем другими чувствами.
Бургомистр, спасенный от неизбежной опасности, не знал, как выразить
свою благодарность. Он обещал мастеру Виллибальду все, что тот пожелает,
хоть полсостояния. Но волынщик, смеясь, отвечал, что его запросы не так
велики и что для себя он не хочет никаких мирских благ, но поскольку его
светлость бургомистр дал слово подарить ему все, что он пожелает, он со
всем уважением просит отдать замуж за его Видо прекрасную Эмму. Надменный
бургомистр был крайне не доволен таким предложением. Он испробовал все
возможные отговорки, но так как мастер Виллибальд постоянно напоминал ему
об обещании, он сделал то, что обычно делали деспоты тех мрачных времен и
что все еще практикуют тираны наших просвещенных дней, - он заявил, что
оскорблено его достоинство, назвал мастера Виллибальда нарушителем
спокойствия, врагом общественной безопасности и бросил его в тюрьму,
чтобы там волынщик забыл обещание своего господина бургомистра. Не
удовлетворившись этим, он обвинил его в колдовстве, в попытке выдать его за
того самого волынщика и крысолова из Гаммела, который уже в то время
обладал дурной славой в германских землях из-за того, что своим
дьявольским искусством вывел всех детей из злосчастного города.
"Единственная разница, - заявил мудрый бургомистр, - между этими двумя
случаями состоит в том, что в Гаммеле он только детей заставлял плясать под
свою дудку. Но здесь, похоже, под колдовским влиянием находился и стар,
и млад". Таким искусным обманом бургомистр отвернул от узника са- мые
сострадательные сердца. Боязнь черной магии и пример детей из Гаммела
сработали так здорово, что писцы строчили денно и нощно. Делопроизводитель
уже вычислял стоимость погребального костра, пономарь просил новой веревки
для устройства похоронного звона по бедному грешнику, плотники готовили
помост для зрителей будущей казни, а судьи разучивали главную сцену,
которую они собирались разыграть при проклятии знаменитого волынщика и
крысолова. Но хотя правосудие было хитроумным, мастер Виллибальд
оказался еще хитрее: ибо, от души посмеявшись над торжественными
приготовлениями своей казни, он лег на тюремный тюфяк и умер!
Незадолго до смерти он послал за любимым Видо и обратился к нему в
последний раз: "Юноша, - сказал он, - ты видишь, что при твоем взгляде на
мир и людей я не могу оказать тебе помощь. Я устал от ужимок, которые твоя
глупость вынудила меня выделывать. Теперь ты на опыте узнал достаточно для
того, чтобы понять: нельзя строить или, по крайней мере, основывать свои
замыслы на доброте человеческой природы, даже если сам ты слишком добр,
чтобы полностью разувериться в доброте других. Что до меня, я не стал бы
возлагать исполнение моей последней воли на тебя, если бы в этом не
заключалась твоя собственная корысть. Когда я умру, внимательно проследи,
чтобы мою старушку-волынку похоронили вместе со мной. Невыполнение этой
просьбы не принесет тебе никакой выгоды, но то, что она ляжет в землю
вместе со мной, может стать причиной твоего счастья". Видо обещал тщательно
пронаблюдать за исполнением последней воли старого друга, который вскоре
закрыл свои глаза. Хотя о скоропостижной смерти мастера Виллибальда
никого не оповещали, вскоре и стар, и млад узнали об этом. Бургомистр был
больше других доволен таким оборотом дела, ибо безразличие, с которым узник
воспринял новость об устройстве погребального костра, заставило его
светлость предположить, что старого волынщика в один прекрасный день
могут обнаружить в тюрьме невидимым или, скорее, вообще его не найти. Или
хитрый колдун при сожжении заживо может заставить сгореть вместо себя пучок
соломы, к вечному позору суда Нейесс. Посему он приказал похоронить труп как
можно быстрее, поскольку приговора о сожжении тела еще не вынесли. Могилу
бедного Виллибальда предписали вырыть в неосвященном углу церковного
кладбища, у самой стены. Тюремщик как законный наследник скончавшегося
узника, проверяв его пожитки, спросил, что сделать с волшебной волынкой
как с вещественным доказательством.
Присутствовавший при сем Видо только собрался высказать свою просьбу, как
полный рвения бургомистр произнес приговор: "Дабы избежать любой
возможной беды, сей порочный и никчемный инструмент похоронить вместе с его
хозяином". И ее положили в гроб рядом с трупом, а рано утром волынку и
волынщика вынесли и похоронили. Но на следующую ночь произошли странные
события. Ночные сторожа на башне, согласно обычаю того века бдящие за
округой, чтобы ударить в набат в случае пожара, окало полуночи увидели при
свете луны, как мастер Виллибальд встал из могилы у стены церковного
кладбища. Под мышкой он держал волынку и, прислонившись к высокому
надгробию, на которое лила яркий свет луна, начал играть так же, как делал
это, когда был жив.
Пока изумленные сторожа переглядывались, открылось множество других
могил. Их обитатели-скелеты высунули голые черепа, огляделись, кивая ими в
такт, после чего целиком вылезли из гробов и начали с хрустом двигать
конечностями в быстром танце. Из окон церкви и дверей склепов на танцующих
уставились еще и другие пустые глазницы. Костлявые руки трясли железные
двери до тех пор, пока не соскочили замки и засовы, и скелеты вышли
наружу, горя желанием включиться в пляску мертвецов. Теперь невесомые
танцоры разгуливали по холмикам да надгробиям и кружились в веселом вальсе,
так что саваны развевались на ветру вокруг бесплотных членов, до тех пор
пока церковные часы не пробили двенадцать. Тогда все танцоры, большие и
маленькие, вернулись в свои узкие могилы. Музыкант взял волынку под
мышку и таким же образом вернулся в свой пустующий гроб. Задолго до
рассвета сторожа разбудили бургомистра и с трясущимися губами и дрожащими
коленями доложили ему о страшной ночной сцене. Он велел им хранить тайну и
пообещал провести следующую ночь вместе с ними на башне. Тем не менее
новость скоро разлетелась по городу, и к вечеру все окна и крыши в округе
были усыпаны знатоками и ценителями древних искусств, которые еще
заранее вступили в обсуждение достоверности событий, свидетелями которых они
собирались стать этой ночью.
Волынщик не опоздал. При первом ударе колокола, отбивавшего одиннадцать
часов, он медленно встал, прислонился к надгробию и заиграл. Гости,
казалось, только и ждали музыки, ибо при первых же ее звуках стали
выбираться из могил и склепов, сквозь земляные холмики и тяжелые камни.
Трупы и скелеты, в саванах и нагие, высокие и низкие, мужчины и женщины
бегали туда-сюда; кружились и вертелись вокруг музыканта, быстрее или
медленнее в зависимости от темпа до тех пор, пока часы не пробили полночь.
Тогда танцоры и волынщик вновь удалились на покой. Живые же зрители у
окон и на крышах теперь уже признали, что есть много на земле и небесах
такого, что философии "не снилось". Прежде чем покинуть башню, бургомистр
приказал в ту же самую ночь заточить в тюрьму художника, надеясь узнать из
допроса или, возможно, подвергнув его пыткам, как избавиться от
таинственной помехи в лице его отчима.
Видо не преминул напомнить бургомистру о неблагодарности по отношению к
мастеру Виллибальду и подтвердил, что почивший тревожит город, лишает
мертвых покоя, а живых - сна лишь потому, что получил вместо обещанной
награды за освобождение бургомистра презрительный отказ и, более того, был
несправедливо брошен в темницу и похоронен унизительнейшим образом. Эта
речь произвела на умы городских властей весьма глубокое впечатление. Они тут
же приказали вынуть тело мастера Виллибальда из могилы и похоронить в более
приличном месте. Пономарь, дабы показать понимание случая, вынул волынку из
гроба и повесил над своей кроватью. Размышлял он так: если чародей
музыкант не может не следовать своему ремеслу даже в могиле, он, на худой
конец, будет не в силах играть для танцоров без инструмента. Но ночью, после
того как часы пробили одиннадцать, он отчетливо услышал стук в дверь, а
когда отворил се в предвкушении выгодного дельца, то увидел
похороненного мастера Виллибальда собственной персоной. "Моя волынка", -
сказал тот весьма сдержанно и, пройдя мимо трясущегося пономаря, снял ее
со стены. Потом вернулся к надгробию и начал играть. Гости, приглашенные
напевом, пришли, как и в предыдущую ночь, и были готовы к полночным танцам
на церковном кладбище. Но на сей раз музыкант сошел с места и проследовал с
многочисленной, вызывающей отвращение свитой через ворота кладбища в город.
Он провел ночное шествие по всем улицам, а когда часы пробили
двенадцать, все опять вернулись в свои темные обиталища.
Жители Нейссе теперь начали бояться, не могут ли ужасные ночные бродяги
вскоре войти к ним в дома. Некоторые из городских заправил умоляли
бургомистра успокоить чары, сдержав данное волынщику обещание. Но бургомистр
не послушался, он даже сделал вид, что и Виде причастен к
дьявольскому искусству старого крысолова, и добавил: "Живописец заслуживает
скорее погребального костра, нежели брачного ложа". Но на следующую ночь
призраки вновь вышли в город, и хотя музыки не было слышно, можно было
легко увидеть, что танцоры исполняют коленца "Дедушкиной пляски". В эту ночь
они вели себя еще хуже, чем прежде. Так они остановились у дома, в коем
жила помолвленная девица, и пустились в дикий пляс вокруг тени, которая в
совершенстве напоминала эту незамужнюю женщину, в чью честь они
исполняли ночной свадебный танец. А днем весь город погрузился в скорбь,
поскольку все девицы, чьи тени были видны танцующими с призраками, внезапно
умерли. То же случилось вновь и на следующую ночь. Пляшущие скелеты
вертелись перед домами, и везде, где они побывали, наутро в гробу лежала
мертвая невеста.
Горожане решили больше не подвергать своих дочерей и суженых такой
неотвратимой опасности. Они пригрозили бургомистру, что уведут Эмму силой и
отдадут ее Видо, если он не разрешит, чтобы они сочетались браком до
наступления ночи. Выбор был труден, но так как бургомистр был не в
привычном для себя положении, когда можно выбирать с полной свободой, то он,
как и пристало свободному человеку, свободно объявил Эмму невестой Видо.
Задолго до часа призраков гости сели за свадебный стол. Прозвучал
первый удар колокола, и тотчас же послышался любимый напев хорошо знакомого
свадебного танца. Напуганные до смерти гости, боявшиеся, что чары еще
могут действовать, поспешили к окнам и увидели волынщика, за которым,
приближаясь к дому, следовала вереница фигур в белых саванах. Он
остановился у двери и заиграл, но череда призраков медленно продолжала
двигаться и достигла даже праздничного зала. Тут необычные бледные гости
протерли глаза и в изумлении огляделись, словно только что проснувшиеся
лунатики. Свадебные гости спрятались за столы и стулья, но вскоре щеки
призраков начали румяниться, а белые губы стали расцветать, словно бутоны
роз. Они с радостью и изумлением смотрели друг на друга, а хорошо
знакомые голоса называли имена друзей. Вскоре в них опознали ожившие
трупы, ныне цветущие во всем блеске молодости и здравия: это были невесты,
внезапная смерть которых наполнила скорбью весь город, и которые, теперь
очнувшись после колдовского сна, были приведены волшебным инструментом
мастера Виллибальда из могил на веселый свадебный пир. Старик-кудесник на
прощанье исполнил последнюю радостную мелодию и исчез. Больше его не
видели.
Видо придерживался того мнения, что волынщик был не кто иной, как
знаменитый Дух Силезских гор. Молодой художник встретил его однажды во
время прогулки по холмам и добился (никогда не узнав как) его расположения.
Тот обещал юноше помочь в сватовстве и сдержал слово, хотя и несколько
шутливым образом.
Видо всю свою жизнь оставался любимцем Духа Гор. Он разбогател и стал
известен. Его дражайшая Эмма приносила ему каждый год по милому ребенку, а
покупать его картины приезжали даже из Италии и Англии. А "Пляски
мертвецов", которыми гордятся города Базель, Антверпен, Дрезден, Любек и
множество других городов, суть только копии или подражания подлинному
произведению Видо, которое он создал в память о настоящей "Пляске
мертвецов в Нейссе" Но, увы, эта картина потеряна, и еще ни один собиратель
живописи не нашел се для удовольствия ценителей и пользы истории
искусств.
Около 1810 года

Городские мифы и легенды


"Городскими мифами" называют истории, которые передаются из уст в уста в течение многих лет под видом реально произошедших событий. Как правило, они "происходят" с чьим-то братом, приятелем, приятелем приятеля, дальним родственником и т. п., при этом рассказчик настаивает на их истинности, в которой уже невозможно удостовериться.
Эти истории взяты с англоязычных сайтов, но думаем, что порой они покажутся вам удивительно знакомыми.


Ночной звонок

Однажды тёмной дождливой ночью в квартире пожилой женщины раздаётся телефонный звонок. На другом конце провода она слышит стоны и завывания, причём голос удивительно похож на голос её недавно умершего в результате тяжёлой болезни мужа. Звонки мучили женщину всю ночь. На другой день она попросила шофёра заехать на кладбище, где покоится её муж. Там они обнаруживают, что ночью сильный ветер оборвал телефонные провода... и обрывки упали точь-в-точь на могилу мужа! Выходит, что ночью он звонил ей с того света!
По другой версии этой истории, женщина умирает в своей постели от разрыва сердца, когда пытается ответить на очередной звонок. И только когда её саму везут на кладбище, обнаруживается обрывок телефонного провода на могиле благоверного...

Смерть в объятиях ангела

Один молодой человек (или девушка) поспорил с друзьями, что он (или она – а чаще это, почему-то, она), проведёт ночь на кладбище. Утром её находят мёртвой на руках большой каменной статуи – как правило, это ангел с вытянутыми вперёд руками. Правда, рассказывают и про статую сидящей или стоящей пожилой женщины, так же умоляюще протягивающей вперёд руки. Встречаются следующие вариации: молодой человек или девушка решаются на такой поступок, дабы быть принятыми в компанию, банду, школьное окружение. На умершем не находят ни следа телесных повреждений или, напротив, он сидит на коленях у статуи с переломанными рёбрами – предположительно, в результате крепких объятий «каменного гостя». Но финал неизменно один и тот же – герой в объятиях статуи, и он мёртв...
Происхождение легенды неизвестно, но преподносится она как реальный случай, произошедший в той или иной части Соединённых Штатов.

"Кровавая Мери"

Как вызвать "Кровавую Мери"?
Подойдите к зеркалу и выключите свет. Пожалуй, для этой цели наилучшим образом подходит ванная комната – там почти всегда есть зеркало, а если закрыть дверь, то свет почти не проникает внутрь. Зажгите свечу, посмотрите прямо в зеркало и пропойте: «Приди, Кровавая Мери»! Разумеется, Кровавая Мери придёт не раньше, чем вы сделаете это 13 раз. И в этот самый момент вы увидите её за своим левым плечом.
Но берегитесь, ибо говорят, что иногда она может:
а) убить вызвавшего её человека, б) выцарапать ему глаза, в) свести с ума, г) затянуть следом за собой в зеркало... Сами выбирайте, что для вас хуже. Это старая легенда, её рассказывают веками. В 1978 году фольклорист Джанет Лангло опубликовала статью, посвящённую «Кровавой Мери». В то время это поверье было необычайно распространено в Соединённых Штатах, на дружеских вечеринках им баловались как девочки, так и мальчики. Никто не знает истинного происхождения легенды, на звание Кровавой Мери претендует как ведьма, сожженная в древности за колдовство, так и ничем не примечательная молодая женщина, погибшая в наши дни в автокатастрофе – всё зависит от того, в какой части Штатов вам рассказывают эту историю. В 1999 году, после выхода фильма «Городские легенды», она обрела второе рождение.

"Мыльная Салли"

К этой истории вот уже много лет прибегают американские родители, когда их дети плохо себя ведут.
Давным-давно, в 1950-м году, жила одна чернокожая леди. Она зарабатывала на жизнь изготовлением мыла и поговаривали, что вечерами Салли ходит по деревне и похищает маленьких детей, стоит только родителям ненадолго оставить их одних. Негритянка убивает бедняжек, а из жира делает мыло. Но вскоре Мыльная Салли умерла и теперь приходит по ночам к тем детям, которые плохо себя ведут, в их снах. Если они не успеют проснуться до того, как Салли схватит их, до утра детям не дожить. Уже многих поймала Салли. Многие видели её на улице с тех пор, как она умерла. Каждый раз, как пропадает ребёнок, спустя несколько дней кому-нибудь мерещится Салли с большим мешком мыла – она рыщет по деревне и высматривает новую жертву.
Услышав однажды историю про Мыльную Салли, дети вряд ли во второй раз отважатся ослушаться родителей. В Джорджии это классическая байка, и родители по-прежнему продолжают запугивать ей детей.

Исчезающая незнакомка

Молодой человек возвращался домой с вечеринки.
Когда он выехал, было около полуночи и пошёл сильный дождь. Он проехал всего лишь две мили, когда заметил едва различимую в тумане фигуру на обочине. Подъехав ближе, он разглядел молодую девушку в длинном белом платье. Он остановился и спросил, не подвезти ли её. Девушка также возвращалась с вечеринки и согласилась, только попросила, чтобы ей разрешили сесть на переднее сиденье. Молодой человек заметил, что девушка вся дрожит от холода и предложил ей свой пиджак, который она с удовольствием накинула. Они поговорили немного – кто откуда родом и тому подобное. Молодой человек был до глубины души поражён красотой девушки. Когда машина подъехала к её дому, он вылез, чтобы помочь ей выйти, но, когда обошёл автомобиль... дверца была открыта, а девушка исчезла. Он был в недоумении, но подумал, что девушка так промокла, что быстро забежала в дом.

На следующий день юноша вспомнил, что в спешке девушка забыла вернуть ему пиджак. Номер телефона он не спросил, а дорогу к её дому запомнил хорошо и отправился в путь.
Он постучал в дверь, и открыла женщина. Молодой человек объяснил, что приехал за своим пиджаком, который оставил её, как он предполагал, дочери. Женщина посмотрела на него как-то странно, а потом улыбнулась. Она рассказала, что её дочь погибла в автокатастрофе десять лет тому назад. Молодой человек пришёл в ужас и не хотел верить. Женщина предложила ему проследовать за собой. Пока они шли, она попыталась успокоить юношу тем, что подобное случается не в первый раз и не стоит бояться. Они остановились посреди небольшого семейного кладбища, и женщина указала в дальний угол. Там, на могильном камне, лежал его пиджак...

Другие версии:

(Во всех историях об исчезнувшей попутчице героиня необычайно прекрасна и одета в платье неземной красоты).
Не очень трезвый молодой человек ночью возвращался домой из бара. Он ловил машину на обочине пригородной дороги, и тут, по счастливой случайности, подъехала леди и предложила подвезти. Они разговорились, и девушка назвала своё имя. Молодой человек был настолько пьян, что не заметил, как оказался дома у прекрасной незнакомки и в полном её распоряжении...
На следующее утро он проснулся оттого, что кто-то трясёт его за плечи. Это оказался полицейский, который возмущённо спросил, какого чёрта он делает здесь в таком виде? Молодой человек огляделся и в ужасе понял, что голым спал на могиле! Но ещё больше его ужаснул тот факт, что имя на могиле совпало с именем девушки, которая подобрала его прошлой ночью на дороге...

Иногда девушка внезапно исчезает из машины, когда та проезжает мимо кладбища. В этот момент водитель замечает на могильном камне свой пиджак, который только что одолжил ей.

Иногда он видит фотографию в доме её родителей, на которой девушка изображена в том же платье, в котором он её встретил.

Эта история произошла в 60-х годах.
Молодая пара ехала в автомобиле к дому родителей девушки, чтобы сообщить им о своей помолвке. Девушка быстро заснула, в этот момент молодой человек не справился с управлением, и оба погибли. Девушку звали Мария Руа.
Некоторое время спустя по той же дороге ехал молодой человек и увидел женщину на противоположной стороне. Он спросил, не подвезти ли её, но девушка ничего не ответила, а просто села на заднее сидение автомобиля. Юноша пытался поддержать разговор, рассуждая о том, что опасно в такое время ловить на дороге машины, но попутчица так и не произнесла ни слова. Потом он обернулся и увидел, что девушка исчезла... Он резко затормозил и обыскал всё вокруг, но не нашёл и следа незнакомки. Тогда он отправился в полицейский участок Юниондэйла, чтобы сообщить об исчезновении, ни на секунду не задумываясь, что встретил призрак. Молодой человек думал, что девушка выпала из машины и, тяжело раненая, лежит где-нибудь на дороге. Дежурный полицейский офицер отнёсся к его истории с недоверием, полагая, что таким образом тот хочет прикрыть убийство или иное злодеяние. Молодой человек долго упрашивал офицера, прежде чем тот согласился поехать следом за ним на то место, где пропала девушка. Пока они ехали, полицейский заметил, что задняя дверь в машине юноши открывается и закрывается сама собой. Тут оба поняли, что имеют дело с призраком и поспешили покинуть это место как можно скорее.

В 70-х годах в кафе в Юниондэйле зашёл молодой человек, он дрожал, как осиновый лист. Владельцам кафе он рассказал, что ехал на велосипеде по дороге и внезапно увидел, что на багажнике у него сидит незнакомая девушка. Она казалась совершенно живой, он чувствовал, как она держит его за талию, но секунду спустя девушка исчезла. Он так испугался, что чуть не упал с велосипеда. С тех пор эту девушку видели на дороге ещё много раз.

Люди объясняют это так: поскольку девушка спала в момент гибели, а последняя её мысль была о том, что надо сообщить родителям о помолвке, она так и не поняла, что умерла. И душа её не успокоится, пока она не выполнит свою миссию.

Ещё один вариант:

В этой истории вся округа знает, что у них завёлся призрак, и группа мальчишек хочет выследить его. Каждый уикенд они ищут на свою голову приключений, колеся по дороге в отцовском автомобиле. И однажды ночью они встречают девушку, останавливаются и предлагают подвезти. Та соглашается. Девушка садится на заднее сиденье между двумя мальчиками, и машина трогается. На подъезде к пустынному перекрёстку, где она когда-то погибла, девушка просит выпустить её. Но мальчики отказываются остановиться и проезжают перекресток. Девушка начинает кричать и разлагается у них на глазах. Визжат тормоза, двери машины резко распахиваются и мальчики с воплями выскакивают из машины. Так и заканчивается эта история, не считая того, что отцу пришлось продать машину из-за пропитавшего её невыносимого запаха тления.

Ночь на кладбище

Некто отваживается провести ночь в склепе на кладбище, а поутру его обнаруживают обезумевшим с совершенно белыми, как снег, волосами. Главный герой может быть байкером, которому товарищи устроили вот такой вот обряд посвящения, или хочет таким образом быть принятым в какое-нибудь закрытое мужское или женское общество, или даже ребёнком, который поспорил с приятелями. Действие, как правило, происходит в закрытом склепе. Героя оставляют в компании с покойником на всю ночь. Никто не знает, что там между ними происходит на самом деле, потому что бедняга больше ни разу в жизни так и не раскрывает рта – он теряет рассудок и становится седым, как старик.
Происхождение легенды так же неизвестно, в разных штатах её рассказывают по-разному.

"Мыльная Салли"

К этой истории вот уже много лет прибегают американские родители, когда их дети плохо себя ведут.
Давным-давно, в 1950-м году, жила одна чернокожая леди. Она зарабатывала на жизнь изготовлением мыла и поговаривали, что вечерами Салли ходит по деревне и похищает маленьких детей, стоит только родителям ненадолго оставить их одних. Негритянка убивает бедняжек, а из жира делает мыло. Но вскоре Мыльная Салли умерла и теперь приходит по ночам к тем детям, которые плохо себя ведут, в их снах. Если они не успеют проснуться до того, как Салли схватит их, до утра детям не дожить. Уже многих поймала Салли. Многие видели её на улице с тех пор, как она умерла. Каждый раз, как пропадает ребёнок, спустя несколько дней кому-нибудь мерещится Салли с большим мешком мыла – она рыщет по деревне и высматривает новую жертву.
Услышав однажды историю про Мыльную Салли, дети вряд ли во второй раз отважатся ослушаться родителей. В Джорджии это классическая байка, и родители по-прежнему продолжают запугивать ей детей.

Гибель школьного автобуса

Эта история – чистая правда. Об этом столько по телевизору говорили – а я её слышал по одному калифорнийскому каналу, в Лос-Анджелесе. Всё началось с того, что на железнодорожном переезде в Техасе, в Сан-Антонио, застрял школьный автобус, битком набитый детьми. В это время как раз подходил поезд, и ехал на такой скорости, что не успел затормозить. Поезд столкнулся с автобусом, и все дети погибли. Это была ужасная трагедия. Железная дорога проходит в низине, но сам переезд расположен на небольшой насыпи, что-то вроде холмика.
И вот, если остановить машину точно посередине и поставить на тормоз, она вдруг медленно-медленно, сама по себе начинает подниматься вверх по холму до самого края.
Местная телекомпания послала туда съёмочную группу, чтобы всё проверить, и они сняли происходящее на плёнку. Шериф Сан-Антонио тоже присутствовал. Перед тем, как провести тест, с бампера автомобиля удалили все отпечатки пальцев, а после окончания эксперимента – проверили. И обнаружили несколько отпечатков маленьких рук и пальцев, как будто маленькие дети сталкивали машину с переезда.
Говорят, правда, что это всего лишь аномалия земного притяжения заставляет автомобиль двигаться. Но никто до сих пор не может объяснить, откуда взялись отпечатки...

История повешенного

Муляж на виселице в парке аттракционов оказывается трупом настоящего преступника. Эта история, предположительно, произошла на самом деле.

В декабре 1976 года группа операторов с киностудии «Юниверсал» прибыла в калифорнийский парк развлечений Нью-Пайк Лонг Бич, чтобы снять эпизод телевизионного шоу «Человек за шесть миллионов долларов». Пока в углу готовили декорации, рабочий передвигал виселицу и у «повешенного» оторвалась рука. Каков же был его ужас, когда, подняв руку, он обнаружил настоящую человеческую кость! Это был не муляж, а труп мужчины!
Тело принадлежало Элмеру Мак-Кёрди, молодому человеку, который в 1911 году ограбил поезд в Оклахоме, в результате чего заполучил 46 долларов и два бочонка виски. Преследователям он объявил, что живым его не возьмут, после чего был застрелен на месте.
Тело Мак-Кёрди было забальзамировано и выставлено на обозрение публики. Провернул это дело какой-то местный предприниматель – за пару монет он демонстрировал тело простому народу. Монетки опускались прямо в широко открытый рот трупа. Позже предприниматель их оттуда забирал и клал в свой карман.
Никто так и не востребовал тело Мак-Кёрди и, как гласит легенда, «предприниматель» в течение многих лет зарабатывал на жизнь с помощью мумии. Устроители городского карнавала хотели купить у него труп, но предприимчивый горожанин отказался, не желая тем самым лишать себя стабильного источника дохода.
В 1915 году объявились два человека и заявили, что Мак-Кёрди – их давно потерянный брат. Они забрали тело, чтобы якобы похоронить его на семейном кладбище. На самом же деле чудесным образом обнаружившиеся братья Мак-Кёрди были устроителями карнавала – таким образом они заполучили труп, о котором мечтали столько лет. Они выставляли Мак-Кёрди по всему Техасу под той же вывеской, которую сочинил бывший хозяин: «Вот бандит, который не сдался!»
Где только с тех пор, по слухам, не появлялось тело Мак-Кёрди – в парке развлечений близ Монт Рашмора, в открытом гробу в музее восковых фигур в Лос-Анджелесе, в нескольких малобюджетных фильмах. До того, как съёмочная группа «Юнивёрсал» обнаружила, что муляж на самом деле является трупом, Мак-Кёрди провисел на аттракционе в Лонг Бич четыре года.
В апреле 1977 года «великий путешественник» Элмер Мак-Кёрди наконец обрёл покой на кладбище Гутри, в Оклахоме. Чтобы убедиться, что на этот раз труп стараниями индустрии развлечений вновь не «восстанет из могилы», медицинский чиновник велел вылить на гроб два кубических ярда цемента и лишь потом закопать. С тех пор Мак-Кёрди больше не видели болтающимся на виселице в парке Нью-Пайк.
Мы не знаем, правдива ли эта история. Мы даже не знаем, был ли в Лонг Бич когда-нибудь парк развлечений с таким названием. Эта история одна из тех, правду о которой мы уже никогда не узнаем...

Труп под кроватью

Молодая пара останавливается в отеле и в скором времени чувствует странный запах, исходящий от кровати. Пожаловавшись менеджеру, они обнаруживают, что между пружинами спрятано мёртвое тело. К сожалению, у этой легенды реальная подоплёка.

Чаще всего действие истории разворачивается в Лас-Вегасе или в штате Невада, в каком-нибудь отдалённом отеле. Появилась она где-то в начале 90-х – тогда, действительно, произошло несколько подобных историй. Под кроватью или в углублении матраса оказывается покойник – таким образом преступник избавляется от тела. В каждом случае его не обнаруживают до того, пока кто-нибудь не почувствует неприятного запаха. Вот несколько примеров:
10 июня 1999 года в Нью-Джерси, Атлантик-Сити, в комнате 112 отеля «Бёрдженди Мотор» было обнаружено практически разложившееся тело 64-летнего мужчины. Пара из Германии провела всю ночь на его останках, мучаясь от неприятного запаха. Труп обнаружили только после того, как они пожаловались на это менеджеру.
В июле 1996 тело женщины было обнаружено под матрасом в отеле в Колорадо. Персонал отеля извлёк его спустя десять дней после смерти, потому что один из гостей пожаловался, что из соседнего номера вот уже неделю, как отвратительно пахнет.
В 1989 году, в Вирджинии, убийца следующим образом избавился от тел двух своих жертв: первую, 27-летнюю женщину он спрятал под полом в мотеле (обнаружили её только в мае), а вторую, 29-летнюю, – под кроватью в отеле «Александрия». Тело пролежало до июня. В первом случае убийца сначала два дня хранил тело под собственной кроватью, а потом перенёс в разлом в полу и прикрыл ковром. Видимо, присутствие покойницы его совершенно не беспокоило, потому что из этого номера в отеле он не выезжал в течение трёх-четырёх недель. Тела обеих девушек были найдены только после того, как на одуряющий запах пожаловались соседи.
В 1988 году в одном из мотелей Нью-Йорка тело оказалось спрятанным в углублении для матраса, это были останки 29-летней женщины. И на этот раз его обнаружили много дней спустя и лишь после жалоб жильцов. По крайней мере, двое человек провели несколько дней в компании трупа, ничего о нём не подозревая, и один отказался оставаться в этой комнате из-за запаха.
В 1995 году Квентин Тарантино использовал эту легенду в своём фильме «Четыре комнаты».

Былички - народные рассказы о нечистой силе,
леших, русалках и домовых

Летуны

Я видела два раза огненные снопы — летунов. Однажды вечером на
гулянье за поселком, когда еще молодой девчонкой была, мы плясали под
гармонь, и вдруг один парень как закричит: «Смотрите! Смотрите! Что
летит!»
Все взглянули на небо и увидели горящий сноп. Он летел к нашему
поселку и рассыпался, разбрасывая искры. Люди говорят, что летуны
знают, куда им надо лететь.

Зап. от Е. Д. Ивановой в д. Ширта Тоншаевского района в 1991 г. Е. В. Зырянова. М. А. Арташина, М. В. Белоус.


Дикой

Первый год войны был. А мне ехать надо было в другую деревню.
Михаил Иванович покойный дал мне лошадь. А Павел Васильевич говорит:
— Езжай осторожней, в Луговке Млит Дикой часто ходит!
Ну, поехал я. Лошадь хорошая была, кликали ее Милка. Ходко она
ехала. Доехали мы до места, и вспомнила я, что тут Млит. Как лошадь
мост пробежала, пересекла, так на дыбы и встала и ноздрями дышит. И
скачками, скачками в левую сторону пошла. Сани снегу полны, а дороги
нет. Ходила - ходила — нет дороги. Давай Иисусу молитву читать!
Тут поглядела я — вижу — мужчина. Так высок и шапка клином. Как
страшен! Это Дикой и был. Опять стала молитву читать. И исчез. И
дорога передо мной оказалась.
Только кобыла пропала. Ну, я домой пошла. Подхожу к деревне, а
лошадь в ограде стоит. Как туда попала, не знаю. А еще год назад я так
же в лесу заблудилась. Дикой у меня дорогу украл—негодный кошкодер.

Зап. от Елизаветы Ивановны Банниковой (1910 г. р.) в д. Бол. Лом Тоншаевского района в 1991 г. М. В. Белоус.


Диконькой

Как от Тананкн па Пиштань идти, там есть место в тайге, где
Диконькой появляется. Он большой, в острой шапке. Людей пугает,
лошадей. Если кого не любит, так в лесу запутает, с дороги
собьет.

Зап. от Зои Ильиничны Подоплеловой (1912—1989) в д. Танайка Шарангского района в 1986 г. Н. В. Морохин

Екшук

Давно дело было. Пошли мы с подружками по бруснику. Костер на
тропинке разожгли, а он никак не разжигается. Старые люди говорили:
Екшук здесь ходит. Если костер и разожжется, то ветер его все равно
разметет. С Екшуком медлить нельзя — надо уходить.
Сейчас-то этого ничего нет. А раньше был мужик—так он понимал это
дело — колдовство. Встречался ему Екшук, так борются они. Если крест
носили, так крест сорвет — сильный, И заблудиться можно было из-за
Екшука. У меня хозяин в лес поехал, а лошадь не везет. Тогда лошадь
перепрягают, хомут задом наперед одевают. У нас тоже раз ездили,
ездили — все дрова вываливали. Не едет лошадь и все, не смогает везти.
Потом перекрестились. А Екшук за-хлопал в ладоши и говорит:
— А,— говорит,— догадались!
Это, говорят, было давно. Теперь этого нет.
Я девчонкой еще была. Летом мы хлеб молотили, а иной раз уходили со
своей полосы за малиной. Вот раз я пошла за малиной на эту полосу.
Сестру звала, а та не хочет. Я обиделась на нее. И по всякому ее ругаю
— чертовкой, сатаной. Собираю малину. И вдруг подул ветер какой-то хо-
лодный. И я уже в ельнике в темном. «Ой, господи!— думаю.—Что же я
делаю? Как же я сестру-то поругала! Что же теперь?»
Это меня Ексюк проучил: он услышал. Тюньга — речка там была. Как
пройти, не видно, куда иду, не пойму. Давай бога просить: что же это я
как Маруську поругала, согрешила. И вдруг выхожу на дорогу большую.
Что за дорога, не знаю. Но дяденька идет. Я ему говорю: «Заблудилась
я. Куда мне идти?» Он объяснил, что это в Изъянку дорога. Идет со
мной. Так и до дому дошла.

Зап. от Марии Яковлевны Малышевой (1915 г. р.) в с. Черномуж Шарангского района в 1991 г. Н. В. Морохин, Д. Г. Павлов, Л. В. Калинина, Н. В. Слепнева.

Килемарская дорога

Раньше мама за покупками ходила, в Шарангу. Это очень далеко через
тайгу, через Килемары, через Роженцово — километров пятьдесят. Вот она
ушла один раз в Шарангу, а Леший решил меня заманить. Из лесу какая-то
старушка незнакомая вышла и говорит мне:
— Мать тебе велит себя на лошади встретить — покупок много.
Мне было двенадцать лет. Запрягать я еще не умела. Кто-то мне
запряг лошадь, вожжи дал — и поезжай. В лесу у меня лошадь
остановилась. А ночь. И Они где - то идут и разговаривают. Далеко
слышно и непонятно, на каком языке. Я подумала — это мать идет, может,
с кем.

Кугу Енг - огромный человек

Ночью зимой в Кувербовской келемети такое делается! Обходишь ее
подальше, как со станции идешь. Раз посмотришь — костер горит, а
возле него фигуры большие колышутся. Или огоньки маленькие, по
келемети летают. А утром там по свежему снегу видали очень большие
следы босых ног. Это Кугу Енг приходит к костру.

Зап. от отказавшейся себя назвать женщины в д. Куверба Тоншаевского района в 1992 г. А. В. Харлов.
— Эви!— по-марийски кричу. И чувствую — это Они. Волосы у меня
поднимаются, по телу мороз! Я же знаю, рассказывают — лошадь выпрягут,
сани забросят на елку. Лошадь стронуть хочу — лошадь не идет. Господи
Иисусе! Помоги! аминь! Аминь! Упряжь крещу, сани, лошадь. Господи,
помоги! А Они лошадь разворачивают, насели на нее, ездить по ней
принялись. Их не видно, лошадь ни с места, а они на ней едут,
изматывают ее. Но, видно, помогла крестная сила — к утру отпустили
они нас.
А мать другой дорогой шла, она меня не звала — дома уж она была.

Зап. от А. Ф. Лапшиной в с. Бол. Поле Воскресенского района в 1990 г. О. В. Жуковская, С. Ю. Камерилова. Н. В. Морохин, А. В. Харлов.

Лесной человек

Вот произошел случай тут с женщиной. В чем-то она провинилась перед
ним, что-то в лесу, наверно, не то делала, не то говорила.
Пошла в лес по грибы с корзиной. А в лесах ее ждал человек. Он ее
подманил к себе, посадил на спину и понес в лес. Ее очень долго
искали. Сутки ее нет, вторые нет, после стали молиться за нее. После
этого, видимо, он ее со спины ссадил и наказал ей не говорить, где
была, не сказывать никому. Люди ее видали, как она выходила к мель-
нице. Вся одежда была рваная, оборванная.
Она долго не говорила, что с ней было. Потом сказала все. И после
этого прожила недолго — померла.

Зап. от Е. Д. Ивановой в д. Ширта Тоншаевского района в 1991 г. Е. В. Зырянова и М. А. Арташина.

Млит

Мой отец лесовщик. Один раз они поехали с бригадой в лес, и у них
там мужик пропал. Они его стали искать. Но в этот день не нашли.
Только как в двух церквях молебен отслужили, нашли его на пне за
тридцать километров от того места, где были с бригадой. Когда его
спросили, что с ним было, он рассказал:
— Где я только не был, где я только не был, и кормили хорошо. Даже
ноги не мочил, хотя через реки и болота шел. Это меня Млит на спине
таскал. Все мне показывал.
Правда, после этого случая он скоро умер.
Я своими глазами Млита видела. Как-то два года назад пошла в Ширту к
сестре. Было это вечером. Иду-иду, и вдруг дорогу потеряла.
Испугалась, стала молитву читать. Когда читала и увидела Млита. Он
мне бородатым показался. Я молитву дочитала и дорогу нашла. А слыхала
я, что Млит далеко уносит и уводит.

Зап. от Пелагеи Петровны Веселовой (1917 г. р.) в д. Бол. Лом Тоншаевского района в 1991 г. М. В. Белоус.

Не показывай пальцем на Луну

Раньше одна девушка вышла было за водой и сказала другой девушке: «Вот
и Луна показалась!» Другая ей сказала: «Не показывай пальцем: Луна
может притянуть к себе».
А Луна это видела и подняла эту девушку к себе.

Зап. от 3. Ф. Маяковой (1929 г. д.) в с. Бол. Селки Тоншаевского района и 1966 г. Ф. И. Айплатов.

Неведомая сила

Работал я как-то на лесоповале на реке Юронге. Летом лес сплавляли,
а осенью пошел деньги за работу получать. А темнеет рано осенью-то. С
деньгами боязно возвращать-ся лесом, но иду. Вдруг сзади — шум, звон.
Оглянулся — тройка как барская, серая, в яблоках скачет. На облучке
мужик, в повозке — две женщины. Смеются, шутят. Просил я их с собой
взять, подвезти, но не взяли. Говорят — только до Кузьменок едут. Когда я дошел до Кузьменок, опросил, пролетала ли здесь тройка такая.
Но никто не видел. А потом я узнал — в тот самый вечер у одного мужика
дочь задавилась. Это были черти-дьяволы — они за ней ехали.

Зап. от Якова Трофимовича Сергеева (1910 г. р.) в д. Нестерино Воскресенского района в 1990 г. О. Н. Ляпаева.

Нечистая сила

Рассказывают, черти являются к тем, кто тоскует. Виг к одной бабе
мужик ходил, а он чертом оказался! Затаскал, затерзал однажды женщину
до смерти и исчез.
А вот бывает, что домовые заводятся в избах. А хозяева даже не
подозревают, что в доме он есть. А вот если часы тикают, а часов нет в
доме, то это верно — домовой завелся.
А в воде черти водяные живут. Они страшные — длинные волосы, длинная
рубаха, и детей к себе домой заманивают.

Зап. от Веры Анисимовны Лопатиной (1923 г. р.) в д. Бол. Юронга Воскресенского района. Н. В. Слепнева и О. Н. Ляпаева.

Нечистая сила(2)

Власть нечистой силы проявлялась и в некоторых поверьях о
"чертятниках" (людях,, связанных с чертом), способных совершить порчу
людей, награждая их болезнями, припад-ками, тоской – порчей, как
называлось это обобщенно.
Сами чертятники, а порой оборотни попадали иногда впросак.
Существовало поверье, что в ясный безветренный день появление
небольшого вихря. вроде карликового песчаного смерча, было проделкой
чертятника. Бросив в центр этого вихря с соответствующей молитвой нож
или вилку, можно было услышать стон или увидеть капли крови от
пострадавшего чертятника, незримо находившегося в вихре.
Пожалуй, по количеству всех этих легенд, поверий Павлово не
отставало от гоголевской Диканьки.

Записала от Мулиховы Александры Ивановны в г. Павлове

Оборотень

Вот одна рассказывала. Сын у нее оборотнем сделался. Превратиться
мог в кого угодно: в зверя, в птицу, в волка, в зайца. Она раз пошла
куда-то, а заней кошка бежит, бежит за ней. Так всю дорогу и
обратно. Пришла, взяла ножницы, и остригла ухо кошке-то.
На следующий день смотрит — сын не поднимается с кровати, захворал.
Она посмотрела, а ухо у него нарушено.
Так и сделался он у ней колдуном.
Они колдуны-то, говорят, умирать не могут. Силу и колдовство свое
отдать должны. А умирают они, только когда охлупень снимают с крыши.

Зап. от Наталии Григорьевны Пуртовой (1930 г. р.) в д. Керганы Шарангского района в 1991 г. И. Г. Фирова.

Огненный сноп


В воину это было со мной, я еще мальчишкой был. Гуляли мы как-то
вечером часов в одиннадцать. Направился домой. Смотрю — на дороге два
огня движутся. «Ну, - думаю, кто-то фары зажег».
Тут один огонь пошел прямо на меня. Я — бежать. Далеко убежал а он
как огненный сноп — такой, огненным змеем у нас его зовут за полметра
от меня повернул и в другую сторону пошел. Тут склад был деревянный.
Так вот на склад. Я думаю: «Сейчас вспыхнет!»
А он дальше пошел прямо на келеметище. Вот на горе у нас оно,
Келемет — вроде — лешего, а это его место.
Молодой тогда был, сейчас бы не побежал, остановил-ся. Говорят, змей
на человека не пойдет, а дойдет до че-ловека — рассыпется золотом.
А куда второй огонь делся, я не видел.

Зап. от Егора Егоровича Архипова (1931 г. р.) в д. Ромачи Тоншаевского района в 1990 г. Т. В. Михайлова и Т. Е. Аксенова.

Огненный сноп(2)

Когда помрет муж или ребеночек, хозяйке кажется, что леший к ней
летает. Прилетит как огненный сноп, как самолет, влетит в трубу дома.
Вот к мужу моему второму жена покойница все ходила, ночью казалось
приходила к нему. Ночью сплю и слышу, как он заматерился. Оказыва-
ется, Леконида к нему прилетела и снегу за шиворот положила. Муж
схватил костыль и в нее кинул. С тех пор не появлялась. Я один случай
сама видела. Отец у нас учителем был и приходил домой поздно. Мама
скучала, в окно смотрела и мы-то смотрели. Мне было девять лет, брату—
пять. Вот как раз соседа убили четыре года назад. Вдовушка осталась с
одними детьми. Говорят—прилетал к тетке Дарье кто-то в образе мужа.
Она боялась — никому не говорила. Вот вечером темненько было, смотрим
в окно. Мама спрашивает: «Гера, видишь?»
С северной стороны огненный сноп влетел в трубу. Перетянутый-то
чисто сноп. И прямо в трубу. А уж как вылетел-то, не знаю.

Зап. от Ф. Я. Носковой в д. Пеньки Тоншаевского района в 1991 г. О. Н. Ляпаева и Е. В. Зырянова.

О домовом

Случается, когда к женщине приходит домовой в образе человека. Это
бывает, когда женщина тоскует по умерше-му мужу или ребенку. Домовой
сначала заманит ее, потом высушит, тоску наведет, и женщина быстро
умирает. Как только люди замечают эту женщину, что домовой ее посе-
щает, они ее предостерегают от этого, молятся за нее. А сама женщина,
чтобы уберечься от злых намерений домо-вого, когда ложится спать,
натыкает иголок по краям кро-вати или положит с боков кровати детей.
Домовой придет, уколется, затем хлопнет дверью — и только изба
дрогнет.
Домовой в подполье живет. Его никто не видел, живет невидимкой. Идет
бывало, когда спишь, и душить начина-ет. К плохому человеку холодным
обернется, к хорошему — теплым. Спросит человек:
— К худу или к добру?
— К худу, к худу, к худу! — скажет.
Закрываю однажды двери на ночь — ворота, задвижки, защелки. Лежим в
пологе, вдруг слышим громко так— «топ-топ» слышится во дворе. Потом
шаги по лестнице... Гремят, падают замки. «Что за черт?»— думаю. И
страшно, и интересно. Нюра за плечо трясет: «Что двери не закрыл?» —
«Да закрыл!»—говорю. Встал, вышел в сени—никого нет и все запоры на
месте. Вернулся. Опять — 'топ-топ!» Вот у двери завозился, вот защелка
упала, дверь открылась... Вот по комнате уже ослышится «топ-топ».
Боязно — не показываюсь.
Пошуршал еще в доме и затих.

Зап. от Елены Даниловны Ивановой (1929 г. р.) в д. Ширта Тоншаевского района в 1991 г. Е. В. Зырянова и М. А. Арташина.


О чертях

1.Раньше чертей много было. У нас в бане нельзя было мыться третьей
партией. Там черти поджидают. У нас тетка пошла мыться третьей
партией, так ее черти живьем сожгли.
2.Ночью трактористы боятся пахать. На многих полях ночью черти пашут.
Их называют. Уди Каящ (Плохое Ви-дение), а чертями нельзя называть.
Беду накличешь.

1. Зап. от Екатерины Афанасьевны Краевой (1973 г. р.) в с. Старые Краи Тонкинского района в 1991 г. О. Н. Ляпаева, Л. В. Калинина и Н. М. Самхарадзе. 2. Зап. от Геннадия Михайловича Краева (1966 г. р.) в с. Старые Краи Тонкинского района в 1991 г. О. Н. Л

Порт Оза - хозяин дома

В каждом доме живет какой-то хозяин. Он не добрый, не злой, иногда
помогает, иногда мешает, даже задушить может. Его называют Порт-Оза
или Оза-Потя — так его на-зывали. Живет он под печкой. Когда спишь, он
стучит, ходит, бегает.

Зап. в с. Бол. Ошкаты Тоншаевского района от В. В. Теркина в 1991 г. Н. В. Морохин и Д. Г. Павлов.

Почтальон и леший

Раз ночью шел почтальон через лес. Вдруг рядом человек появился и
говорит:
— Давай, с тобой выпьем!
— Не хочу.
— Да по сто грамм всего!
— Ну давай!
Взял стопочку, перекрестился, а человек-то пропал.

Зап. от Е. А. Краевой в д. Ст. Краи Тонкинского района в 1991 г. О. Н. Ляпаева и Л. В. Калинина.

Про лешего

Про лешего слышала. Живет у нас в деревне Лиза Бан-никова. Вот с ней
и произошла страшная история. Летом собрались девчата за грибами,
пошли. Разбрелись, кто куда. А Лизка отстала от нас и тем временем
была на поля-не. Вот тут-то ее леший у самой опушки и утащил.
Она потом сама рассказывала. Как он отпустил ее, дол-го ходила, куда
шла, сама не знала. Испугалась, потеряла корзину, искать ее стала.
Даже через болото переходила. Леший ее крутил. А под вечер ей плохо
стало. Говорила, сильно к земле ее давило. Ближе к ночи примостилась у
дерева в лесу. Где потом была, она и не знала. Как рассвело, очнулась
и стала искать дорогу. А как выходила из лесу, ее подобрал трактор,
который проходил по дороге. После этого случая она долго болела.

Зап. от Е. Ф. Ивановой в д. Ширта Тоншаевского района в 1991 г. Е. В. Зырянова, М. А. Арташина и М. В. Белоус.

Русалка на ветвях сидит

Еще с древности люди селились по берегам рек. Поэтому существует
много легенд и преданий о жителях подводного царства. Вот, например,
легенда о русалках.
Люди сказывали, что летом, от Троицы до Петрова дня, русалки вылазят
из воды на берег. Они странствуют по берегам рек в поисках женихов. В
основном залазят на деревья, прячутся в листве и поджидают одиноких
путников. Они останавливали их, завлекали красой своей, речами
сладкими. А затем спускались с деревьев и защекачивали "любимого" до
смерти, а потом уволакивали его в речку.
Чтобы уберечься от русалочьих колдовских чар, мужики носили с собой
пучки полыни, собранные в субботу накануне Троицы. В Троицкую неделю
или, как ее называют в народе, Русалочью утопленницы выходят на берег
и водят хороводы, купаются в реке, плещутся при луне, качаются на
ветвях деревьев.
Не знаю, правда, не знаю, нет ли, но так люди сказывают.

Записал от Быдреевской Ирины Ивановны, в г.Семенове в 2000 г. Игнатова

Суртан

Еще в 1924 году мой дед Кузьма Егорович Маяков рассказывал: Стояла
огромная липа, потом она повалилась, сейчас от нее остался лишь пень.
Люди приходили к этой липе и оставляли на специальной для этого
тарелке деньги. Перед восходом солнца каждый раз старик Суртан с
огромной бородой брал эту тарелку и тряс так, что вокруг слышался
звон монет. Этот звон монет и тарелки доходил до нашей деревни. Все
слышно было. Мы, маленькие еще, пугались. Суртан жил в этой самой
липе. У него была тропка от этой липы до леса. Ходить по этой тропинке
боялись. Даже лошади не ходили по этой тропе: пугались. Они вставали
на задние ноги, так упирались. Даже близко подходить к этой тропинке
боялись. Там мог ходить только Суртан. Он был марийским богом, вроде
Иисуса Христа. Мой дед очень верил и ходил к этой липе. На моление
можно было брать свою жену, а другим женщинам, детям ходить туда
запрещалось. За это наказывали как следует.

Зап. от К. Д. Маякова (1912 г. р.) в с. Б. Селки Тоншаевского района в 1961 г. В. А. Акцорин.

Тайна дома № 25 по улице Шмидта

Многие истории были связаны с нахождением кладов (заветная мечта
бедноты). Признаки нахождения кладов выражались появлением животных
желтоватого цвета (сходство с цветом золота).
Например, в доме №25 по улице Шмидта появлялась желтая курица, на
чердаке этого дома. Время появления было временем суток между
полуночью и часами выхода солнца. Чаще всего такие явления наблюдались
в летний период. Для взятия клада надо было знать определенный набор
молитв и заклинаний вроде: "Аминь. Рассыпься". По произнесении нужных
слов появившаяся фигура рассыпалась набором золотых монет. Однако за
жизнь, прожитую мной и моими предками трех известных до меня
поколений, ни перед кем появившиеся клады не рассыпались.

Записала от Мулиховы Александры Ивановны в г. Павлове

Ташман

Про лешего у нас рассказывали, что он водил по лесу людей и плутал.
А являлся он в виде обычного мужика. Выйдет из-за дерева и идет
навстречу. Кто в лес зашел, радуется — вот, дорогу покажут. Он и
покажет, только не в ту сторону. Так и путались. И говорили — Лесной
повел.
Марийцы звали его «Ташман», Русские - «Некошной», «Дитятко».

Зап. от В. С. Ложкина в р. п. Тоншаево и 1990 г. Н. В. Морохин и Д. Г. Павлов

Тропка домового

Как-то я пошла в Кузнец в гости. Там мне одна жен-щина рассказывала.
Болела как-то сваха Паша. И вот когда она спала, у печи начала
кричать. Все кричит, а говорить не говорит. Потом проснулась, я
спрашиваю:
— Сваха Паша, что с тобой сделалось?
— Душит меня кто-то, - говорит она,
Потом мне сказали, что это домовой — Пёрт-Оза давил ее оттого, что
она легла на его домовую тропку.

Зап. от Татьяны Михайловны Сусло-вой (1909 г. р.) в д. Изъянка Воскресенского района в 1990 г. Н. В. Слепнева и О. Н. Ляпаева.

Фетистовое чудо

Ездил татарин по деревням, сукно продавал. Дело это в тридцатых
годах было. Заехал он в Большое Поле, В угловом доме у почты
попросился переночевать. Утром встал - нет одного мотка. Он у хозяина
спрашивает:
— Зачем взял? Отдавай! Если надо, по-хорошему могу тебе моток дать.
Только красть не надо.
- Хозяин — знать не знаю.
— Ну, смотри, намаешься после,— сказал и уехал татарин.
А в доме нечисто стало. Утром хозяева выходят — корова на овине
стоит. Посуда со стола падает, бьется. Две дочки у хозяина было. Вот
одну он любил, другуюто нет. То в хлеве с сеном на вертушку запрет, то
на нее что уронит. А той, что любил, еще хуже приходилось: Он ее
обнимал все.
Уж хозяин попа пригласил — святить дом. Поп освятил.
— Все,— говорит,— теперь не будет ничего! Хозяин рад, попу обед
поставил. Первое съели, второе съели. Поп говорит:
— Вот что творит святой истинный крест!
А тут третье — чашка с овсяным киселем как поднимется. Да кисель-то
прямо попу в бороду! Поп аж заматерился. И бежать!
И так их целый год мучило.
А через год татарин этот тут снова появился. Приехал зимой на санях.
Хозяева его увидели, побежали к нему, каяться стали.
— Ладно,— говорит татарин,— учту. Из саней взял он тулуп. Пошел в дом,
распахнул тулуп этот.
— Ладно, погостил — поехали в другое место. Дотащил тулуп до санок,
бросил его туда — они аж скрипнули — так тяжело. И уехал. А чудеса в
Фестистовском доме на этом кончились.
Вот что могу еще сказать. С тех пор в Большом Поле случая не было,
чтобы кто-то что-либо украл. И замков не держат, и двери все настежь.
Но ни у кого ничего не пропадало.

Зап. от Евгения Петровича Воронина (1957 г. р.) в с. Бол. Поле Воскресенского района в 1990г. Н. В. Морохин.

Солдат и покойник колдун

Шел солдатик со службы. Время было осенное. Он дошел до одной деревни и
попросился у мужичка ночевать. “Эй, хозяин, дома ли?”—“На что, служивой?” —
“Пусти ночевать прохожего солдата!” — “Милости просим!”
Солдат пришел в избу; хозяин чаем напоил его, ужиной накормил; солдат и
говорит: “А что ж, хозяин, где бы мне портянки посушить?” — “У меня сегодня
топлена баня и, наверно, там тепло”.
Пришли в баню. Баня была белая, с печкой. Солдат разул портянки, постлал на
печку и говорит: “А что ж, хозяин, я, пожалуй, здесь и ночую: здесь так
тепло и так хорошо!”—“Дак что ж, служивой, пускай! Ночуйте!”
Солдат сказал: “Вот что, хозяин! Я люблю утром ходить по
холоду. И, чтобы не тревожить вас, можно уйти не спрося завтра утром?” —
“Что ж, служивой, с Богом! Кто вас будет держать? Вот я тебе ставлю фонарь,
чтобы вам ловчее было собраться в дорогу!” Хозяин ушел, а солдат остался:
закурил табачку, погасил свечу и лег спать.
Ночью пробуждается и думает себе: “Кабы у меня портянки не сгорели на
печке?” Засветил свечу, снял портянки—они уже были сухие — и слышит: кто-то
шабарчит за печкой.
Стал осматриваться солдат кругом: никого нигде не видно. Заглянул и в
печку—и там никого нет. Посмотрел в кожух: тут весится человек кверху ногам
— весь закоптелой.
Испугался солдат, схватил свои сапоги и шинель, выскочил из бани и давай
бежать в другую деревню. Не покойника он испугался, а думал, что этот хозяин
бьет прохожих и вешает в печку и в кожухи. Он думает, что сейчас прибежит и
его зарежут.
Добежал до деревни. В крайнем дому увидел огонек. Ворота были не заперты.
Солдат прибежал прямо в избу и залез на печку. Хозяин увидел: “Что такое?
Прибежал солдат босиком и шинель тащит под пазухой”. И стал спрашивать:
“Что, служивой? Что случилось с тобой?” А солдат не может слова сказать.
Хозяин принес водки, подал солдату и опять стал спрашивать. Тогда только
солдат сказал: “Я ночевал в соседней деревне, в крайнем дому у богатого
мужика в бане; а у него в кожухе повешен человек кверху ногам и коптеет.
Должно быть, он нашего брата — прохожих-то — и вешает в кожух!”
Молодой хозяин подумал и сказал: “Это непременно мой отец: он потерялся
летом; сколько мы искали и нигде не могли найти его. Он служил лесным
объездчиком. Пойдем, служивой, посмотрим!” — “Мне что? пойдем!”
Когда пришли в баню, заглянули в кожух,— и молодой мужичок узнал своего
отца. Тогда собрались они с солдатом и пошли к хозяину в избу.
Только переступили порог, хозяин испугался и задрожал. Л молодой человек и
говорит ему: “Злодей! Ты убил моего отца! Мало того, что ты его убил, ты
повесил его в кожух и коптишь! •Лучше бы ты зарыл куда-нибудь его в
землю!”—“Помилуйте, молодой человек,— сказал хозяин,— я несколько раз его
зарывал, но он не дает мне покою ни днем ни ночью, пока не повешу в кожух,
каждую ночь и каждой день он ко мне ходил!.. Вот что, молодой человек! Ведь
мертвого тебе не воскресить, а меня ты укалишь хотя в каторжны работы. Давай
помиримся!”
“А сколько ты дашь?”—спросил молодой человек. “Сколько возьмешь?” — “Тысячу
рублей”. Хозяин отпер шкатулку, отсчитал десять сотенных и подает молодому
человеку. Тот взял деньги.
А солдат и говорит: “А что, вы разве заодно бьете людей?! Сейчас донесу
полиции! Я вас обоих укалю. Острогу мало будет!” Тогда сказал хозяин: “Эх,
служивой, твое дело — сторона! Возьми сколько-нибудь и поди с Богом”.—
“Триста рублей!”—сказал солдат. Хозяин отсчитал и спросил: “Сколько
возьмешь, служивой, похоронить того покойника?” — “Сто рублей да лошадь с
телегой”. Хозяин дал.
Добыли покойника из кожуху, сделали гроб; у солдата находилась запасная
такая шинель; нарядили в нее покойника, положили в гроб; солдат сел и
поехал. Это все было сделано еще до свету — никто не видал.
Село было от той деревни верст десять, в волоку на большой дороге. Приезжает
солдат в село, приходит к священнику и говорит: “Вот я привез покойника—в
дороге товарищ помер,— нужно его похоронить”. За похороны с него взяли:
священник пятьдесят, дьякон тридцать да псаломщик двадцать рублей; у него и
осталась в барышах только одна лошадь.
Когда похоронили, солдат продал лошадь с телегой, а в селе том был кабак.
Зашел в кабачок и давай пировать. Денег много, и деньги легки, что не
пировать? Пировал он несколько дней. Сколько пропил, остатки потерял.
Просыпается в один прекрасной день,—у него в кармане ни копейки; голова
трещит, а выпить не на что. Пошел солдат по дороге и думает про себя: “Что
мне теперь делать?” И услышал позади себя глухой гробовой голос. Оглянулся
назад и увидел:за ним бежит тот самой покойник, которого он хоронил.
“Эх, служивой, дожидай!”—“Ты кто такой?.. Да ведь я тебя похоронил!”
Усмехнулся покойник и говорит: “Я ведь был сильный еретник! Я могу ходить и
после погребенья”.— “Ну, тогда пойдем вместе — двоим ведь будет веселее”.
Прошли они несколько верст, стало темнеть; еретник и говорит: “Что ж,
служивой, где бы нам ночевать?” — “Мне все равно,—хотя там, хотя здесь!”
Еретник говорит: “Пойдем в сторону; невдалеке здесь есть дом, и мы тут
ночуем”.
Пришли. В дому была одна старуха. Еретник и учит солдата:
“Ты поступай смелее! Ничего тебе не будет—я помогу тебе!” Солдат и говорит
старухе: “Старуха, собирай на стол!” Старуха собрала на стол и принесла, что
у нее было. Солдат сколь ест, а еретник вшестеро больше. “Счё же ты,
солдатушко, ровно за шестерых один ешь!”—“Да, бабушка, проголодаешься, тогда
поешь и за шестерых!” Поужинали. Солдат улез на печку спать;еретник подле
него.
Немного прошло времени, вдруг сделался на дворе страшной шум. На двор
въехало пять человек; то были разбойники. Приходят в избу и говорят:
“Старуха, собирай на стол!”— “У меня есть какой-то солдатушко, так чуть не
все у нас съел!” — “Погоди, поужинаем, тогда мы над этим солдатом
потешимся!.. Эй, служивой, поди сюда!”
Солдат слезает с печки, а еретник у него за крыльцам тут и торчит. Хозяин
наливает стакан водки и подает солдату. Солдат принял, посмотрел, а в
стакане очутилась человеческая кровь. А еретник ему и шепчет: “Выпей,
солдат! Не твой грех! Все равно!” Солдат выпил.
Хозяин берет нож, встает из-за стола, хотел солдата зарезать. Как еретник
тарарахнет, полетели только первой да другой, и всех разбойников прибил.
Забрали они у них все деньги, пошли с ночлега.
Вышли на большую дорогу—уже рассветало. Еретник говорит: “Давай, служивой,
делить теперь деньги!”—“Мне что!” Вывалили. Солдат расклад в две кучки:
“Одна тебе, другая мне,—любую бери!” Еретник взял одну: “Эта моя; я ее отдаю
тебе за то, что ты меня похоронил! А то я бы и тепере коптел еще в кожухе”.
Скрылся.
Воротился солдат в село и давай пировать. Коротко ли, долго ли пировал,
пропил все деньги и стал просить у одного мужичка: “Дай пять копеек!”
Отказал. “Когда у меня были деньги, все были пьяны!.. Дай-ко пойду к
еретнику”. Приходит на кладбище, а могилу и позабыл. Похаживат; натыкался на
одну могилу, в которой была дыра. “Э, он ушел опять куда нибудь, бездельник,
не сидится дома-то! Я подожду!” Сел и дожидает. Около двенадцати часов ночи
увидел: бежит к нему еретник,— но только не тот, которого он хоронял.
“Убирайсь с места, а то я тебя съем!”—“У меня тесак есть!” Заскрежетал
зубами. “Скажи, куда ходил, уберусь!”—“Заколдовал жениха и невесту, они
теперь стоят статуями”. — “Скажи, чем их лечить,— пущу!”—“Отсеки от моего
савана лоскуток, сожги, пепел отпусти в воду, сбрызни этой водой три раза,
потом напой — и они будут опять как прежде”.
Солдат убрался. Еретник полез, а солдат целую полу отчиклечил от его савана.
Потом солдат вылечил жениха и невесту и получил за это большие деньги.

Беглый солдат и чёрт

Отпросился солдат в отпуск, собрался и пошел в поход. Шел, шел, не видать нигде воды, чем бы ему сухарики помочить да на пути на дороге закусить, а в брюхе давно пусто. Нечего делать — потащился дальше; глядь — бежит ручеек, подошел к этому ручейку, достал из ранца три сухаря и положил в воду. Да была еще у солдата скрипка; в досужее время он на ней разные песни играл, скуку
разгонял. Вот сел солдат у ручья, взял скрипку и давай наигрывать. Вдруг откуда ни возьмись — приходит к нему нечистый в виде старца, с книгою в руках.
— Здравствуй, господин служба!
— Здорово, добрый человек!
Черт аж поморщился, как солдат обозвал его добрым человеком.
— Послушай, дружище, поменяемся: я отдам тебе свою книгу, а ты мне скрипку.
— Эх, старый, на что мне твоя книжка? Я хоть десять лет прослужил государю, а грамотным никогда не бывал; прежде не знал, а теперь и учиться поздно!
— Ничего, служивый! У меня такая книга — кто ни посмотрит, всякий прочитать сумеет!
— А ну дай — попробую!
Развернул солдат книжку и начал читать, словно с малых лет навык грамоте, обрадовался и тотчас же променял свою скрипку. Нечистый взял скрипку, начал смычком водить, а дело не клеится — нет в его игре никакого ладу.
— Слушай, брат,— говорит он солдату,— оставайся-ка у меня в гостях дня на три да поучи на скрипке играть; спасибо тебе скажу!
— Нет, старик,— отвечает солдат,— мне надо на родину, а за три дня я далеко уйду.
— Пожалуйста, служивый, коли останешься да научишь на скрипке играть, я тебя в один день домой доставлю — на почтовой тройке довезу.
Солдат сидит в раздумье: оставаться или нет? И вынимает он сухари из ручья — хочет закусывать.
— Эх, брат служивый,— говорит нечистый,— плохая твоя еда; покушай-ка моей!
Развязал мешок и достал белого хлеба, жареной говядины, водки и всяких заедков: ешь — не хочу!
Солдат наелся-напился и согласился остаться у того незнакомого старика и поучить его на скрипке играть. Погостил у него три дня и просится домой; черт выводит его из своих хором — перед крыльцом стоит тройка добрых коней.
— Садись, служивый! Мигом довезу.
Солдат сел с чертом в повозку; как подхватили их лошади, как понесли — только версты в глазах мелькают! Духом довезли.
— А что, узнаешь эту деревню? — спрашивает нечистый.
— Как же не узнать!—отвечает солдат.— Ведь в этой деревне я родился и вырос.
— Ну, прощай!
Солдат слез с повозки, пришел к сродственникам, стал с ними здороваться да про себя рассказывать, когда его и на сколько из полку отпустили. Показалось ему, что пробыл он у нечистого в гостях всего-навсего три дня, а на самом деле пробыл у него три года; срок отпуску давным-давно кончился, а в полку, чай, в бегах его считают.
Оробел солдат, не знает, что и делать ему! И гульба на ум нейдет! Вышел за околицу и думает: «Куда теперь деваться? Коли • в полк идти — так там сквозь строй загоняют. Эх, нечистый, славно ты подшутил надо мною». Только вымолвил это слово, а нечистый тут как тут.
— Не кручинься, служивый! Оставайся со мной — ведь у вас в полку житье незавидное, сухарями кормят да палками бьют, а я тебя счастливым сделаю... Хочешь, купцом сделаю?
— Вот это ладно: купцы хорошо живут, дай и я попробую счастья!
Нечистый сделал его купцом, дал ему в столичном городе большую лавку с разными дорогими товарами и говорит:
— Теперь, брат, прощай! Я уйду от тебя за тридевять земель, в тридесятое государство; у тамошнего короля есть прекрасная дочь Марья-королевна; стану ее всячески мучить!
Живет наш купец, ни о чем не тужит; счастье само так и валит на двор; в торговле такая ему задача, что лучше требовать нельзя! Стали ему другие купцы завидовать. «Давайте-ка,— говорят,— его спросим: что он за человек, и откуда приехал, и может ли торг вести? Ведь он у нас всю торговлю отбил — чтоб ему пусто было!» Пришли к нему, стали допрашивать, а он отвечает им:
— Братцы вы мои! Теперь у меня дел подошло много, некогда с вами потолковать; приходите завтра—всё узнаете.
Купцы разошлись по домам; а солдат думает, что ему делать? Как ответ давать? Думал, думал и решил-
ся бросить свою лавку и уйти ночью из города. Вот забрал он все деньги, какие налицо были, и пошел в тридесятое государство.
Шел, шел и приходит на заставу.
— Что за человек? — спрашивает его часовой. Он отвечает:
— Я лекарь; иду в ваше царство, потому что у вашего короля дочь больна; хочу ее вылечить.
Часовой доложил про то придворным, придворные довели до самого короля, Король призвал солдата:
— Коли ты вылечишь мою дочь, отдам ее за тебя замуж.
— Ваше величество, прикажите мне дать три колоды карт, три бутылки вина сладкого да три бутылки спирту горячего, три фунта орехов, три фунта свинцовых пуль да три пучка свеч воску ярого.
— Хорошо, все будет готово!
Солдат дождался вечера, купил себе скрипку и пошел к королевне; зажег в ее горницах свечи, начал пить-гулять, на скрипочке играть.
В полночь приходит нечистый, услыхал музыку и бросился к солдату:
— Здравствуй, брат!
— Здорово!
— Что ты пьешь?
— Квасок потягиваю.
— Дай-ка мне!
— Изволь! —и поднес ему полный стакан горячего спирту; черт выпил — и глаза под лоб закатил:
— Эх, крепко забирает! Дай-ка закусить чем-нибудь.
— Вот орехи, бери да закусывай! —говорит солдат, а сам свинцовые пули подсовывает. Черт грыз, грыз, только зубы поломал. Стали они в карты играть; пока то да се — время ушло, петухи закричали, и нечистый пропал. Спрашивает король королевну:
— Каково ночь спала?
— Слава богу, спокойно!
И другая ночь так же прошла; а к третьей ночи просит солдат короля:
— Ваше величество! Прикажите в пятьдесят пуд клещи сковать да сделать три прута медных, три прута железных и три оловянных.
— Хорошо, все будет сделано!
В глухую полночь является нечистый.
— Здравствуй, служивый! Я опять к тебе погулять пришел.
— Здравствуй! Кто не рад веселому товарищу! Начали пить-гулять. Нечистый увидел клещи и
спрашивает:
— А это что такое?
— Да, вишь, король взял меня в свою службу да заставил музыкантов на скрипке учить; а у них у всех пальцы-то кривые — не лучше твоих, надо в клещах выправлять.
— Ах, братец,— стал просить нечистый,— нельзя ли и мне выправить пальцы? А то до сей поры не умею на скрипке играть.
— Отчего нельзя? Клади сюда пальцы.
Черт вложил обе руки в клещи; солдат прижал их, стиснул, потом схватил прутья и давай его потчевать; бьет да приговаривает: «Вот тебе купечество!» Черт молит, черт просит:
— Отпусти, пожалуй! За тридцать верст не подойду к дворцу.
А он знай бичует. Прыгал, прыгал черт, вертелся, вертелся, насилу вырвался и говорит солдату:
— Хоть ты и женишься на королевне, а моих рук не уйдешь! Только отъедешь за тридцать верст от города — сейчас захвачу тебя!
Сказал и исчез.
Вот женился солдат на королевне и жил с нею в любви и согласии; а спустя несколько лет помер король, и он стал управлять всем царством. В одно время вышел новый король с своею женою в сад погулять.
— Ах, какой славный сад!—говорит он.
— Это что за сад! —-отвечает королева.— Есть у нас за городом другой сад, верст тридцать отсюда, вот там есть на что полюбоваться!
Король собрался и поехал туда с королевою; только вылез он из коляски, а нечистый навстречу:
— Ты зачем? Разве забыл, что тебе сказано! Ну, брат, сам виноват, теперь из моих лап не вырвешься.
— Что делать! Видно, такова судьба моя! Позволь хоть с молодой женой проститься.
— Прощайся, да поскорей!..


"Народные русские сказки" из сборника А. Н. Афанасьева

Леший


Одна поповна, не спросясь ни отца, ни матери, пошла в лес гулять и пропала без вести. Прошло три года. В этом самом селе, где жили ее родители, был смелый охотник: каждый божий день ходил с собакой да с ружьем по дремучим лесам. Раз идет он по лесу; вдруг собака его залаяла, и песья шерсть на ней щетиною встала. Смотрит охотник, а перед ним на лесной тропинке лежит колода, на колоде мужик сидит, лапоть ковыряет; подковырнет лапоть, да на месяц и погрозит:
— Свети, свети, ясен месяц!
Дивно стало охотнику; отчего так, думает, собою мужик — еще молодец, а волосом как лунь сед? Только подумал это, а он словно мысль его угадал:
— Оттого,— говорит,— я и сед, что чертов дед!
Тут охотник и смекнул, что перед ним не простой мужик, а леший; нацелился ружьем — бац! —и угодил ему в самое брюхо. Леший застонал, повалился было через колоду, да тотчас же привстал и потащился в чащу. Следом за ним побежала собака, а за собакою охотник пошел.
Шел, шел и добрел до горы; в той горе расщелина, в расщелине избушка стоит. Входит в избушку, смотрит: леший на лавке валяется — совсем издох, а возле него сидит девица да горько плачет:
— Кто теперь меня поить-кормить будет!
— Здравствуй, красная девица,— говорит ей охотник,— скажи, чья ты и откудова?
— Ах, добрый молодец! Я и сама не ведаю, словно я и вольного света не видала и отца с матерью не знавала.
— Ну, собирайся скорей! Я тебя выведу на святую Русь.
Взял ее с собою и повел из лесу; идет да по деревьям все метки кладет. А эта девица была лешим унесена, прожила у него целые три года, вся-то обносилась, оборвалась — как есть совсем голая! А стыда не ведает.
Пришли в село; охотник стал выспрашивать: не пропадала ли у кого девка? Выискался поп.
— Это,— говорит,— моя дочка! Прибежала попадья:
— Дитятко ты мое милое! Где ты была столько времени? Ни чаяла тебя и видеть больше!
А дочь смотрит, только глазами хлопает—ничего не понимает; да уж после стала помаленьку приходить в себя...
Поп с попадьей выдали ее замуж, за того охотника и наградили его всяким добром. Стали было искать избушку, в которой она проживала у лешего; долго плутали по лесу, только не нашли.